Жанр: Электронное издание
Melirin1
...и ей
показалось, что она умирает.
Митя ласково поцеловал ее в губы, осторожно опустил на постель и лег
рядом. Маша провела рукой по его синие,
она тут же стала влажной, а Митя перехватил ее ладонь, перецеловал каждый
пальчик в отдельности, а потом вновь
притянул Машу к себе и опять припал к ее припухшим от неумеренных ласк губам.
- Ну, ты меня и удивила! - с изумлением прошептал он, на долю секунды
оторвавшись от ее слегка терпких,
горячих губ. - Если ты с таким пылом любишь по обязанности, чего ж тогда
ожидать, если ты полюбишь по-настоящему?
- Митя, давай обойдемся без пошлостей, - попросила его Маша. - Вероятно,
для тебя это ничего не значит, но для
меня лучше, чтобы ты именно сейчас немного придержал своп язык.
- Честно сказать, я тоже чувствую себя неважно, - произнес глухо Митя,
уткнувшись лбом в ее плечо, - словно
предательство совершил. А ведь так оно и есть. - Он приподнялся на локте и
угрюмо посмотрел на Машу. - Только что и
угоду призрачным надеждам, которым вряд ли суждено сбыться, мы свершили с тобой
тяжкий грех, предав дорогого нам
обоим человека, ты - своего жениха, я - своего лучшего друга. - Он откинулся на
подушки, потер лоб ладонью. - Прости,
вероятно, не стоит сейчас об этом говорить, но меня беспокоит, что Алексей
никогда не поймет нас.
- Митя, - Маша пододвинулась к нему, обняла за шею и поцеловала в Щеку, -
хватит заниматься самобичеванием!
Что свершилось, то свершилось, и ничего уже не изменишь. - Она прижалась
губами к его уху и Прошептала:
- Квасу хочешь?
- Хочу, - прошептал он так же тихо и вдруг положил ей руку на грудь и
обвел пальцем вокруг вмиг затвердевшего
маленького соска. - Можешь что угодно обо мне думать, по я снова хочу тебя, и
даже больше, чем квасу.
Маша засмеялась, отбросила одеяло и босиком пробежалась до столика,
задумалась на секунду, потом залпом
выпила пастой, который приготовила ей хозяйка, подхватила тяжелый кувшин и
подала его Мите.
Он сделал несколько глотков прямо через край, вернул его Маше и
улыбнулся:
- Ложись скорее, а то я опять по тебе соскучился.
- Но, вероятно, достаточно и одного раза? - спросила Маша.
- Не думаю, - Митя с коварной улыбкой записного злодея привлек ее к себе
и прошептал:
- Придется терпеть, голубушка, мне бы не хотелось, чтобы хозяйка
заподозрила нас в инсценировке или, того хуже,
сочла, будто я настолько ослаб, что не в состоянии справиться с молодой женой
пару-тройку раз.
Маша в шутливом ужасе вытаращила глаза и шлепнула его ладонью но лбу:
- С ума сошел, бессовестный! А если кровать развалится?
- Не думаю, - Митя оторвал губы от ее груди и с язвительной ухмылкой на
устах прошептал:
- Смотри, чтобы у избы стены не рухнули от твоих криков. Голосишь ты
замечательно, думаю, мне стоит примерно
потрудиться, чтобы услышат!, столь же чудесные звуки.
И, конечно же, Маша кричала и стонала в его руках, так как Митя старался
на славу, не подозревая, что в доме они
одни. А Маша и не открыла ему этот маленький секрет, полностью сдавшие!, в плен
безумству неистовой и такой
неожиданной для них страсти.
27.
Жара стояла несусветная. Май только-только заступил на вторую половину, а
уже продыху пет ни днем ни ночью
от духоты и горячего, как из печки, ветра, дующего из бескрайних монгольских
степей. Уезжая из Петербурга, Маша более
всего страшилась лютых морозов. И чего только не наговаривали ей: и птица на
лету замерзает, и пар изо рта тут же стынет
и ледяной дробью сыплется на землю, и снег чуть ли не до Троицы лежит. А вот что
жара такая - никто особо не поминал...
