Жанр: Электронное издание
Valeri-p1
...на что я способен, — это изыскивать то, что
диктует на¤сущная моя потребность. Я — жалкий Робинзон на ост¤рове плоти и
духа, который со всех сторон омывает не¤ведомое, и я наскоро сколачиваю себе
инструменты и навыки. Иногда я ликую оттого, что так нищ и так не¤достоин
сокровищ накопленных знаний. Я нищ, но я царь; разумеется, как и Робинзон, я
царствую над сво¤ими же внутренними обезьянами и попугаями, но ведь царствую
все-таки... Я и впрямь полагаю, что отцы на¤ши читали сверх меры и что наш
мозг состоит из серой книжной массы...
Но возвращаюсь к своей вопрошательнице, с которой расстался на миг в
некой точке бегущего времени. Эта безликая женщина, знакомая мне лишь по
аромату ее бумаги (и этот острый аромат вызывает у меня при¤вкус тошноты),
заставляет меня вдобавок, с настойчи¤востью поразительной, высказываться о
мифах и об их науке, которые я непременно должен ей толковать, но о которых
я знаю не больше того, что "i"хочу."/i" Понять не могу, зачем они ей.
Если бы, чистый и мудрый мой друг, я имел дело с вами, если бы
любознательность ваша попыталась расшевелить мою леность, ничего, кроме
шуток на эту тему, двусмысленных или же просто ребячливых, вы от меня не
добились бы. В отношениях между людьми, ко¤торые знают друг друга насквозь,
— как знаем, увы, мы с вами, — существенна лишь эта тайная связь двух
на¤тур; слова в счет не идут, поступки — ничто...
Но раз уж, милый друг, я решился ответить этой благоухающей незнакомке,
— и одному богу известно, почему я ответил ей, какие смутные упования,
какие предчувствия дивных рискованностей толкнули меня на¤писать ей, — я
передам вам сущность того, что для нее надумал. Надобно было изображать
познания, которых у меня нет и которые у других не внушают мне зависти.
Счастливы прочие, у кого они есть! И несчастны при всей основательности их
познаний, — если на них опираются!
Признаюсь сперва, что в минуту, когда я делал усилие, дабы вообразить
царство мифов, я ощутил неподатливость моего разума; я подталкивал его, я
одолевал его скуку и его упрямство, и, поскольку он пятился под моим
напором, обращая взгляд к тому. что он любит, ища того, что умеет лучше
всего, слиш¤ком живо рисуя мне его прелести, я устремил его с яростью в
средоточие чудовищ, в скопище всевозмож¤ных богов, демонов, героев,
кошмарных тварей и про¤чих созданий древних, которые столь же рьяно
поль¤зовались своей философией, дабы населять вселенную, как позднее мы
использовали свою, дабы очистить ее от всякой жизни. Наши праотцы
совокуплялись во тьме своей с каждой тайной, — и странные рождались от них
дети!
Я не знал, как разобраться в своей сумятице, за что ухватиться, чтобы
утвердить в ней отправную точку и развивать те смутные идеи, которые толчея
образов и воспоминаний, мириады имен и нагромождение гипо¤тез пробуждали и
гасили во мне на глазах у моего помысла.
Перо мое царапало бумагу, левая рука теребила ли¤цо, глаза слишком
отчетливо рисовали хорошо осве¤щенный предмет, и я слишком ясно сознавал,
что не испытываю никакой потребности писать. Затем перо это, которое малыми
дозами убивало время, само со¤бой принялось набрасывать причудливые фигуры,
безо¤бразных рыб, спрутов, ощетинившихся слишком зыб¤кими и невесомыми
завитками... Оно порождало "i"мифы,"/i" которые из моего ожидания уносились во
время, меж¤ду тем как душа моя, почти не замечая того, что тво¤рила рядом
моя рука, блуждала, точно сомнамбула, среди сумрачных воображаемых стен и
подводных де¤кораций монакского аквариума.
Кто знает, подумал я, быть может, действитель¤ность в ее бесчисленных
формах столь же прихотлива, столь же произвольно построена, как эти животные
ара¤бески? Когда я грежу и фантазирую без оглядки, не яв¤ляюсь ли я самою...
