Жанр: Электронное издание
Melirin1
...к нему спешила сгорбленная чуть ли не до земли
старуха. В руках она держала несколько
березовых полешек, но до сруба их не донесла, бросила на землю и грозной
коршунихой налетела на непрошеного гостя:
- Убирайся, антихрист! Пошто не знаешь, что без молитвы за водой негоже
лезть! - Она выхватила из его рук
ведро, торопливо закрестилась, забормотала молитву и вдруг подняла голову и
узрела крест и образок на Митиной груди.
Вмиг с необычайной резвостью отскочила от него, и с еще большей скоростью
замелькала ее скрюченная, похожая
на куриную лапку рука, творя крестное знамение.
- Свят! Свят! Свят! - почти в голос кричала старуха, отступая к своей
избушке. - Спаси мя и помилуй душу мою,
Господи Исусс! Не дай лицезреть еретика!
Еще больше согнувшись и прикрыв лицо черным платком, и так надвинутым по
самые брови и заколотым под
подбородком, она юркнула в избушку и тотчас же вылетела наружу, задыхаясь от
страха. Упала перед избой на колени и
стала бить поклоны в сторону закрасневшейся над лесом полоски зари.
И только сейчас Митя догадался, куда он попал. Бабка была из
старообрядцев, крестилась двумя перстами, вот
почему так напугалась его образка и того, что он прикоснулся к ее ведру. Он уже
знал, что в тайге немало подобных тайных
убежищ, где спасаются от мирской скверны, от царской и барской неволи, от судов
и каторги неистовые "беспоповцы",
старообрядцы или раскольники, не принявшие изменений и обновлений в русской
церкви и вслед за своим духовником,
протопопом Аввакумом, решившиеся на прямой бунт против церкви и государства.
Преследуемые церковью и государством, раскольники уходили за Камень, как
тогда называли Урал, селились среди
непроходимой тайги и гор, стремясь сохранить в чистоте свою веру и обычаи,
которые отличались особой строгостью и
нетерпимостью: молитва и крест на каждом шагу, замуж или жениться только по
велению старца, вино, табак и чай -
сатанинское зелье. Религиозные обряды соблюдались и проводились в
старообрядческих общинах в том самом виде, в
каком они были со времен крещения Руси: крестились двумя перстами, отбивали
земные поклоны, молились иконам
старорусского письма без окладов... Да и сам образ жизни в старообрядческих
поселениях был суров и беспощаден к любым
нарушениям богом положенного уклада. Мужчины непременно должны были носить
бороды, а женщинам запрещалось
спать без платка, иначе бес запутается в волосах и на-. влечет беду на всех...
Протопоп Аввакум неистов был в своей вере, проповедовал и ревностно
соблюдал самоотречение от всяческих благ
и соблазнов, ежедневное покаяние в грехах сущих и замышляемых, во избежание
соблазнов носил власяницу под одеянием,
отбивал по тысяче поклонов ежесуточно, творил ночные молитвы, ибо ночью
отступает суета сует и молитва быстрее
доходит до господа бога. И смерть принял лютую, но даже в огне, пожиравшем его
тело, не отказался от веры и проклял
еретиков-никониан и царских прислужников на веки вечные...
Вот почему так напугалась старуха, больше смахивающая на Бабу Ягу, чем на
святую старицу, в одиночестве
бьющую поклоны и молящуюся во спасение души всех благочестивых и грешников,
когда в ее обитель вдруг ворвался
еретик, исчадие сатаны, никонианин, да еще осмелился оставить на ее постели
почти обнаженную простоволосую женщину.
- Бабушка, послушай, дай все рассказать! - попытался подступиться к ней
Дмитрий, но старуха, яростно сплюнув,
отпрянула от него, отгородившись массивным восьмиугольным крестом, и вновь
зачастила свои молитвы, отступая к лесу,
намереваясь, очевидно, улизнуть.
- Ну, бабка, - Дмитрий в три прыжка догнал ее и, ухватив за худенькие
плечи, пару раз встряхнул, - я к тебе от
великого горя пришел, и считай меня хоть чертом, хоть иродом, хоть самим
сатаной, но я тебя не выпущу, пока не
поможешь!
У меня жена умирает, и я не намерен с тобой церемониться, если откажешь!
Старуха сердито глянула на него из-под лохматых седых бровей и
проворчала:
- Девку свою из избы вынеси, тогда и говорить будем!
Пришлось подчиниться. Митя завернул Машу в бабкино одеяло и вынес на
улицу.
- Положь ее на землю и отойди подале! - крикнула старица предостерегающе
и осенила себя крестным знамением. -
Сейчас придет смерть, как бы кого по ошибке косой не зацепила!
- Если кого она сейчас и зацепит, так только тебя, старая карга!
Митя осторожно опустил Машу на траву и направился к старухе. Та быстро
засеменила к избе, но он бегал гораздо
быстрее, настиг ее около дверей и, ухватив за шиворот, развернул к себе лицом.
- Слушай, бабуля, я не хочу причинить тебе никакого вреда, но, если ты не
поможешь мне, я за себя не отвечаю.