Маша вытерла платком лицо и посмотрела в сторону небольшого мыска,
сбегающего в озеро. Там Прасковья
Тихоновна, а вместе с ней Антон. С рассветом они уехали ставить морды "Плетенные
из ивовых прутьев приспособления
для ловли рыбы.", оставив Машу под приглядом бурята Цэдена готовить обед. Но она
уже и похлебку успела сварить, и чай
вскипятить, а рыбаки не возвращались.
Цэден, подложив под голову лук и колчан со стрелами, дремал в теин
раскидистой березы. Маша улыбнулась. Ее
безмятежный узкоглазый "амур" и спал и ел про запас. Этим молчаливым из-за почти
полного непонимания русского
языка стражем одарил ее Мордвинов, уступив Машиным просьбам позволить ей
прогулки вместе с Прасковьей
Тихоновной и Антоном по ближайшим окрестностям. Комендант долго не соглашался,
ворчал, что уже в какой раз она
играет на его сердечных струнах и заставляет переступить инструкцию.
Но на сторону Маши встали ее подруги Клавдия Петровна и Наталья Федоровна
и допекли все-таки старика
упреками в ничем не оправданной жестокости и подозрительности.
И Мордвинов скрепя сердце согласился предоставить ей свободу передвижения
в пределах десяти верст вокруг
поселения, оговорив, правда, что во всех поездках ее будет сопровождать Цэден,
вооруженный луком и стрелами. Женщины
тут же не преминули его окрестить "Машиным амуром" и забавлялись но этому поводу
безмерно.
Тем не менее это разрешение несказанно обрадовало Машу. Она получила
возможность отлучаться из пыльного и
душного поселка на целый день, а то и два, если Прасковье Тихоновне надумывалось
вдруг заночевать в своей заимке
рядом с озером.
Верстах в шести от Терян, неподалеку от крошечной бурятской деревни, как
раз располагалось это озеро под
названием Кинан, в семь или восемь верст в диаметре. Тут ловились бесподобные
караси и окуни, причем караси весили
порой до двенадцати фунтов, а окуни - до восьми. Буряты рыбу не ели, называли ее
"водяным червем", и потому водилась
она в озере в неимоверном количестве. Маша достаточно лихо научилась удить рыбу
с лодки, ставила на пару с хозяйкой
морды, тянула из воды вместе с ней и Антоном сети с уловом...
Невысокие горы, амфитеатром окружавшие озеро, заросли лиственничным лесом
- светлым, прозрачным. Нежнозеленая
хвоя только-только проклюнулась из шершавых почек, покрыла изысканным
кружевом темные бугристые ветви, но
березы уже заплели в косы зеленые ленты, а в густых сочных травах взметнулись
вверх крупные алые соцветия марьиных
кореньев и нежно-розовые - шиповника. Заполыхало вовсю зарево жарков, а в
тенистых местах показались на свет божий
крупные пунцовые цветы изящных "кукушкиных сапожек", похожих с виду на хрупкие и
нежные орхидеи в княжеских
оранжереях... Здесь, в лесу, был настоящий рай - подлинное спасение от удушающей
жары и солнечного пекла. Прохладный,
напоенный ароматами трав, цветов, молодой листвы, где совсем не чувствуется
горьковатый запах заводского дыма,
пропитавшего весь поселок и близлежащие окрестности, - он манил к себе все
живое, изнывавшее от жары и жажды. Под
его тенистыми кущами бежали прозрачные говорливые ручьи, сливаясь у подножья гор
и шумливую речушку Будинку,
которая, срываясь с каменного утеса, со всего размаха ныряла в озеро, чтобы
обрести долгожданный покой в его глубинах...
Маша вновь из-под руки взглянула на сверкающее перед ней огромное водное
зеркало и облегченно вздохнула. Изза
мыса вынырнула лодка. Рыбаки возвращались, и Маша даже разглядела высокую
крепкую фигуру Антона, стоящего с
шестом на корме.