природой? — Лишь бы перо каса¤лось бумаги, лишь бы на нем были чернила,
лишь бы я томился и лишь бы забывался — я творю! Случайно воз¤никшее слово
растягивается до бесконечности, обрастает органами фразы, и фраза эта
требует другой, которая могла бы ей предшествовать; она ищет прошлого,
кото¤рое порождает, дабы возникнуть... после того как уже появилась! И эти
кривые, эти завитки, эти усики и щу¤пальца, отростки и конечности, которые я
вывожу на сво¤ей странице, — разве природа в своих играх не действует
сходно, когда она расточает, преобразует, губит, предает забвенью и вновь
находит столько возможностей и форм жизни среди лучей и атомов, в которых
роится и стал¤кивается все, что есть мыслимого и немыслимого?
Тем не менее разум готов с ней поспорить. Больше того, он побивает
природу, ибо не только творит, как то свойственно делать ей, но вдобавок еще
творит иллю¤зорно. Истинное он сочетает с ложным, и, между тем как жизнь,
или реальность, довольствуется внутримгновен¤ным размножением, он выковал
себе миф из мифов, воп¤лощенную беспредельность мифического — Время..."/i"
Однако вымысел и время не могли бы существовать без некоего ухищрения.
Слово и есть средство, позволя¤ющее множиться в небытии.
И вот каким образом приступил я наконец к предме¤ту и построил
рассуждение о нем для нежной дамы-неви¤димки:
О, миф, сударыня!.. — сказал я ей. — "i"Мифом"/i" имену¤ется все то, что
существует и пребывает не иначе, как будучи функцией слова. Нет столь
темного высказыва¤ния, нет столь причудливых толков, нет столь бессвяз¤ного
лепета, которым мы не могли бы придать какого-то смысла. Всегда имеется
некая догадка, которая вносит смысл в самые диковинные речи.
Подумайте и о том, что многочисленные рассказы о каком-либо деле и
различные версии одного и того же события вы черпаете из книг или у
свидетелей, которые, хотя и противоречат друг другу, равно заслуживают
до¤верия. Сказать, что они разноречивы, значит сказать, что их совокупное
многообразие формирует чудовище. Их со¤перничество порождает химеру... Но
чудовище или химе¤ра, совершенно нежизнеспособные в реальности, превос¤ходно
чувствуют себя в мглистом царстве умов. Сирена есть сочетание женщины и
рыбы, образ которого пред¤ставить нетрудно. Но возможна ли живая сирена? Я
от¤нюдь не уверен, что мы уже настолько сведущи в науках о жизни, чтобы на
основании какого-то неоспоримого аргумента отказать сиренам в праве на
бытие. Надлежа¤ло бы обратиться к анатомии и физиологии, дабы при¤вести в
доказательство нечто большее того довода, что современный человек никогда с
сиренами не согрешал "sup"2"/sup".
Миф — это то, что гибнет, достигнув чуть большей отчетливости. Мы
можем видеть, как под испытующим взглядом, под многократным целенаправленным
действи¤ем неумолимых вопросов и сомнений, которыми в каждой точке своей
вооружается бодрствующий интеллект, миф испаряется и до бесконечности
оскудевает фауна смут¤ного и отвлеченного... Мифы разлагаются на свету,
кото¤рый творит в нас совместная реальность нашей плоти и нашей высшей
сознательности.
Заметьте, какую грандиозную драму строит кошмар на разнообразии
независимых ощущений, одолевающих нас во сне. Рука придавлена телом;
открывшаяся нога, которая высвободилась из-под покрывала, стынет вдали от
фигуры спящего; ранние прохожие оглашают криком рассветную улицу; пустой
желудок сжимается, и кишеч¤ник вырабатывает ферменты; некий луч восходящего
солнца смутно тревожит сетчатку сквозь закрытые веки... Такова сумма
изолированных и разнородных данных, и "i"никому еще"/i" не удавалось очертить их в
отдельности и в рамках знакомого мира, чтобы их упорядочить, удержать одни,
отбросить другие, согласовать их значимости — и позволить нам поставить
точку. В своей целокупности, однако, они представляют как бы равные условия,
кото¤рые должны быть равным образом удовлетворены. В ре¤зультате рождается
странное, нелепое творение, несооб¤разное с течением жизни, всесильное и
всеустрашающее, "i"которое не несет в себе никакого целевого начала, ни
ис¤хода, ни предела..."/i" То же, хотя и с меньшею связностью, происходит в
мельчайших обстоятельствах бодрствова¤ния. Вся история мысли есть не что
иное, как игра бес¤конечного множества маленьких кошмаров, ведущих к
грандиозным последствиям, тогда как во сне наблюдают¤ся кошмары грандиозные,
коих последствия ограниченны и слабы.
