Жанр: Электронное издание
Valeri-p1
...м
самой субстанции речи, — эти фигуры становят¤ся в размышлениях Малларме ее
существеннейшими элементами; "i"метафора,"/i" бывшая прежде лишь украшени¤ем или
мимолетным средством, получает у него, по-видимому, значимость
фундаментального симметрическо¤го отношения "sup"5"/sup". В свой черед он с
поразительной силой и ясностью осознает, что искусство предполагает и
ста¤вит условием поддержание равновесия и устойчивого обмена между формой и
сущностью, звуком и смыслом, между творческим актом и материалом. Те, кто
подхо¤дит к искусству рассудочно, как правило, плохо пони¤мают или не
понимают вовсе, что творческий акт обу¤словлен характером материала и что
материал может подчас его порождать;"/i" причина этого непонимания кро¤ется в
известном "i"спиритуализме"/i" и ошибочном или смут¤ном представлении о материале.
Только редчайшее сочетание опыта (или виртуозно¤сти) с интеллектом
самой высокой пробы могло при¤вести к этим глубоким воззрениям, в корне
чуждым тем понятиям и фетишам, какие царят обычно в литературе. Этот культ и
это созерцание сущностного прин¤ципа всех произведений должны были, с
несомнен¤ностью, все более затруднять и все более ограничивать само его
творчество, реализацию его богатейших фор¤мальных возможностей. Поистине ему
следовало про¤жить две жизни: одну — чтобы полностью подготовить себя,
другую — чтобы полностью себя выявить.
Возможно ли терзание более чистое, раздвоенность более глубокая, нежели
это внутреннее противоборство, когда душа сочетается поочередно с тем, чего
хочет, про¤тив того, что может, и с тем, что может, против того, чего хочет;
и когда, отождествляя себя то со своими воз¤можностями, то со своими
влечениями, она мечется меж¤ду всем и ничем? Каждой из этих "фаз"
соответствуют противоположные либо созвучные идеи и побуждения, которые
несомненно сумел бы выявить анализ доста¤точно изощренный, чтобы
истолковывать произведения, систематически соотнося их с "влечением" и
"возмож¤ностями".
"Надуманность", "бесплодие", "темнота" — этими ос¤корбительными
эпитетами грубая критика лишь выра¤зила, как умела, отражение величественной
душевной борьбы в крайне ограниченных и недоброжелательных от природы умах.
Всякий, кто решается публично вы¤сказываться о чужих произведениях, обязан
приложить максимум усилий, чтобы понять их или по крайней мере определить
условия и ограничения, взятые на себя ав¤тором либо ему продиктованные. В
таком случае обна¤руживается, что ясность, простота и обильность твор¤чества
суть, как правило, следствия использования уже существующих, привычных
понятий и форм, в которых читатель себя узнает, порою — в прикрашенном
виде. Однако противоположные этим качества свидетельствуют иногда о более
высоких притязаниях. Есть среди ве¤ликих писателей такие, которые
удовлетворяют нас по справедливости, открывая нам наши действительные
со¤вершенства; другие — стремятся привлечь нас тем, чем могли бы мы стать с
помощью интеллекта более сложно¤го, или более быстрого, или же более
независимого от при¤вычек и от всего, что мешает самому полному сочетанию
наших духовных способностей. Пускай Малларме темен, бесплоден и надуман; но
поскольку ценою этих "i"дефек¤тов,"/i" и даже посредством всех этих дефектов, ввиду
тех усилий, каких они должны были стоить автору и каких они требуют от
читателя, — он заставил меня уяснить себе и "i"предпочесть всякой писанной
вещи"/i" сознательное овладение функцией речи и чувство высшей свободы
выражения, рядом с которой любая мысль не более чем эпизод, частный случай,
— этот вывод, добытый из чтения его текстов и раздумий над ними, остается
для меня несравненным благом — и благом огромнейшим, какого не принесло мне
ни одно из творений прозрачных и об¤щедоступных.
¶ПРЕДИСЛОВИЕ К "ПЕРСИДСКИМ ПИСЬМАМ"§
Восхитительный сборник "Персидских писем" повер¤гает скорее в раздумья,
нежели в грезы. Быть может, здесь будет уместно несколько углубить
размышления, коим толчком послужил Монтескье, и поискать в них ис¤тинный
смысл его фантазии. Я хочу поразмыслить всерьез.