А солнце, как перевалило за полдень, стало жечь совсем уж беспощадно. И
хоть бы ветерком потянуло. Носится
себе, безобразник, над озером, и горя ему мало. Там волны взбудоражит, барашки
взобьет, а на берегу и травинки не
шелохнет, лист на дереве не потревожит. Вот потому и застыли в ленивой истоме
раскидистые ветлы, сбежавшие с пригорка
к самой воде, изошли смолой, будто потом, кряжистые лиственницы, окружившие
крытый берестой балаган, в котором
рыбаки хранили свои нехитрые снасти и провизию на случай дождя.
Грозы в этих местах неожиданны и скоры. Не успеешь оглянуться - налетит
туча, полыхнет жгучей молнией,
громыхнет басом пару раз и тут же прольется дождем - стремительным и недолгим. И
луж после него не остается, вся вода
тут же уходит в песок, и уже через полчаса словно и не бывало этих секущих,
будто розги, водяных струй и вызванной ими
долгожданной прохлады. И опять над головой белесое от несусветной жары небо, да
струится над косогором зыбким
маревом разогретый, как на сковороде, воздух.
- Э-э-эй! - раздалось над озером. Антон, оказывается, уже подогнал лодку
к берегу, вытащил ее на песок и теперь,
стоя у воды, призывно махал Маше рукой. - Мария Александровна, спускайтесь к
нам! Смотрите, какую прорву карася да
окуня добыли!..
Через час, погрузив рыбу и снаряжение на телегу, двинулись в обратный
путь. Прасковья Тихоновна правила
лошадью. Маша сидела рядом с ней, то и дело оглядываясь на трусивших позади на
мелких монгольских лошадках Антона
и Цэдена. Бурят сидел на своем мохнатом скакуне как влитой, с полузакрытыми
глазами, и, казалось, продолжал спать на
ходу. Но Маша знала, что этот его вид обманчив. Несколько дней назад он так же,
вроде бы в полусонном состоянии, одной
стрелой снял с сосновой ветки рысь, которая, вероятно, по молодой еще дурости
решилась было спрыгнуть на холку
Литопона коня. Главное, Маша не успела заметить (впрочем, как и ее спутники) ни
самой рыси, ни того, как Цэден
выстрелил из лука. Произошло это молниеносно, и, когда мертвое тело большой
таежной кошки распласталось на троне,
женщины лишь громко вскрикнули и перекрестились.
С тон поры Прасковья Тихоновна полюбила бурята несказанно, и хотя попрежнему
называла его "нехристем", но
заставила Антона сколотить инородцу топчан, которому определили место в сенях,
тем самым грозный страж превратился
едва ли не в члена семьи.
Мордвинов поначалу возмутился подобным самоуправством настырной казачки.
Возможно ли брать на * * *
Дорога пошла в гору. Маша спрыгнула с телеги, решив прогуляться но
обочине, чтобы собрать в букет жарки и
сиреневую медуницу. И сразу вспомнила, как несколько дней назад подбирала с
дороги маленькие букетики цветов, в
основном из незабудок, росших в придорожных канавах. Их умудрялся сорвать и
оставить на дороге Митя, зная, что Маша
в сопровождении "амура" едет следом на телеге, пытаясь улучить момент и
переброситься с ним хотя бы несколькими
словами.
По настоянию тюремного лекаря всех каторжан разделили на небольшие группы
в пять-шесть человек и стали раз в
неделю по очереди выводить за территорию острога к горячим минеральным
источникам. Мордвинов с позволения
генерал-губернатора Муравьева разрешил самым больным принимать лечебные ванны,
так как здоровье многих
осужденных по окончании зимы значительно ухудшилось. В числе этих немногих
счастливцев незамедлительно оказались
Митя и его товарищи, по не по причине болезней, а в результате длительных
переговоров Маши и Антона с тюремным
лекарем, после чего Машин кошелек лишился пятидесяти рублей. И хотя до
источников было около пяти верст, которые
приходилось идти пешком, в цепях (их снимали лишь на берегу, перед купанием),
Митя и его товарищи по каземату
восприняли эти прогулки как весьма приятное развлечение в череде унылых,
однообразных дней.