Весь наш язык состоит из коротких отрывистых грез, и замечательно как
раз то, что время от времени мы строим из них поразительно точные и
необыкновенно здравые мысли.
Поистине мы заключаем в себе столько мифов и ми¤фы эти настолько с нами
срослись, что мы вряд ли смог¤ли бы четко выделить в нашем сознании нечто
вполне им чуждое. Нельзя даже говорить о них, не впадая в мифотворчество:
разве не творю я в эту минуту миф о мифе, дабы удовлетворить прихоть некоего
мифа?
Я и впрямь не знаю, друзья мои, как уйти нам от несуществующего! Слово
настолько вросло в нас и так внедрилось оно во все вокруг, что невозможно
предста¤вить, как можем мы избежать мнимостей, без которых ничто не
обходится... "sup"3"/sup".
Подумайте о том, что грядущее — миф, что вселен¤ная — тот же миф, что
число и любовь, реальное и его бесконечность, право, народ, поэзия... сама
земля наша-- суть мифыИ даже полюс — миф, ибо те, кто утверж¤дает, что до
него добрались, уверовали в это, основыва¤ясь на доводах, неотделимых от
слова...
Я не упомянул еще о минувшем... Вся история есть не что иное, как
совокупность мыслей, которые мы наделя¤ем сугубо мифической ценностью,
полагая, что они вос¤производят былое. Всякое мгновение ежемгновенно
низ¤вергается в сферу воображаемого, и едва человек умира¤ет, как со
скоростью света он уносится к кентаврам и ангелам... Что говорю! Едва мы
отвернулись, едва вышли из поля зрения, как молва делает из нас все, что ей
вздумается.
Но возвращаюсь к истории. До чего нечувствительно преходит она в грезу
по мере того, как удаляется от настоящего! Мифы, по времени близкие к нам,
еще не так необузданны, они еще связаны наличием вполне достовер¤ных текстов
и материальных свидетельств, которые не¤сколько умеряют нашу фантазию. Но,
перенесшись от своего рождения на три-четыре тысячелетия назад, мы
вырываемся на волю. Там-то, в мифической пустоте чи¤стого времени,
свободного ото всего, что напоминает нам о себе, разум — убежденный лишь в
том, что нечто про¤исходило, понуждаемый своей исконной потребностью
прозревать истоки, "причины", основания сущего либо собственной сущности, --
плодит все более архаические эпохи, государства, события, существа, нравы,
образы и истории, чья совокупность связывается или же запро¤сто
отождествляется в сознании с чрезвычайно бесхитро¤стной космологией индусов,
которые, дабы утвер¤дить Землю в пространстве, громоздили ее на
исполин¤ского слона, а это животное высилось на черепахе, а она в свой черед
покоилась в море, таившем в себе непостижимые топи... "sup"4"/sup".
Самый глубокий философ, самый вооруженный фи¤зик, равно как и геометр,
наилучше владеющий теми средствами, которые Лаплас пышно именовал "орудия¤ми
благороднейшего анализа", не могут и неспособны действовать иначе.
Вот почему довелось мне однажды написать: "Вна¤чале был Вымысел!"
А это значит, что всякий корень и всякое зерно суще¤го сродни песням и
сказкам, витающим у колыбелей...
Таков уж своего рода абсолютный закон, что всегда и повсюду, во всякую
эпоху цивилизации, в любом веро¤вании, посредством какой угодно системы и во
всех от¤ношениях ложное служит опорой истинному, а это по¤следнее безусловно
и неотвратимо полагает ложное сво¤им предтечей, своей причиной, своим
началом и концом; и оно творит ложное, из которого само стремится
возникнуть. Вся древность, вся обусловленность, вся перво¤основа явлений
суть баснословные домыслы, строящие¤ся по элементарным законам.
Чего бы мы стоили без пищи несуществующего? Со¤всем немногого, и умы
наши исчахли бы от безделья, когда бы фантазии, миражи, абстракции,
верования, страшилища, догадки и так называемые метафизиче¤ские проблемы не
множили реальные существа и обра¤зы в наших природных безднах и потемках.
Мифы — души наших поступков и наших страстей. Действовать мы способны
не иначе, как устремляясь к некоему призраку. Любить мы умеем лишь то, что
тво¤рим.
Вот, милый друг мой, почти все, что высказал я бес¤плотной особе, к
которой — я опасаюсь не без удоволь¤ствия — вы могли бы приревновать меня.
