Жанр: Электронное издание
Valeri-p1
...усилия, из которо¤го они возникли и которое
интересует меня прежде все¤го. И подчас у меня возникает желание снять
кино¤фильм "sup"1"/sup".
Как я уже сказал, в театр я ходил крайне редко. Есть, однако, иной
театр, который довольно часто мере¤щится мне, заставляет о себе грезить;
этот театр — до¤статочно неотвязный объект моих блуждающих мыс¤лей. Они и
впрямь блуждают безвыходно, так как я не мешаю им затеряться в сказочных
дебрях Возможного — или, лучше сказать, невозможного — и поскольку я не в
состоянии удержать свое размышление на путях, спо¤собных привести его к
осуществимым созданиям драма¤тургии.
Среди этого сонма фантазий и бесплодных идей, роя¤щихся во мне, когда я
задумываюсь о театре, я часто оказываюсь как бы раздвоенным между двумя
чрезвы¤чайно простыми системами, которые попеременно при¤тягивают мою мысль;
она изощряется, выявляя их диа¤метральную противоположность. Хотя это
построения зыбкие и сколь угодно бесцельные, своего рода контраст,
разделяющий их, и привычная их навязчивость застав¤ляют меня угадывать в них
какую-то скрытую значи¤мость. Когда праздность творит как умеет — при
пол¤ном отсутствии цели и в забвении всяческого усилия, — она порождает
определенные конструкции, которые об¤ладают, возможно, какой-то внутренней
необходимостью и не могут сводиться к бессмысленной игре случайно¤стей.
Итак, мне мыслятся два театра: один восходит к Храму, второй — к
Гиньолю. (Называю Гиньоль — для большей простоты. ) Говоря о Гиньоле, я
представляю себе зал, сцену и декорации подчеркнуто "i"театральные,"/i" насколько
это возможно; всюду угадываешь картон, раскрашенную штукатурку, сусальное
золото; есть в этой системе нечто трогательное и циническое, какая-то
чарующая поэзия: она признается в своей неспособно¤сти или же равнодушии к
правде и одновременно соче¤тает их с убежденностью в неотразимом эффекте
иллюзии, — поскольку к нему здесь стремятся все — актеры, автор, публика и
даже суфлер в своей будке. На под¤мостках — на подлинных, изумительно
эластичных под¤мостках — жизнь должна бить ключом и неодолимо передаваться
зрителю, заражая его предельной живо¤стью действия, вспышками диалога,
блеском реплик (подчас обязанных увлеченности исполнителя, память которого,
к счастию, ненадежна). Наконец, здесь есть все, что способно опьянить и
увлечь зрителя игрой впе¤чатлений. Только театр умеет передать жар и
свежесть мгновения; именно этого не нахожу я в кино. Любой кадр связан с
мыслью о прошлом, и то, что в нем по¤"/i"казано, показывает, что этого больше
нет."/i" Мы подсозна¤тельно чувствуем, что все нами видимое не совершается, но
уже совершилось, прежде чем появиться на свет. Перед нами "i"отжившее,"/i" которое
хочет ожить в нас. Да¤же голоса звучат замогильно... Мой же Гиньоль,
напро¤тив, сохраняет в себе какую-то магию "становления". Пусть актеры
играют опять ту же самую пьесу: даже то, что они исполняли, может быть,
сотню раз, они должны всякий раз заново переживать. С ними выхо¤дит на сцену
вся живая их непосредственность, и, сколь¤ко бы ни приходилось им повторять
свою роль, они представляются нам существами более свободными и,
следственно, более подлинными, нежели закосневшие в своей неизменности
призраки, которых источник света проецирует на экран.