А Маша пользовалась этим, чтобы передать Мите обед; после купания молодые
люди нагуливали такой аппетит,
что подчищали все приготовленные ею блюда с завидной быстротой. Ели да
похваливали, хотя Маша не всегда была
уверена, что ее пироги так уж и хороши, да и жареные утки слегка жестковаты.
Поначалу ей приходилось Заставлять себя прикоснуться к куску сырого мяса,
она с отвращением разделывала кур
или свежую рыбу. Но постепенно привыкла и стала стряпать не хуже самой Прасковьи
Тихоновны.
Маше запрещалось нанимать слуг помимо Антона, по хозяйка и тут нашла
выход: пригласила к себе пожить
дальнюю родственницу из соседней деревни, вот она и стала основной Машиной
помощницей, потому что у самой
Прасковьи Тихоновны с приходом тепла прибавилось работы на огороде и на заимке,
где у нее находилось десятка полтора
пчелиных ульев. К чести Антона, он не чурался никакой работы и с успехом помогал
и своей молодой хозяйке, и Прасковье
Тихоновне. Он успел уже загореть, и, проезжая но селу, Маша то и дело ловила
весьма туманно-призывные взгляды
молодых поселянок, устремленные на ее рослого и пригожего слугу.
Как-то раз Антон даже решился сходить к пруду. Там на большой поляне
среди березового молодняка находилось
заветное для местной молодежи место хороводы водить да любовь крутить. Но уже
через час он вернулся донельзя
рассерженный, а в ответ на расспросы женщин отмахивался в раздражении и сердито
бросал:
- Да ну их, шалавы подзаборные!..
Позже Прасковья Тихоновна поведала Маше по секрету, что Антона поразило
поведение местных девок. Ущипнет
ее парень - визгу на весь околоток, а как сгребет в охапку и потянет в кусты, не
стыдясь, на виду у всех - глянь, и замолчала.
А уж из березняка идут, сама на нем виснет.
Машу тоже несказанно удивили подобные свободные нравы, по осуждать их она
посчитала себя не вправе и потому
предпочла промолчать.
Ее более занимали другие проблемы. С Кузевановыми ей удалось полностью
договориться и о лошадях, и об
оружии, и даже о месте, где их будут дожидаться проводники, которые тайными
тропами выведут беглецов к Амуру.
Конечно, значительно проще было уйти и Китай, до него - рукой подать, не более
десяти верст, и ей даже удалось побывать
за Границей по время одной из конных прогулок в компании Прасковьи Тихоновны,
Антона и их молчаливого стража.
Причем каких-то видимых заграждений, шлагбаумов или еще чего-нибудь
подобного на их пути не встретилось и
вблизи не наблюдалось. Просто Прасковья Тихоновна показала на виднеющийся
впереди лес и буднично так сказала:
"Кажись, версты на три к маньчжуру уклонились", - и поехала дальше как ни в чем
не бывало, словно и не вторглись они
незаконно на территорию сопредельного государства... Да, Китай был близко, но
для беглецов он был закрыт, хотя бы уже
но той причине, что искать их прежде всего бросятся именно в этом направлении...
Маша вздохнула. Скоро прибудут с обозом Кузевановы, а она до сих нор не
придумала, как вывести из острога
Митю.
Свидания им разрешали по-прежнему в той же арестантской комнате, и хотя
они виделись теперь значительно
чаще, через два дня на третий и в течение двух часов, но так и не смогли
придумать способа, как ему выйти наружу. Антон
предложил подпилить тын или сделать подкоп, но этим можно было заниматься лишь в
ночное время, когда стража вокруг
острога удваивалась, да и исчезновение Антона на продолжительное время не могло
не вызвать подозрений у их хитрой
хозяйки.
Маша не находила себе места от отчаяния, плохо спала, поскучнела, по даже
Мите не могла поведать о своих
переживаниях, боясь огорчить его и позволить ему засомневаться в задуманном ею
предприятии.
Во время коротких свиданий она старалась быть веселой, рассказывала ему о
том, чем занимается, как живет, с кем
встречается. Митя тоже был неизменно весел, много шутил и смеялся, в свою
очередь рассказывал ей о своих друзьяхтоварищах,
о законах острожной жизни, суровых, но по-своему справедливых, а
норой и беспощадных.