¶А§
Всякое общество восходит от дикости к порядку. Поскольку варварство
есть эра "i"факта,"/i" эра порядка дол¤жна представлять собой царство "i"фикций,"/i" ибо
нет такой силы, которая могла бы утвердить порядок исключи¤тельно на
принуждении одних индивидов другими. Не¤обходимы для этого силы фиктивные.
¶Б§
Порядок требует, следственно, "i"действенного присут¤"/i"ствия вещей
отсутствующих"/i" и проистекает из уравнове¤шения инстинктов идеалами.
Образуется некая мнимостная или условная система, устанавливающая между
людьми воображаемые связи и преграды, эффекты которых вполне реальны. Для
об¤щества они существенно необходимы.
"i"Священное, праведное, законное, достойное, похваль¤ное"/i" и их антиподы
постепенно вырисовываются в умах и кристаллизуются. Храм, Трон, Суд,
Трибуна, Театр, эти монументы сообщности и своего рода геодезические
сигнализаторы порядка, появляются одно за другим. Само Время окрашивается:
жертвоприношения, собра¤ния, зрелища фиксируют общественные часы и даты.
Обряды, нормы, обычаи выполняют дрессировку челове¤ческих животных,
обуздывают или умеряют их стихий¤ные порывы. Вспышки их свирепых и
безудержных ин¤стинктов становятся мало-помалу редкостными и пу¤стячными. Но
целостность держится исключительно си¤лою образов и слов. Порядок требует,
чтобы тот, кто готов заслужить виселицу, мысленно к ней готовился. Ежели он
не слишком доверяет этой угрозе, все в ско¤ром времени рушится.
¶В§
Царство порядка, каковое есть царство символов и знаков, неизбежно
приходит к почти всеобщему разо¤ружению, которое начинается с отказа от
зримого ору¤жия и мало-помалу завоевывает сердца. Мечи укорачи¤ваются и
исчезают, характеры выравниваются. Нечувст¤вительно уходит в прошлое эра, в
которой господство¤вал факт. Воплотившись в предвидении"/i" и "i"традиции,"/i" бу¤дущее
и минувшее, две эти воображаемые перспективы, подчиняют себе и теснят
настоящее.
Мир общества представляется нам теперь столь же естественным, как само
естество, хотя держится он иск¤лючительно неким чудом. Не является ли и
впрямь сво¤его рода суммой заклятий эта система, которая зиж¤дется на
письменных знаках, на власти слов, на сдер¤живаемых обещаниях, на
действенных образах, на со¤блюдаемых обыкновениях и условностях — что
значит на чистых фикциях?
¶Г§
Этот мир отношений в силу привычки видится нам столь же устойчивым,
столь же самодовлеющим, как и физический мир; и, будучи творением людей, он,
одна¤ко, как творение неделимое и восходящее к незапамят¤ным временам,
кажется нам не менее сложным и не менее загадочным, нежели мир естества. Я
снимаю шляпу, я приношу клятву, я совершаю тысячи странностей, коих
происхождение столь же темно, как и происхож¤дение материи. Будь то
рождение, смерть или акт люб¤ви — ко всему примешивается масса вещей
отвлечен¤ных и непостижимых. В конечном итоге механизм обще¤ства обрастает
столь опосредствованными причинами, столь смутными воспоминаниями и столь
изобильными звеньями, что мы теряемся в лабиринте запутанных предписаний и
связей. Жизнь всякого организованного народа соткана из бесчисленных нитей,
большинство которых уходит в историю и сливается воедино лишь где-то во тьме
времен, силою обстоятельств, которые никогда уже не повторятся. Никто больше
не знает их путей и не может проследить их сцеплений.
¶Д§
Когда порядок наконец упрочен — иными словами, реальность достаточно
загримирована и зверь в нас достаточно укрощен, — возможной становится
свобода духа.
В атмосфере порядка мысль человеческая набирает¤ся смелости. Под сенью
действующих гарантий и бла¤годаря помрачению смысла происходящего
воспрянувшие и всколыхнувшиеся умы не видят в традициях общества ничего,
кроме помех и нелепицы. Забвение условий и предпосылок порядка --
свершившийся факт; и это вы¤ветривание происходит быстрее всего как раз у
тех, кому этот порядок больше всего служил и покровитель¤ствовал.
¶Е§
Разум, который тем меньше связан глубинными тре¤бованиями порядка, чем
точнее они исполнялись, дабы позволить ему о них не думать, опьяняется своим
относительным привольем, тешится блеском своей премуд¤рости и своими чистыми
комбинациями.