Но когда я вдоволь намечтаюсь об этом Театре, не¤уемном, как некий дух,
его подвижность, пестрота инто¤наций и сцен, блеск и чары его калейдоскопа
побужда¤ют меня мысленно рисовать или же конструировать, в качестве
гармонического контраста и отрицания, сов¤сем иной театр, который я связываю
с "i"Храмом."/i" В этом театре царит условность высшего порядка, и никакой
вольности он не допускает. Кажется, что все в нем движимо законами столь же
величественными, как те, ко¤торыми древние наделяли свой простой и
грандиозный космос. Они верили в мировой порядок, и это чудесное ослепление,
возможно, внесло в их искусство то дыха¤ние святости, чистоты и рока, какое
мы в нем находим, и сообщило некую безусловность его созданиям, кото¤рые
исчерпываются собственной полнотой, не взывают ни к чьему взгляду и
снисходят как будто лишь к беско¤нечному созерцанию.
Такой театр должен быть не театром подмостков, но театром благородной
по качеству архитектуры. Искусно расчлененный корабль будет соединять сцену
с залом, избавляя нас от чрезвычайно грубого контраста, кото¤рый мы
наблюдаем в привычном театре. Стоит в нем занавесу подняться, как нам
предстает совсем незнако¤мый мир и спектакль вынуждает нас жить какое-то
время жизнью, нам чуждой. В противоположность это¤му, театральная система, о
которой я размышляю, приз¤вана обращаться к нашему глубочайшему внутреннему
чувству, нашему "i"переживанию мира"/i" "sup"2"/sup""i"."/i"
Читатель, конечно, поймет, что я мечтаю о каком-то подобии литургии."/i" Я
не могу изложить здесь свои дав¤нишние мысли, которые прояснили бы эту идею.
Много лет назад я беседовал о ней с Дебюсси и представил ему общий замысел
произведения, которое исходило бы из моих взглядов. Тогда ничего из этого не
вышло, но впоследствии, когда в сотрудничестве с Онеггером я писал мелодраму
об Амфионе, мне представился случай составить либретто, отвечающее,
насколько это возмож¤но, моим, так сказать, литургическим помыслам
"sup"3"/sup".
К несчастью, условия исполнения этой вещи оказа¤лись таковы, что
эксперимент лишился всякого смысла. Единственное, что от него осталось, --
это великолеп¤ное решение в высшей степени четкой и сложной музы¤кальной
проблемы.
¶ВЗГЛЯД НА МОРЕ§
Небо и Море — стихии, неотделимые от широчайшего взгляда: наиболее
простые, наиболее свободные с виду, наиболее изменчивые в целостной
протяженности сво¤его исполинского единства и вместе с тем наиболее
од¤нообразные, наиболее явственно понуждаемые чередо¤вать все те же
состояния безмятежности и тревоги, воз¤мущенья и ясности.
В минуты праздности на берегу моря — ежели мы пытаемся разобрать, что
навевает нам его близость; ког¤да на губах у нас соль, а в уши струится
ропот или плещут раскаты волн и мы ищем ответа на это неодо¤лимейшее
присутствие, — мы находим в себе проблески мыслей, обрывки поэм, призраки
действий, упованья, угрозы — целый хаос поползновений и образов,
вызы¤ваемых и несомых этой чудовищностью, которая то из¤вергает себя, то в
себе укрывается и которая гладью своей зовет и своими пучинами устрашает --
дерзнове¤ние.
Вот почему нет такой неодушевленной вещи, которая олицетворялась"/i" бы
более щедро и более естественно, нежели море. Мы называем его мирным,
сердитым, ко¤варным, капризным, печальным, безумным, или свире¤пым, или же
ласковым; мы приписываем ему противо¤речия, вспышки, дрему живого существа.
Разум, по-ви¤димому, неспособен обойтись без наивного одушевления этого
исполинского жидкого тела, на котором со¤вокупные действия земли, луны,
солнца и воздуха со¤четают свои эффекты. Мысль о неверном и чудовищно
своенравном характере, каким древние наделяли своих божеств и какой мы
подчас приписываем женщине, лег¤ко напрашивается у всякого, кто общается с
морем. Шторм разыгрывается за пару часов. Пелена тумана встает и
рассеивается по манию волшебства.
Две другие мысли, крайне простые и, можно ска¤зать, вполне обнаженные,
рождаются в свой черед от встречи пучины и разума.