Но об одном они молчали, словно сговорившись: о той безумной, неистовой
ночи любви, которую осмелились себе
подарить. О ней и Маша и Митя вспоминали лишь втайне друг от друга, стараясь не
выдать себя ни блеском глаз, ни
судорожным вздохом, когда их руки нечаянно соприкасались, ни мимолетным
взглядом, от которого сохли губы, а сердце
начинало штормить и замирать в самые неподходящие моменты. Когда, например, Маше
вдруг вздумалось зашить Мите
порванный ворот рубахи, а он тут же, недолго думая, снял ее с себя и положил ей
на колени. И она едва удержалась, чтобы
не прижаться к ней лицом, ощутить этот ставший родным запах мужского тела,
табака и еще чего-то необъяснимо
знакомого, желанного и дорогого - запах ее любимого.
В первое после свадьбы свидание Митя решил было продолжить их отношения.
Офицер привычно отлучился кудато
по неотложным делам, и Митя не преминул воспользоваться тем, что они один,
привлек к себе Машу, стал покрывать
поцелуями ее лицо, губы, шею, не позволяя ей произнести ни единого слова. А
потом подхватил на руки и понес к узкой
кушетке, стоящей у стены арестантской комнаты. Маша попробовала освободиться, и
когда он не обратил на это никакого
внимания, рассердилась и попросила отпустить ее. Митя, похоже, растерялся, но
просьбу ее выполнил. Маша одернула
платье, поправила шляпку и, стараясь не смотреть ему в глаза, быстро
проговорила:
- Митя, теперь тебе совсем не обязательно демонстрировать свою любовь.
Свидетелей здесь не наблюдается, и
поэтому можно обойтись без нежностей и поцелуев.
Митя вздрогнул, как от пощечины, отстранился от нее и вернулся к столу.
Не вымолвив ни единого слова,
опустился на стул и закрыл лицо ладонями... Маше показалось, что он плачет, по
ист, через несколько мгновений он отнял
руки от лица, посмотрел на ее расстроенное лицо и рассмеялся:
- Не переживай, Машуня! Я все хороню понимаю! Просто иногда я становлюсь
забывчивым, и мне надо чаще
напоминать, что ты собираешься замуж за другого, а все, что было между нами,
только лишь coinnion secrets, disguise tricks
"Обычная конспирация, маскировочные трюки (англ.).", так сказать...
Маша пожала плечами, понимая, что ее оправдания вызовут у Мити приступ
ярости, об этом говорили сжатые до
толщины кинжального лезвия губы и далеко не любящий взгляд из-под прищуренных
век. Итак, Маша промолчала. Митя
сдержался и почти не выдал своего гнева. И поэтому, определив границы своих
взаимоотношений, они предпочли остаться
в прежних рамках, понимая, что худой мир лучше доброй ссоры и им прежде всего,
нужно думать об организации побега, а
не о выяснении отношений, у которых все, равно нет будущего...
Прасковья Тихоновна прикрикнула на замедливших было бег лошадей, и Маша
отвлеклась от своих печальных
мыслей. Разбитая проселочная дорога бежала вдоль опушки молодого леса. Отсюда
всего с версту до горячих ключей.
- Прасковья Тихоновна, - попросила Маша, - давайте остановимся на часок,
сходны на источники...
Хозяйка тут же натянула поводья, лошади стали. Прасковья Тихоновна взяла
с телеги охотничье ружье, без него
она и на десяток саженей в лес не удалялась, окинула строгим взглядом
спешившихся Антона и Цэдена и велела им
подождать у телеги, пока она и Мария Александровна сходят к ключам искупаться. И
уже через минуту обе женщины
вступили на узкую тропинку, ведущую к лесу.
Лесная опушка... Это как сенцы у дома. Мохнатые сосенки-подростки и
тоненькие девчушки-берсзки,
белоствольные, с жидкими растрепанными косичками ветвей, словно выбежали
навстречу и застыли на месте, не желая
возвращаться обратно в хмурую тишину, - под солнышком, на ветру, в компании
полевых цветов, куда как веселен и
интересней! Здесь и разнотравье богаче, и простору больше, а воздух - хоть
ковшиком черпай и ней себе на здоровье. Сюда
с берега Аргуни залетают стрекозы, а возле цветов вьются с жужжанием увальнишмели
и звенят юркие пчелы.