Я избавлю вас от нескольких звучных фраз, которыми счел нуж¤ным увенчать эти
рассуждения.
В последние строки своего письма я вложил крупи¤цу поэзии. Не следует
оставлять женщину во власти голых идей; надобно позолотить ей пилюлю
прощания. Итак, я надумал сказать моей незнакомке, что, подобно тому как в
погожий день солнце на горизонте завора¤живает, исполняет видениями
рассветную и вечернюю зори, утро мира и его закат озаряются, полнятся
чуде¤сами. Как стелющиеся над землею лучи рождают в че¤ловеческом взоре
изумительные восторги, струят в него чарования, сказочные превращения,
исполинские формы, которые реют и ширятся в вышине, — все эти виды
ино¤бытия, эти огненные ландшафты с янтарными утесами, хрустальными озерами,
престолами, плавучими гротами, гееннами горними, фантасмагориями; и как эти
блестя¤щие сферы, эти миражи, эти чудовищности и эти воз¤душные божества
истаивают во мгле и в рассеянном свете, — так же складывается судьба всех
богов и всех, в том числе и абстрактных, идолов наших: того, что бы¤ло,
того, что будет, того, что зреет вдали от нас. То, в чем наш разум
нуждается, начала, которых он ищет, следствия и развязки, которых он жаждет,
— все это он может черпать и претерпевать в себе лишь самом; оторванный от
опыта, не связанный условиями, которые ставит ему непосредственное ощущение,
он вырабаты¤вает то, что единовластно диктует его потребность.
Он замыкается в себе, он источает чудесное. Мель¤чайшие свои
превратности он делает источником сверхъ¤естественных сущностей. В этом
состоянии он использует всякую данность; двусмысленность, недоразумение,
ка¤ламбур равно питают его. Он именует науками и искус¤ствами собственную
способность наделять свои фанта¤смагории четкостью, долговечностью,
постоянством и да¤же внутренней логикой, коим он сам изумляется — и ко¤ими
тяготится порою!
Прощайте, дорогая... Я повел уже речь о любви.
¶ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ К "ПОЗНАНИЮ БОГИНИ"§
(Фрагмент)
Лет сорок тому назад человеческий разум избавился еще от одного
сомнения. Окончательное доказательство низвергло в область фантазий древнее
притязание оты¤скать квадратуру круга. Счастливы геометры, которые время от
времени рассеивают очередную туманность своей системы; поэты, однако, этого
счастья лишены; они еще не убедились в невозможности "i"квадрировать"/i" всякую
мысль в поэтической форме.
Поскольку операции, которые позволяют влечению запечатлеваться в
гармоничной и неизгладимой речевой конструкции, невероятно загадочны и
сложны, все еще допустимо — и допустимо будет всегда — сомневаться в
способности философии, истории, науки, политики, мо¤рали, апологетики и
прочих объектов прозы находить выражение в мелодических и чисто личностных
формах поэзии. Все дело, быть может, в таланте: абсолютной недопустимости
нет. Басня и ее мораль, описание и обоб¤щение, проповедь, споры, — я не
нахожу такой интел¤лектуальной материи, которая в ходе столетий не
вво¤дилась бы в строгие рамки стиха и не подвергалась, волей искусства,
странным — божественным! — требо¤ваниям.
Поскольку ни сама цель поэзии, ни методы, к ней ведущие, до сих пор не
изучены и поскольку молчат о них те, кто их знает, а судят о них другие --
кто их не ведает, всякая ясность в этих вопросах остается сугу¤бо
индивидуальной, мнения допускаются самые проти¤воречивые, и каждое из них
находит великолепные при¤меры и факты из прошлого, которые трудно
оспаривать.
Этой неопределенности способствует то обстоятель¤ство, что поэтическое
творчество самой различной тема¤тики продолжается и поныне; больше того,
величайшие и, быть может, прекраснейшие стихотворные произведе¤ния, какие
достались нам от прошлого, принадлежат к жанру дидактическому или
историческому. "De natura rerum", "Георгики", "Энеида", "Божественная
Комедия", "Легенда веков"... черпают известную долю своей суб¤станции в
понятиях, кои могли бы питать самую зауряд¤ную прозу. Переводя их, мы не
обязательно полностью их обесцвечиваем. Следовательно, можно было
догады¤ваться, что наступит время, когда обширные системы такого рода
подвергнутся внутренней дифференциации. Поскольку можно читать их
различными, друг с другом не связанными, способами и членить в зависимости
от раздельных моментов нашего восприятия, эта множест¤венность возможных
прочтений должна была привести наконец к своеобразному разделению труда.