Одна — о побеге, побеге ради побега:"/i" мысль, кото¤рую вызывает
загадочное "i"внушение горизонта,"/i" подспуд¤ный порыв к простору, своего рода
страсть или слепой инстинкт бегства "sup"1"/sup"."/i" Острый запах моря, соленый
ветер, рождающий чувство, будто мы дышим ширью, красочная и неуемная
сумятица портов заражают нас восхититель¤ным беспокойством. Современная
поэзия — от Китса до Малларме и от Бодлера до Рембо — изобилует
нервиче¤скими строками, которые будоражат душу и встряхи¤вают ее, подобно
свежему бризу в снастях, осаждаю¤щему корабли на рейде.
Другая мысль служит, быть может, тайной причиной первой. Стремиться
бежать можно лишь от того, что во¤зобновляется беспрерывно. Нескончаемый
перепев, гру¤бое, навязчивое повторение, монотонный плеск и нераз¤личимая
смена зыблемых волн, которые звучно и безус¤танно бьют о границы моря,
сообщают душе, устав¤шей предвосхищать их неумолимый ритм, насквозь
аб¤сурдное понятие "i"Вечного Возвращения"/i" "sup"2"/sup""i"."/i" В мире идей, однако,
абсурдность властительности не помеха: власт¤ное и нестерпимое чувство
вечного возобновления пре¤ображается в безудержное желание прервать всегда
предстоящий цикл, зажигает жажду неведомой пены,"/i" девственного времени и
бесконечно разнообразных со¤бытий.
Что касается меня, всю эту зачарованность морем я объясняю себе одним:
тем, что оно неизменно являет моему взору "i"возможное."/i" Сколько часов я отдал
ему. созерцая его невидящим взором и следя за ним с без¤молвьем в душе!
Порою оно предстает предо мной в не¤коем универсальном образе: любая волна
видится мне отдельной целостной жизнью. Порою же я различаю лишь то, что
бессознательно запечатлевается зрением и что лишено всякого имени. Как
оторваться от этих ви¤дений? Кто способен избежать магнетизма полной жиз¤ни
инерции водной громады? Она играет прозрачно¤стью, бликами, оцепенелостью и
движением, тишью и бурей; она на глазах человека разносит и ширит, в
те¤кучих фигурах, закон и случайность, беспорядочность и систему; она стелет
или преграждает путь.
Полуученое, полуребяческое воображение ворошит, проясняет, связывает, в
мыслях о море, сонмы умствен¤ных воспоминаний и отголосков, различных по
возрас¤ту и происхождению: читанное в детстве, образы путе¤шествий, элементы
мореходства, крупицы точных зна¤ний...
Кое-кому из нас ведомо, что это исполинское море действует на шар
земной как узда, сдерживая его вра¤щение. Геолог видит в нем залежь некой
жидкой по¤роды, которая держит во взвешенном состоянии ато¤мы всех элементов
нашей планеты. Временами разум отваживается погрузиться в пучину. Он
испытывает растущий ее напор; он прозревает все более сумрачную ее толщу. Он
находит в ней потоки воды более чистой, или более теплой, или же более
охлажденной; течения глубоководные, которые циркулируют и настигают под
спудом себя самое, которые разветвляются и сплетают¤ся, опоясывают
континенты, холод относят к теплу, теп¤ло несут к холоду, образуют ледяные
днища глыб, от¤коловшихся от полярного припая, — внося в полноту и в
сплошную субстанцию косной водной стихии своего рода обращение, аналогичное
обращению естества.
Этот великий покой возмущают вдобавок достаточно часто стремительнейшие
колебания, более быстрые, не¤жели звук, которые творят в нем глубинные
бедствия, мгновенные деформации твердыни моря. Глухая волна, разбегаясь от
одного конца океана к другому, наталки¤вается внезапно на чудовищное
подножие взметнувшей¤ся суши, атакует, крушит, опустошает многолюдные
равнины, губит посевы, жилища, всякую жизнь.