Поляна сплошь заросла желтой "куриной слепотой" и бледно-голубой полевой
геранью. Маша осторожно, чтобы не
затоптать нечаянно, обошла куртинку жарков и молча подивилась их необыкновенной
красоте: ну точь-в-точь солнечный
зайчик, шалун и озорник, прилег отдохнуть в тенечке, разленился и остался среди
этих шелковых, ласковых трав навечно.
Тропка вьется, бежит по крутым косогорам, огибает огромные камни и стволы
деревьев: медно-красные -
сосновые, серовато-бурые - лиственничные, белые с черными подпалинами -
березовые! Нога то скользит по сухой хвое, то
проваливается в мох, то шуршит в прошлогодних листьях, прошитых тонкими
Иголочками новорожденной травы: весна
только-только пробилась под эти сумеречные своды.
То и дело тропа скрывается либо в кустах багульника, густо усыпанного
мелкими жесткими листьями и нежносиреневыми
цветами, либо в пышных зарослях папоротника. Педелю назад Маша и
Литой помогали Прасковье Тихоновне
солить в бочке молодые папоротниковые барашки. Хозяйка уверяла, что китайцы
почитают их за лакомство, и вправду, если
поджарить их потом на масле, вкуснее грибов получается.
А трона тем временем миновала хрупкие кусты жимолости и выпела Машу и
Прасковью Тихоновну на высокий
утес.
Из-под него как раз и бьют горячие ключи. Поднимающиеся снизу пары одели
камни в ржавую плесень с не очень
приятным запахом. Здесь, на утесе, на ветру, эти запахи не так ощутимы, к тому
же отсюда открывается чудесный вид на
окрестные сопки и сам поселок, до которого но прямой версты три, не более.
Маша приложила ладонь к глазам. Заводской пруд, широкий у запруды и
уходящий узкой горловиной в распадок,
как голубое треугольное зеркало, врезан в зеленую рамку берегов. По пологому
скату противоположного берега
протянулись улицы заводской слободки с крохотными издалека избами и уже
зазеленевшими пятнами огородов. Казачьих
домов с утеса не рассмотреть, их скрывает край сопки. Но хорошо видны площадь,
на которой с одного ее края поблескивает
золочеными куполами церковь, с другого - распахнула призывно двери лавка
местного купца Шевкупова, а с третьего -
темнеет громада острога. А над площадью, угнездившись на покатом холме,
возвышается здание заводской конторы с
красной крышей, выкрашенное в тот же желтый цвет, что и острог. Но вокруг
конторы менее высокий забор.
Ниже запруды в глубоком распадке разбросаны заводские здания и
мастерские. Среди них выделяется грузная,
словно беременная баба, закопченная башня доменной печи, подпираемая отвалами
темно-сизой руды.
Маша с трудом подавила вздох разочарования. Сколько ей еще наблюдать эту
изрядно надоевшую картину, одному
господу богу известно, и в его лишь воле помочь им с Митей или оставить навсегда
в этих краях в наказание за те грехи,
что они уже успели совершить.
Прасковья Тихоновна отвела от лица березовую ветку, оглянулась на
отставшую Машу:
- Поспешаем, девонька! Теперь до ключей рукой подать.
И в то же мгновение сонную тишину изленившегося леса пронзил отчаянный
женский крик, особенно поразивший
Машу тем, что и нем было больше ярости, чем страха.
Женщины застыли на месте, испуганно переглянулись и, не раздумывая более
ни секунды, ломая кусты,
поспешили на голос. Выскочили на поляну и остолбенели.
Нагая женщина с распущенными мокрыми темными полосами отбивалась от трех
наседавших на нее казаков. Она
прижалась спиной к толстому стволу сосны. Судорожно вздернутая вверх рука
сжимала кривой сосновый сук. Сверкнула на
солнце капля воды на розовом соске высокой полной груди...