Он дерзает теоретизировать без учета той бесконеч¤но сложной системы,
которая наделила его столь огром¤ной независимостью от сущего и столь полным
равно¤душием к первичным потребностям. За видимой сторо¤ной вещей он не
различает их сути. Абстракции в эту пору неистовствуют; человек мнит себя
духом. Повсюду множатся вопросы, издевки, доктрины, в которых нахо¤дят
выражение и неограниченно используются возмож¤ности слова, оторванного от
действия. На каждом шагу блистает, свирепствует критика идеалов, которые
пре¤доставили интеллекту досуг и удобства для этой кри¤тики.
Между тем инстинкты самосохранения и продолже¤ния рода иссякают либо
извращаются.
¶Ж§
Именно так — при посредстве идей, в их нарастаю¤щем вихре --
беспорядок и "i"фактическое состояние"/i" ве¤щей должны вновь обозначиться и
возродиться за счет порядка.
Этот возврат к фактическому состоянию иногда со¤вершается на путях,
коих нельзя было предусмотреть, и человек может стать варваром нового типа
силою не¤ожиданных последствий своих самых основательных мыслей.
Кое-кто в наши дни полагает, что завоевание сущего положительной наукой
приводит нас или отбрасывает нас вспять к своего рода варварству, которое,
будучи деятельным и методичным, тем самым, однако, еще опас¤нее варварства
древних эпох благодаря превосходству в точности, в единообразии и
бесконечному превосход¤ству в могуществе. Мы возвращаемся к эре факта — но
"i"факта научного."/i"
Общества же, напротив, покоятся на "i"Вещах Смут¤"/i"ных;"/i" во всяком случае, до
сих пор они покоились на по¤нятиях и субстанциях достаточно непроницаемых,
чтобы мятежная душа никогда не чувствовала себя вполне свободной от них и
страшилась не только того, что ви¤дит явно. Один афинский тиран, человек
глубокомыс¤ленный, говорил, что боги были выдуманы, дабы ка¤рать незримые
преступления.
Если общество упразднит все неясное и сверхразум¤ное, дабы вручить себя
измеримому и доказуемому, смо¤жет ли оно выжить? Вопрос это жизненный; он
торопит с ответом. Вся современная эпоха являет непрерывное возрастание
точности. Все нематериальное стать точным не может и в каком-то смысле не
поспевает за прочим. Оно неизбежно будет казаться нам, по контрасту, все
более тщетным и несущественным.
¶3§
Порядок тяготит человека. Беспорядок заставляет его жаждать полиции или
смерти. Таковы два крайних, му¤чительных для человеческой натуры состояния.
Человек ищет эпоху приятную во всех отношениях, где он мог бы пользоваться
наибольшей свободой и наибольшей поддержкой. Он находит ее в начале конца
той или иной социальной системы.
Тогда-то, на полпути от порядка к беспорядку, царит восхитительный миг.
Как только гармония прав и обя¤занностей принесла все блага, на какие была
способна, можно наслаждаться первыми слабостями системы. Ин¤ституты пока еще
не поколеблены. Они могущественны и внушительны. Но хотя ничто в них, по
видимости, не затронуто, у них нет более почти ничего, кроме этой
пре¤красной наружности; их достоинства себя израсходова¤ли; их грядущее
незримо исчерпано; их характер уже не священен либо священен — и только;
хула и презрение их подтачивают и лишают всякой жизненной зна¤чимости.
Общественный организм мало-помалу теряет будущность. Это — пора упоения и
всеобщего пирше¤ства.
¶И§
Конец политического устройства, почти всегда осле¤пительный и
сладострастный, знаменуется фейерверком, в котором расточается все, что до
сих пор люди расто¤чать не решались.
Тайны государственные, стыдливости личные, пота¤енные мысли, долго
скрывавшиеся мечты — все содер¤жимое разгоряченных и беззаботно отчаянных
лично¤стей выплескивается наружу и швыряется на потребу общественности.
Некое пламя, пока еще лишь феерическое, которое вскорости разгорится в
пожар, возносится и пробегает по лику сущего. Оно причудливо озаряет
вакханалию принципов и основ. Устои, наследия рушатся. Таинства и сокровища
рассеиваются как дым. Благочестие испа¤ряется, и все цепи слабеют в этом
кипении жизни и смерти, которому предстоит нарастать до некоего безумия.