Где найдешь человека, который бы не исследовал мысленно стихию пучины?
Подобно тому как существу¤ют прославленные ландшафты, которые посетить
дол¤жен каждый путешественник, есть области фантазии и вообразимые
состояния, которые откладываются в каж¤дом сознании и отвечают бесхитростно
на одно и то же непреодолимое любопытство.
Все мы, как дети, поэты, когда грезим о лоне мор¤ском, и мы
растворяемся в нем с упоением. Мы измыш¤ляем себе, с каждым воображаемым
шагом, некое при¤ключение и некий театр. Жюль Верн — тот Вергилий, который
водит юные души по этой преисподней.
Отлогости, равнины, леса и вулканы, пустынные впа¤дины, коралловые
храмы с полуживыми конечностями, лучезарные сонмища, щупальцевые кустарники,
спира¤левидные твари и чешуйчатые облака — все эти недо¤ступные и
вероятностные ландшафты хорошо нам зна¤комы. Мы кружим, живыми скафандрами,
в этой рас¤цвеченной сумрачности, отягощенной громадой плавуче¤го небосвода,
где проносятся временами, как злые гении моря, грузные и стремительные формы
курсирующих акул.
На утес или в ил, на ложе раковин или растений нежно, лениво ступает,
ложится порой, в исходе медли¤тельного погружения, огромное тулово корабля,
"i"испив¤"/i"шего влаги."/i" Там, за две тысячи метров, некий "i"Титаник"/i" таит в себе
наиполнейшее собрание элементов нашей цивилизации: машины, уборы, моды
такого-то дня...
Но есть в Океане чудеса вполне реальные и почти ощутимые, которые
ошеломляют воображение. Я гово¤рил о подводных лесах; что же сказать о лесе,
лишенном корней, "i"предоставленном себе самому,"/i" чьи заросли гуще, теснее
сплелись и изобильнее жизнью, нежели самый девственный из лесов сухопутных?
Вспомните о той части Атлантики, опоясанной кольцом Гольфст¤рима, где
покоится Саргассово море — гигантское ско¤пище водорослей, своего рода
туманность клетчатки, которая питается лишь самою водой и которую обога¤щают
все тела, какие вода эта держит под спудом. Ничто не крепит ко дну, чья
средняя "i"высота"/i" составля¤ет одну милю, — ничто не связывает с ним эту
диковин¤ную плавучесть, которая простирается на расстояние, равное по
протяженности Европейской России, и которая баснословно кишит
всевозможнейшими породами рыб и ракообразных. Некоторые авторы, оценивая ее
колос¤сальность, утверждают, что она содержит сотни милли¤онов кубических
километров растительного вещества, в котором сосредоточены неисчислимые
запасы соды, пота¤ша, хлора, брома, йода, фукозы.
Эта фантасмагорическая производительность жизни, это нагромождение
органической материи позволяют отдельным умам понять образование залежей
нефти. Всплывающие при возмущении морского дна, постепен¤но заливаемые и
обрабатываемые дождями, водоросли должны разлагаться, образуя
углеводороды...
Море таинственно связано с жизнью. Если жизнь происхождения морского,
как то хочется думать столь многим, можно вообразить, что в своей
изначальной среде она предстает неизмеримо более могущественной, более
разнообразной, более избыточной и более плодо¤витой, нежели проявляет себя
на суше. По отдельным участкам моря, по промежуточным его пластам — меж¤ду
поверхностью и глубинными безднами, по изменчи¤вым трассам среди
бесформенных вод держатся или проносятся невообразимые сонмы существ, подчас
еще более скученных, нежели то бывает в толпе или на пе¤рекрестке столицы.
Ничто так не связывается с пред¤ставлением о действительной и исконной
природе жиз¤ни, как зрелище стаи рыб. Быть может, надлежало бы, дабы лучше
выразить мое чувство, написать это слово в единственном числе, --
отождествляя этих животных с неким "i"веществом,"/i" каковое состоит, разумеется,
из отдельных организованных единиц, но чья целостность проявляет себя как
своего рода субстанция, обусловлен¤ная чрезвычайно простыми внешними
обстоятельства¤ми и законами.