(Точно так же исследование различных тел потребовало со време¤нем
размежевания отраслей науки. )
Наконец, в середине девятнадцатого века в нашей литературе
обнаруживается замечательная тенденция к очищению Поэзии от всякой
чужеродной материи. Этот поиск чистого состояния поэзии был наиточнейше
пред¤сказан и предначертан Эдгаром По. Нет, следовательно, ничего
удивительного в том, что с Бодлера начинаются попытки осуществить это
самодостаточное совершенство.
Тому же Бодлеру принадлежит иного рода почин. Первым из наших поэтов он
испытывает воздействие Музыки, к которой прибегает за помощью и советом. В
лице Берлиоза и Вагнера романтическая музыка от¤далась поискам литературных
эффектов. Она изумитель¤но ими вооружилась, — что нетрудно понять: хотя
не¤истовость, а то и буйство, аффектация глубины, горя, избыточности и
чистоты, отвечавшие тогдашним вкусам, будучи выражены средствами речи,
плодят в изобилии нелепицы и курьезы, которые не изглаживает даже вре¤мя,
эти же разрушительные элементы не столь за¤метны у композиторов, как у
поэтов. Причина, возмож¤но, в том, что музыка наделена своего рода жизнью,
ко¤торая передается нашему естеству; тогда как творения слова мы должны сами
наделять жизнью...
Как бы то ни было, пришло для поэзии время почув¤ствовать, что она
меркнет и теряется на фоне безудерж¤ности и богатства оркестра. Самая
мощная, самая гро¤моподобная поэма Гюго бессильна сообщить слушателю те
безмерные иллюзии, ту дрожь, ту восторженность и, в сфере как бы
интеллектуальной, те воображаемые прозрения, те подобия мыслей, те образы
странно озна¤чившейся математики, какие высвобождает, рисует или обрушивает
симфония, которые она исчерпывает до не¤моты или молниеносно испепеляет,
оставляя в душе по¤разительное ощущение всемогущества и обмана... Доверие, с
каким поэты относятся к своему особому гению, предвещание вечности, которое
они с юности находят в мире и речи, их восходящее к незапамятным време¤нам
владение лирой и высочайший ранг, который они приписывают себе в иерархии
служителей мироздания, еще никогда, быть может, не подвергались столь явной
угрозе. Они выходили из концертных залов подавленны¤ми. Подавленными и --
ослепленными; как если бы их вознесла на седьмое небо какая-то немилосердная
бла¤годать, которая распахнула им эти высоты лишь для того, чтобы они
познали ярчайшие лики запретных воз¤можностей и недостижимых чудес. Чем
пронзительней, чем очевидней казались им эти неодолимые блаженства, тем
острее, тем безнадежней страдала их гордость.
Та же гордость подсказала им выход. У людей мыс¤лящих она является
жизненной необходимостью. В каж¤дом по-разному, как того требовал характер
личности, она зажгла дух борьбы — странной борьбы интеллекта; все средства
версификации, все известные приемы рито¤рики и просодии были воскрешены в
памяти; множество новых было вызвано к жизни в перевозбужденных умах.
То, что нарекли символизмом,"/i" попросту сводится к общему для многих
поэтических семейств (причем се¤мейств враждующих) стремлению "забрать у
Музыки свое добро" "sup"1"/sup"."/i" Такова единственно возможная разгадка этого
направления. Темноты и странности, в которых столько его упрекали, слишком
тесная на первый взгляд связь с литературой английской, славянской или
гер¤манской, запутанность синтаксиса, сбивчивость ритмов, причудливость
словаря, навязчивые фигуры... все это легко объяснимо, коль скоро выявлен
основной принцип. Наблюдатели этих опытов, как равно и сами их авторы,
напрасно искали причину в злосчастном понятии "символа". Понятие это
содержит все, что угодно; и если кто-либо захочет вложить в него свою
надежду, он эту надежду отыщет в нем!
Но мы были вскормлены музыкой, и наши литера¤турные головы мечтали лишь
об одном: достичь в язы¤ке почти тех же эффектов, какие рождали в нашем
чув¤ствующем существе возбудители чисто звуковые. Одни поклонялись Вагнеру,
другие — Шуману. Я мог бы на¤писать, что они их ненавидели. При такой
температуре страстной заинтересованности два эти состояния нераз¤личимы.