¶К§
Если бы Парки предоставили кому-либо возмож¤ность выбрать из всех
известных эпох эпоху себе по вкусу и прожить в ней всю свою жизнь, я не
сомне¤ваюсь, что этот счастливец назвал бы век Монтескье. И я не без
слабостей; я поступил бы так же. Европа была тогда лучшим из возможных
миров; власть и тер¤пимость в ней уживались; истина сохраняла известную
меру; вещество и энергия не правили всем безраздель¤но; они еще не
воцарились. Наука была уже достаточно внушительной, искусства — весьма
изящными; еще оставалось кое-что от религии. Тартюфы, глупцы Оргоны,
зловещие "Господа", нелепые Альцесты были счастливо погребены; Эмилю, Рене,
чудовищному Ролла еще пред¤стояло родиться. Даже улица была сценой хороших
манер. Торговцы умели построить фразу. Даже откуп¤щики, даже девки, даже
шпионы и сыщики изъяснялись, как нынче никто. Казна взимала с учтивостью.
Еще не исследовали всю землю; народы жили при¤вольно в мире, карта
которого еще не избавилась от огромных пробелов и — в Африке, в Америке, в
Океа¤нии — зияла белыми пятнами, распалявшими вообра¤жение. Дни в свой
черед не были уплотнены и загру¤жены, они катились медлительно и вольготно;
расписа¤ния не дробили мыслей и не делали смертных рабами усредненного
времени и друг друга.
Все бранили правительство; все еще верили, что можно найти нечто
лучшее. Но заботы отнюдь не были неимоверными.
Существовал целый ряд темпераментных и страст¤ных людей, чей интеллект
будоражил Европу и ополчал¤ся с беспечностью на любые предметы, божественные
и прочие. Дам волновали рождавшиеся дифференциалы и те мизерные твари, будто
бы необходимые для люб¤ви, которые мечутся в микроскопе под взглядом.
По¤добные феям, эти дамы склонялись над стеклянной и медной колыбелью юного
Электричества.
Сама поэзия стремилась добиться четкости и изба¤виться от нелепиц, --
что, однако, немыслимо: она в итоге лишь оскудела.
¶Л§
Разум в то время достиг такой гибкости и такой чи¤стоты, что любые
нечестия представлялись ему вполне безвредными проявлениями изощреннейшего
существа, к которому не пристает ничего, даже самое худшее. Даже бесстыдство
его не порочило. В людях было столько ума, столько было в них скептицизма и
столько влюблен¤ности в знание, что, казалось им, ни самые дерзкие идеи и
речи, ни самые рискованные эксперименты не могут их запятнать, принизить или
погубить. Они дошли до крайней искусственности, что значит — открыли
приро¤ду и вздумали притязать на естественность. Этого рода фантазия всегда
знаменует конец спектакля и послед¤нее исчерпание вкуса.
¶M§
В таком состоянии это общество знало себя не хуже или, быть может,
лучше, нежели любое общество в про¤шлом.
Зеркал у него было достаточно. Оно разглядывало себя в них столь же
часто, столь же нежно и столь же безжалостно, как всякое смертное существо.
Монтескье, Дидро, Вольтер и бесчисленные свидетели рангом по¤меньше рисовали
ему его обличье и его манеры. Оно видело себя в них более свободным, более
дерзостным, более смятенным и более чувственным, нежели было оно, вне
сомнения, на самом деле; порою даже — гораздо более несчастливым.
Но даже несчастливое, и даже агонизирующее, об¤щество не способно
взирать на себя без смеха. Как сдержаться при виде себя?
¶H§
— Как можно быть персом?
В ответ является новый вопрос: "Как можно быть тем, что ты есть?"
Этот последний, едва прозвучит он в уме, отчуждает нас от самих себя, и
на какой-то миг нам открывается вся немыслимость нашего состояния.
Недоумение перед необходимостью кем-то являться, комичность любого обличья и
частного существования, разрушительный эф¤фект дублирования наших поступков,
наших верований, наших личностей выходят наружу в ту же минуту; все
общественное становится гротеском; все человеческое становится слишком
человеческим, оборачивается чуда¤чеством, слабоумием, автоматизмом,
нелепицей.
Система условностей, о которой я говорил, становит¤ся смехотворной,
чудовищной, невыносимой для взгляда, почти неправдоподобной! Законы,
религия, обычаи, на¤ряды, парик, шпага, верования — все кажется дикови¤ной,
маскарадом: ярмарочным или музейным товаром...