Я спрашиваю себя, не есть ли та ценность, какою мы наделяем
существование, то достоинство и та зна¤чимость, какие мы ему приписываем, та
метафизиче¤ская страстность, какую мы вкладываем в утвержде¤ние, что всякий
индивид представляет собой феномен автономный, неповторимый, созданный раз
навсегда, — не есть ли они своего рода следствия редкостности и мизерной
плодовитости млекопитающих, коими мы яв¤ляемся. В море мы видим, что
безудержное размноже¤ние кишащих в нем тварей с успехом уравновешивает¤ся
взаимным их истреблением. В нем наблюдается не¤кая иерархия хищников и без
конца восстанавливает¤ся некое статистическое равновесие между "i"видами
пожи¤рающими"/i" и "i"пожираемыми."/i"
Смерть в таком случае предстает органическим ус¤ловием жизни — вместо
той катастрофы, которая вся¤кий раз кошмарно дивит нас: она не враждует с
жизнью, но служит ей. Жизнь, "i"чтобы жить,"/i" должна втягивать в свою орбиту,
"i"вдыхать"/i" столько-то организмов в день, "i"выдыхать"/i" столько-то других; и между
двумя этими чис¤лами должна сохраняться достаточно устойчивая про¤порция.
Жизнь, таким образом, не любит чрезмерной живучести.
Впрочем, на том уровне концентрации особей, какой наблюдается в
отдельных местах, где жизнь наиболее интенсивна, она ассоциируется с
каким-то особым свой¤ством наружного жидкого слоя планеты, "i"средоточия
не¤различимых жизней,"/i" чья насыщенность связана с сос¤тоянием, составом,
температурой, подвижностью раз¤личных питательных его пластов.
Нет, я уверен, на свете счастливее племени, нежели то, какое встречаешь
в стайке дельфинов. Мы наблюда¤ем их с палубы корабля и, мнится нам, видим
неких полубогов. То погруженные в пену, плещущие в царст¤во воздуха,
резвящиеся с огнем разлитого солнца; то на самом форштевне, с которым ведут
они бой, меж тем как он вспарывает, рассекает единую хлябь; мету¤щие,
завихряющие дорогу, точно собаки впереди лоша¤ди, — они кажутся воплощением
облеченной в силу фантазии. Они сильны, они проворны, они ничего поч¤ти не
страшатся; неподвластные тяжести, лишенные всякой твердой опоры, они
сказочно движутся сразу всем своим совокупным объемом; иными словами, они
живут в состоянии, которое открывается нам лишь во сне и которое в
бодрствовании мы пытаемся обрести посредством ядов и с помощью техники.
Свободная под¤вижность представляется человеку абсолютным услови¤ем
"счастья"; он отдает ей всю свою изобретательность; он имитирует ее в танце
и музыке; он наделяет ею не¤бесные сонмы избранников. Эти скачущие и
ныряющие дельфины являют ее перед ним, исполняя его зависти. Потому-то и
корабли, даже самые грузные и уродли¤вые, наблюдает он со всем присущим ему
интересом к способностям передвижения.
Никакие волнующие ландшафты — ни пейзажи аль¤пийские, ни лесные, ни
грандиозность дикой природы, ни сказочные сады — не стоят, на мой взгляд,
того, что открывается нам с террасы, господствующей над пор¤том. Глаз
обозревает море, город, контраст их и все, что содержит, что вбирает в себя
и из себя выпускает, во всякую пору дня, ломаное кольцо дамб и молов. С
упоением я вдыхаю дым, пары, запахи, бриз морской. Я люблю даже соломенную и
угольную пыль, которая носится над пристанями, даже диковинные ароматы
пакгаузов и доков, где фрукты, нефть, скот, сырая ко¤жа, пихтовые доски,
сера и кофе сочетают свои обоня¤тельные эффекты. Целыми днями готов я
следить за тем, что Жозеф Берне называл "многообразными тру¤дами морского
порта". От горизонта до четкой линии возведенного побережья, от прозрачных
гор на дальнем берегу до скромных вышек семафоров и маяков — глаз обнимает
разом человеческое и нечеловеческое. Не здесь ли проходит самый рубеж, где с
вечно дикой стихией, с первозданной физическою природой, с неизменной
пер¤вобытной явью и девственнейшей реальностью встре¤чаются творения рук
человеческих, преображенная зем¤ля, вписанные симметрии, расставленные,
возведенные массы, переключенная, обузданная энергия и вся маши¤на усилия,
коего очевидный закон есть целенаправ¤ленность, расчетливость, сообразность,
предвидение, на¤дежда?