Обзор всех начинаний этой эпохи потребовал бы си¤стематического
исследования. Не часто бывало, чтобы вопросам чистой красоты посвящали, в
такой короткий срок, столько пыла, столько отваги, столько теоретиче¤ских
поисков, столько изощренности, столько ревност¤ного усердия и столько
споров. Можно сказать, что эта проблема была рассмотрена со всех сторон.
Язык -явление сложное; его многогранность позволяет иссле¤дователям
прибегать к самым разнообразным экспери¤ментам. Кое-кто, сохраняя
традиционные формы фран¤цузского стиха, старался устранить описательность,
нра¤воучения, проповеди, произвольность деталей; они очи¤щали свою поэзию от
всяких умозрительных элементов, которые музыка выразить неспособна. Другие
вносили в каждый предмет бесконечную широту значений, что должно было
предполагать некую скрытую метафизику. Они пользовались изумительно
многозначными средст¤вами. Они населяли свои волшебные парки и тающие
дубравы чисто призрачной фауной. Каждая вещь слу¤жила намеком; ничто не
ограничивалось простотой бы¤тия; все мыслило в этих зеркальных царствах; во
вся¤ком случае, все казалось мыслящим... Тем временем бо¤лее
волеустремленные и более вдумчивые чародеи овла¤девали тайнами древней
просодии. Для некоторых из них красочное звучание и комбинационное искусство
аллитераций, казалось, больше не представляло ника¤кого секрета; они
свободно переносили в свои стихи раз¤личные оркестровые тембры — и не
всегда в своих рас¤четах обманывались. Иные мастерски воссоздавали
на¤ивность и непринужденную прелесть старинной народ¤ной поэзии. Бесконечные
споры этих строгих избранни¤ков Музы изобиловали ссылками на филологию и
фоне¤тику.
То было время теорий, дотошности, страстных оце¤нок и толкований.
Достаточно неумолимо настроенная молодежь отбрасывала научную догму, которая
начина¤ла выходить из моды, и не принимала догмы религиоз¤ной, которая в
моду еще не вошла; ей казалось, что в глубоком и строгом культе всей суммы
искусств она найдет некое знание и даже, быть может, некую безус¤ловную
истину. Еще немного, и появилась бы какая-то новая религия... Но сами
произведения этой поры от¤нюдь не свидетельствуют с наглядностью о таком
на¤правлении мыслей. Следует, напротив, тщательно вы¤явить, на что оно
кладет запрет и что действительно исчезло в поэзии рассматриваемого периода.
Абстракт¤ная мысль, некогда допускавшаяся внутрь Стиха, — став почти
несовместимой с непосредственными эмоция¤ми, какие поэты стремились
порождать непрерывно, бу¤дучи изгнана из поэзии, решившей довольствоваться
соб¤ственной сущностью, сбитая с толку множащимися эф¤фектами внезапности и
музыкальности, коих требовал современный вкус, — перенесена была,
по-видимому, в стадию подготовки и теорию поэтических произведений.
Философия и даже мораль постарались отмежеваться от произведений искусства и
найти себе место в размыш¤лениях, им предшествующих. То был самый настоящий
"i"прогресс."/i" Философия — если очистить ее от всего неяс¤ного и опровергнутого
— исчерпывается ныне пятью-шестью проблемами, четкими по видимости,
неопреде¤ленными по сути, сколь угодно сомнительными, всегда сводящимися к
лингвистическим спорам, чье разреше¤ние обусловлено тем, как они были
"i"записаны."/i" Но значе¤ние этих удивительных изысканий не настолько
умень¤шилось, как это можно было бы предположить; оно за¤ключается в этой
хрупкости и даже в самих этих спо¤рах, — что значит в изяществе все более
утонченного логического и психологического аппарата, которого они требуют;
оно уже не заключается в выводах. Следст¤венно, философствовать больше не
значит изрекать суж¤дения, пусть даже восхитительные, о природе и ее
твор¤це, о жизни, о смерти, о времени, о справедливости... Наша философия
определяется ее аппаратом, но отнюдь не ее предметом. Она не может
отрешиться от своих соб¤ственных трудностей, составляющих ее форму; и она
неспособна принять стихотворную форму, не утратив своей природы и не погубив
стиха. Говорить в наши дни о философской поэзии (даж
...Закладка в соц.сетях