Но чтобы вызвать этот разлад и это могущественное изумление, и смех, и,
следом, усмешку, которые раздви¤гают уста модели, когда она видит свой
образ, есть средство чрезвычайно простое, почти безошибочное и почти всегда
эффективное. Большинство авторов, кото¤рые отражали свою эпоху в образах,
адресуемых ей самой и в свой черед нам, потомкам, — пользовалось этим
средством. По остроумию и по доступности оно не имеет равных, хотя в
исполнении требует немалой тон¤кости.
Выхватить из одного мира и внезапно погрузить в другой некое умело
выбранное существо, остро чувству¤ющее всю безмерность абсурда, для нас
неощутимого: странность обычаев, курьезность законов, диковинность нравов,
эмоций, верований, — все то, с чем мирно ужи¤вается масса людей, в гущу
которых всесильный бог-сочинитель единым росчерком посылает его жить и
не¤престанно изумляться, — таков этот литературный при¤ем.
Итак, весьма часто в качестве инструмента сатиры выводились то некий
турок, то перс, то, иной раз, поли¤незиец; порою, дабы разнообразить игру и
взять точку отсчета на полпути в бесконечность, на эту роль изби¤рался
обитатель Сатурна, Сириуса, некий Микромегас; порою же — ангел. Подчас лишь
в неведении или в экзотичности этого вымышленного гостя коренилась причина
его изумлений и черпала силы обостренная впе¤чатлительность ко всему, что
скрывает от нас привычка; в иных случаях его наделяли сверхчеловеческой
зор¤костью, искушенностью или глубиной, которые эта ма¤рионетка исподволь
обнаруживала вопросами и замеча¤ниями неотразимой и лукавой простоты.
Вторгнуться к людям, дабы смешать их понятия, ошеломительно вынудить их
дивиться тому, чем они за¤няты, о чем думают и что всегда представлялось им
не¤изменным, значит дать им почувствовать, посредством притворной или
неподдельной наивности, всю относи¤тельность цивилизации и привычного
доверия к установ¤ленному Порядку... Это значит также провозвестить воз¤врат
к некоему беспорядку — и даже совершить нечто большее, нежели только
провозвестить его.
¶О§
Я пока еще не говорил непосредственно о "Персид¤ских письмах"; я лишь
попытался обрисовать их эпоху и место, которое они в ней занимают. Они,
впрочем, са¤ми достаточно говорят за себя. Ничего более изящного литература
не создавала. Смена вкусов, открытие мощ¤ных возбудительных средств не
властны над этой боже¤ственной книгой, для которой, однако, может оказаться
фатальным тот возврат к состоянию варварства, какой подтверждается массой
симптомов, вплоть до симптомов литературных. "i"Фактическое состояние,"/i" которого
воскре¤шение мы ощущаем, мало-помалу лишает людей даже уменья читать; я имею
в виду: читать в глубину. Все больше встречается личностей, которые
требование да¤же ничтожнейшего усилия мысли должны воспринимать как некое
оскорбление. Таковы в царстве "i"литературном"/i" плоды того всеобщего нарастания
легковесности, которое бог весть с какого времени составляет жизненный нерв
нашего мира. Характер ясности, какую мы сооб¤щаем произведению, неизбежно и
почти непроизвольно соотносится с нашим представлением о вероятном его
читателе. Монтескье обращался отнюдь не к тем чита¤телям, какими являемся
мы. Пишет он не для нас, ибо не мог предвидеть, что мы окажемся столь
примитив¤ными. Он любит эллипсис, и в своих многочисленных максимах он
возводит фразу, тщательно связывает ее изнутри; он рассчитывает на умы
изощренные, которые не нам чета; он предлагает им радости тончайшей мыс¤ли и
дает им все необходимое, чтобы они могли ею на¤слаждаться.
¶П§
Это — необычайно смелая книга. Поразительно, что все неприятности
автора ограничились эфемерным опа¤сением упустить кресло в Академии;
впрочем, и опасе¤ние это оказалось всего только легким облачком. Он стяжал
славу, желанное кресло и огромный успех у книгопродавцев. Свобода духа в то
время была так велика, что эти столь рискованные и столь нашумевшие письма
нимало не повредили карьере президента и фи¤лософа. Лицемерие является
необходимостью таких эпох, когда простота поведения является законом, когда
сложность человеческая запретна; когда ревнивость вла¤сти или же узость
общепринятых норм навязывают ин¤дивидам некую модель. Модель эта быстро
оборачивает¤ся личиной.