Блаженны нежащиеся под солнцем, облокотившись на парапет белоснежного
камня, из какого дорожное ве¤домство сооружает плотины и волноломы! Другие
про¤стерлись ничком на береговых валунах, которые мало-помалу грызет, точит
и распыляет волна. Иные удят; ис¤калывают под водой пальцы о щупальца
морских ежей; тычут ножом в облепившие скалу ракушки. Вокруг каж¤дого порта
собирается целая фауна этаких празднолюб¤цев — полуфилософов,
полумоллюсков. Нет для поэта более приятного общества. Это — истинные
знатоки Морского Театра: ничто в жизни порта не ускользает от них. Для них,
как и для меня, вхождение, выход су¤дов — событие всякий раз новое. Они
спорят о силуэтах, различаемых вдалеке. Что-либо необычное в формах или
оснастке порождает догадки. По тому, как встречают явившегося на корабль
лоцмана, судят они о характе¤ре капитана... Но я не слушаю более: то, что я
наблю¤даю, отвлекает меня от того, о чем они говорят. Подхо¤дит громадное
судно; вздувается и убегает в море ры¤бачий парус. Дымящаяся чудовищность,
разминувшись в фарватере с крылатой малюткой, издает странный рев и бросает
якорь: клюз изрыгает внезапно огненную ла¤вину колец — с раскатистым
лязгом, с грохотом, с ре¤жущим скрежетом литой цепи, грубо исторгнутой из ее
ящика. Порою, подобно тому как на улице сталкивают¤ся мимоходом богач с
бедняком, сверкающая чистотой и опрятностью яхта, само совершенство и
великолепие, скользит вдоль допотопных кошмарных баркасов, ба¤рок и бригов,
груженных кирпичом или бочками, зава¤ленных ржавым хламом и худыми насосами,
— этих раз¤валин, чьи паруса — лохмотья, окраска — сплошная рана и где
пассажирами — куры и какой-нибудь пес неопределенной породы. Иной раз,
однако, почтенная посудина, несмотря на свое убожество, еще сохраняет
изящество линий. Почти все истинные красоты кораб¤ля — под водой; остальное
— "i"мертвая тяжесть."/i" Сходите на стапеля или в доки, понаблюдайте подводные
кор¤пуса — их элегантность и мощь, их массы, их фили¤гранные, строго
выверенные линии, которые призваны отвечать массе совокупных условий. Здесь
приходит че¤ред искусству: нет более впечатляющей архитектуры, нежели та,
что на движущемся основании зиждет дви¤жимое и подвижное сооружение.
¶III§
¶ЛЮБИТЕЛЬ ПОЭЗИИ§
¶ПИСЬМО О МИФАХ§
¶ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ К "ПОЗНАНИЮ БОГИНИ"§
¶ЧИСТАЯ ПОЭЗИЯ§
¶ВОПРОСЫ ПОЭЗИИ§
¶ПОЭЗИЯ И АБСТРАКТНАЯ МЫСЛЬ§
¶ПОЛОЖЕНИЕ БОДЛЕРА§
¶ПИСЬМО О МАЛЛАРМЕ§
¶Я ГОВОРИЛ ПОРОЙ СТЕФАНУ МАЛЛАРМЕ§
¶ПРЕДИСЛОВИЕ К "ПЕРСИДСКИМ ПИСЬМАМ"§
ИСКУШЕНИЕ (СВЯТОГО) ФЛОБЕРА
¶ЛЮБИТЕЛЬ ПОЭЗИИ§
"i"Если"/i" мне вдруг открывается действительный ход моей мысли, я не нахожу
утешения в необходимости претер¤певать это внутреннее, безличное и
безначальное, сло¤во, — эти сменяющиеся фигуры, эти сонмы усилий,
пре¤рываемых собственной легкостью, которые одно друго¤му наследуют, ничего
не меняя в своих превращениях. Неуловимо бессвязная, всякий миг тщетная, ибо
стихий¤ная, мысль, по своей природе, лишена стиля.