Женщина взметнула еще выше над головой свое оружие и вновь яростно и
истошно закричала.
Никто из четверых не заметил появления Маши и Прасковьи Тихоновны,
застывших на месте от неожиданности.
Оказавшийся ближе всех к женщине рослый чубатый казак с лицом, залитым
кровью, ринулся на нес.
- Убью! - страшно закричала незнакомка, но чубатый каким-то образом
увернулся от удара, перехватил ее руку,
заломил за спину и, выбив сук, рывком бросил женщину себе под ноги.
- Ах ты, мерзавец! - не крикнула, а скорее выдохнула Маша, выхватила у
Прасковьи Тихоновны ружье и, на бегу
взведя курок, бросилась на помощь к женщине. Но в следующее мгновение ружье у
нее грубо вырвали из рук, резко
оттолкнули в сторону, и Маша, споткнувшись о кочку, приземлилась на четвереньки
прямо на порыжелую, затоптанную
траву на берегу горячего источника. Так что последующее сражение наблюдала, стоя
на коленях, забыв о том, что следует
подняться на ноги. Антон, а это был он, на бегу перекинул ружье Прасковье
Тихоновне и устремился на чубатого.
Но под руку ему подвернулся четвертый из казаков, низенький и колченогий,
до этого он с опаской стоял поодаль,
но, заметив, что чубатый тоже двинулся к женщине. Весь предназначенный чубатому
заряд гнева достался колченогому.
Антон на ходу ухватил его за шиворот, отвесил сильнейший пипок и, как ненужную
тряпку, зашвырнул бедолагу в
источник. Тот с шумом и брызгами приземлился точно в центре глубокой каменной
выемки, выточенной горячими
струями, и заквохтал, забился в воде, не понимая, какая сила забросил;! его
сюда.
Оба его дружка завертели очумело головами, потом, не сговариваясь,
кинулись с двух сторон на Антона. Но уже в
следующую секунду Антон ухватил их за грудки, смачно припечатал затылком о
затылок, одного отшвырнул в сторону, и
тот с коротким криком ткнулся лицом в устланную ржавой хвоей землю. А второй,
проделав тот же путь, что и его
колченогий товарищ, сшиб того с йог, и уже оба незадачливых любителя острых
ощущений забултыхались в целебном
источнике, кроя матом весь белый свет.
Чубатый выхватил из ножен висевшую на боку шашку и кинулся на Антона, и
плохо бы пришлось парню, если бы
из кустов не выскочил Цэден и, издав пронзительный крик, не вытянул казака вдоль
спины своей нагайкой. Шатка
вывалилась из рук чубатого, он схватился за плечо, яростно выругался, но в этот
момент Прасковья Тихоновна навела на
него ружье и неожиданно густым басом рявкнула на сникшего враз казака:
- Вы что, охальники? Девку решили опозорить? Сегодня же о ваших
байстрючных делах старшине доложу!
- Да мы ничего! - с виноватой ухмылкой промямлил чубатый, отступая от
надвигающейся на него грозной казачки
и утирая все еще бегущую по щеке кровь. - Пошутковалп малость, а она, вишь,
сразу но морде, да до крови... Вот и хотели
чуток поучить...
- Я бы тебя, черта конопатого, задушила, допрежь ты меня тронул, -
сказала сквозь зубы женщина и, повернувшись
ко всем спиной, сверкнула вдруг через плечо своими черными глазищами с таким
неприкрытым бешенством, что Маша
поверила - это не пустые слова, вправду задушила бы!
Женщина тем временем отступила к ближним кустам и нырнула в их
спасительную глубину.
- А ну, Степка, - приказала Прасковья Тихоновна чубатому, - неси платье.
Куда ты его, собачий сын, подевал?
- Это не я! - Степан кивнул головой на казака, который продолжал стоять
на коленях, сжавшись в комок и втянув
плешивую голову в плечи. - Это Федот его на сосну забросил.
И действительно, на нижних ветках ближайшей от берега сосны виднелось
что-то белое...
Антон ухватил оглушенного ударом казака за плечи, рывком приподнял над
землей и по
...Закладка в соц.сетях