Лицемерие процветает лишь в те периоды, когда по¤ложение вещей
настоятельно требует, чтобы все граж¤дане отвечали несложному стереотипу,
легкому для по¤нимания и, следовательно, для манипулирования.
В 1720 году, в промежутке меж двух великих эпох, эта необходимость
временно пребывала за сценой.
¶Р§
Связать некий фантасмагорический Восток и блиста¤ющий наготой своих
граней Париж перепиской, в кото¤рой смешались сераль и салоны, интриги
султанов и прихоти танцовщиц, гебры, папа, муфтии, толки в ко¤фейнях,
гаремные грезы, воображаемые конституции и политические наблюдения, значило
явить картину ума во всей его живости, когда у него лишь один закон:
сверкать, отдаваться все новым метаморфозам и демон¤стрировать самому себе
свою беспромашность, свое про¤ворство и свою мощь. Это — сказка, это --
комедия, это почти что драма, — и уже льется кровь; но льется она весьма
далеко, и даже неистовства, даже тайные казни остаются здесь литературными в
меру желаемого.
¶С§
Остановлюсь в заключение на одной немаловажной детали. Почти во всех
произведениях этого красочного и несколько инфернального стиля, какие
созданы были в восемнадцатом веке, чрезвычайно часто и словно бы в силу
закона жанра появляются представители двух, в сущности, весьма различных
пород человеческих: иезуи¤ты и евнухи. Иезуитов объяснить нетрудно.
Большинст¤во почтенных авторов было обязано им превосходным воспитанием; и
за все их ферулы, за духовную и рито¤рическую муштру они воздавали своим
наставникам из¤девками и карикатурами.
Но кто объяснит мне всех этих евнухов? Я не сомне¤ваюсь, что существует
некая тайная и глубокая причи¤на почти обязательного присутствия этих
персонажей, столь мучительно отрешенных от массы вещей и, в из¤вестном
смысле, от самих себя.
ИСКУШЕНИЕ (СВЯТОГО) ФЛОБЕРА
Должен признаться, что к "Искушению святого Антония" я питаю особую
слабость. Почему бы не ска¤зать сразу, что ни "Саламбо", ни "Бовари" никогда
ме¤ня не привлекали: одна — своим ученым воображением, жестоким и пышным,
другая — своей "достоверностью" скрупулезно воспроизведенной обыденщины?
Флобер верил, вместе со своей эпохой, в ценность "исторического
документа" и в наблюдение действи¤тельности, голой и неприкрашенной. Но то
были лжи¤вые идолы. Единственно реальное в искусстве — это искусство.
Достойнейший человек, благороднейший художник, хотя и не слишком
глубокого ума, Флобер бессилен был устоять против весьма простоватой
формулы, выдви¤гаемой Реализмом, и против того наивного авторитета, который
призван зиждиться на огромной начитанности и "критике текстов".
Этот реализм образца 1850 года чрезвычайно плохо отличал точное
наблюдение, свойственное ученым, от грубой и неразборчивой констатации
фактов, как они предстают ходячему взгляду; он их смешивал, и его по¤литика
равно противополагала их страсти к украшатель¤ству и преувеличению, которые
он изобличал и клеймил в Романтизме. "Научное" наблюдение, однако, требует
четких операций, способных преобразовывать феноме¤ны в действенные продукты
мысли: предметы должны обращаться в числа и числа — в законы. Литература
же, рассчитанная на прямые и немедленные эффекты, тя¤готеет к совсем иной
"истинности" — к истинному для всех, которое, следовательно, не может
расходиться со взглядом этих всех, с тем, что умеет выразить оби¤ходная
речь. Но тогда как обиходная речь звучит на устах у всех, а общий взгляд на
вещи лишен всякой значимости, как воздух, которым все дышат, — основное
притязание писателя неотвратимо толкает его выде¤ляться.
Этот антагонизм между самой догмой Реализма, сосредоточенностью на
обыденном, — и стремлением к исключительности, к личностной значимости
своего бытия, — побудил реалистов заняться совершенствова¤нием и поисками
стиля. Они выработали артистический стиль. Они вкладывали в изображение
самых обычных, подчас ничтожных предметов изощренность, истовость, труд и
бесстрашие, достойные восхищения, не замечая, однако, что нарушают свой
принцип и что творят ка¤кую-то новую "правду" — подлинность собственной,
вполне фантастической выделки. В самом деле, вуль¤гарнейших персонажей,
неспособных ни увлечься крас¤ка
...Закладка в соц.сетях