"i"Однако"/i" не каждый день я могу предлагать своему сознанию некие
абсолютные сущности либо изыскивать умственные преткновения, призванные
создавать во мне, вместо невыносимой, вечно бегущей стихии, видимость
начала, полноты и цели.
"i"Любая"/i" поэма есть определенная длительность, во время которой я как
читатель впитываю некий выношен¤ный закон; я привношу в него свое дыхание и
орудие своего голоса — или же только их скрытую силу, кото¤рая находит
общий язык с безмолвием.
"i"Я"/i" отдаюсь восхитительному порыву: читать, жить там, куда увлекают
слова. Их явление предначертано.
Их звучания взаимосвязаны. Их подвижность уже обус¤ловлена
предварительным размышлением, по воле кото¤рого они должны устремиться в
великолепие, в чистоту сочетаний, в отзвучность. Предусмотрены даже мои
изумления: они незримо расставлены и участвуют в ритме.
"i"Ведомый"/i" неукоснительно строгим письмом, по мере того как всегда
предстоящий размер бесповоротно свя¤зывает мою память, я ощущаю каждое слово
во всей его силе, ибо ждал его бесконечно. Этот размер, кото¤рый уносит меня
и мною окрашивается, равно избав¤ляет меня от истинного и от ложного.
Сомнение не раз¤дирает меня, рассудок меня не гнетет. Нет места
слу¤чайности; все подчиняется невероятной удаче. Я без труда нахожу язык
этого счастья; и мне мыслится, во¤лей искусства, мысль безукоризненно
четкая, сказочно дальновидная — с рассчитанными пробелами, без
не¤произвольных темнот, — чье движение передается мне и чья ритмичность
меня заполняет: изумительно завершен¤ная мысль.
¶ПИСЬМО О МИФАХ§
Некая дама, дорогой друг, дама совершенно безвестная, пишет мне и, в
длиннейшем, не в меру прочувствован¤ном письме, обращается ко мне с
различными недоуме¤ниями, от которых, как якобы верится ей, я способен ее
избавить.
Она тревожится о боге и любви во мне — верую ли я в то и в другое; она
жаждет знать, не гибельна ли чистая поэзия для чувства, и она спрашивает,
зани¤маюсь ли я анализом своих снов, как то делается в Центральной Европе,
где нет в порядочном обществе человека, который не извлекал бы каждое утро
из собственных недр каких-то глубинных чудовищностей, ка¤ких-либо мерзостных
осьминогов, вскормленных им и исполняющих его гордостью "sup"1"/sup".
Все эти и многие иные ее сомнения я сумел разре¤шить или же успокоить
без особого труда. Обширных познаний у меня нет, но темы значительные их и
не требуют. Все к тому же решает тон: некое изящество умиротворяет, некий
оборот волнует, некие красоты за¤вораживают своей прелестью нежную
душу-читательни¤цу, которая не столько ищет ответа — ибо он означал бы
конец игры и утрату предлога, — сколько сама хо¤чет быть вопрошаемой.
Тем не менее я был поставлен в тупик одной частной проблемой, из числа
тех проблем, с коими невозможно разделаться без обильного чтения и раздумий.
Чтение тяготит меня: только письмо, быть может, не¤сколько более для
меня томительно. Единственное,
...Закладка в соц.сетях