Мне нечего терять. Несколько дней назад эта женщина вызволила меня с каторги, ей
я обязан своей жизнью и свободой,
поэтому пойду на вес, чтобы спасти ее. Я не смогу жить без нее, способна ли ты
понять это?
- А пошто сразу ис сказал, что беглый? - Старуха вывернулась из его рук и
погрозила ему скрюченным старческими
болезнями пальцем. - Токмо ежели из убивцев, помогать не стану! И не проси! И
так уже грех приняла, что с тобой
разговор затеяла. По нашей вере на никонианина даже смотреть грешно, а не то что
слово молвить!
- Никакой я не убийца! Государственным преступником числился за то, что
руку на государева племянника поднял.
За то и осудили...
- Ну, ежели супротив царя, тогда другое дело. - Старуха, похоже,
обрадовалась такому повороту событий. - Токмо в
избу не пушшу, в балаган тащи девку. - Она подозрительно оглядела его с ног до
головы. - Али вправду женка она твоя?
- Жена, жена, бабушка! - обрадованно подтвердил Дмитрий. - Специально ко
мне на каторгу приехала, чтобы
помочь бежать.
Бабка покачала головой, то ли одобряя, то ли осуждая, но ничего не
сказала, а лишь засеменила впереди Дмитрия,
показывая дорогу к балагану, вернее, к низкой избушке с вросшей в землю крышей,
без окон и дверей.
Внутри вид у этого жилища был не лучше. Земляной пол, усыпанный сухим
козьим пометом, закопченные стены,
низкая лежанка из грубо обтесанных плах, полуразрушенная печурка и кривобокий
стол по другую сторону от лежанки -
весьма убогое и неприглядное жилище, но выбирать было не из чего. Митя вздохнул,
прошел внутрь избушки и положил
Машу на лежанку.
- Одеяло оставь! - скомандовала от порога бабка. - А сам иди покуда!
Возьми топор в сараюшке за моей избой да
веток пихтовых наруби, чтобы пол да лежанку застелить. Да петуха споймай, у меня
их аж три завелось, дерутся, спасу нет!
Сварим твоей женке похлебку, авось полегчает!
- Вы думаете, ее можно спасти?
- Все в божьей воле, - перекрестилась бабка и, заметив, что он в
нерешительности замер около лежанки, словно
раздумывая, оставить Машу или все-таки забрать из этой жалкой лачуги, заторопила
его:
- Иди ужо, иди! Я молиться буду за женку твою, как ее звать величать-то?
- Маша, - прошептал Митя, не сводя глаз с казавшегося мраморно-белым в
сумраке избушки лица своей любимой.
- Мария. - Он поднял глаза на бабку. - Спаси ее, очень прошу! Я ничего не
пожалею! У меня золото есть, деньги...
- Окстись, бесстыжий! - замахала бабка руками. - И золото, и деньги твои
- все от антихриста, не вводи в
искушение, даже слона молвить боле не смен об этом... И спасти ее не в моих
силах, ежели господь наш вознамерился ее к
себе забрать. - Она перекрестилась:
- Помилуй ея душу, господи.
И отверзи пред ней врата господин!
Она достала из широких складок своего одеяния старинную книгу и потертом
черном переплете, обмотанную
бечевкой, я сердито посмотрела на Митю:
- Иди, иди, не мешан! Не слышал разве? Молитву творить буду, авось и
вымолю что! - Старуха вздохнула:
- Кому где суждено помереть, тот сам на это место придет! Но вам,
нехристям, Фомам неверующим, все едино,
щепотью крест кладете, а ведь ею Иуда соль брал...
- Бабушка, вы хоть скажите, как к вам обращаться?
- Какая я тебе бабушка, старица я! Старица Феодосия! - Бабка поджала губы
и прикрикнула на Митю:
- Иди ужо! Не мешкай! - И, уже выходя из избушки, он услышал за своей
спиной ворчливое:
- Верно святой Аввакум глаголил: "Беги от еретика: обесчестишься, сиречь
душу свою повредишь, его не
исправишь, а себе язвы примешь!"
Митя шагнул за порог. Где-то за уступами гор торжественно поднималось
солнце, окрасив розовым серебристые
вершины далеких хребтов, и только в расселинах все еще копошился мрак, а на дне
ущелий лежал затяжной утренний
туман.
Лохматые кедры, цветистые травы, сырые от росы камни - все дышало
свежестью прошедшей ночи, впитывало в
себя живительные потоки солнечного света, здорового горного воздуха. Митя
расправил плечи и вздохнул полной грудью,
впервые осознав, что теперь он свободный человек, жизнь продолжается, и он
должен продолжать жить, хотя бы для того,
чтобы спасти Машу.
- Эй, малый, - окликнула его старица, - неужто вы сквозь Прорву прошли?
- Прорву? - удивился Митя. - Ты имеешь в виду пороги и ту дыру в скалах?
- Он пожал плечами. - Пройти-то
прошли, только вот товарищей двоих потеряли, да и Маша...
- Видно, и вправду вам господь помогает, - Феодосия вышла следом за ним и
остановилась у порога, - коли сквозь
Прорву провел! Никому там ходу не было, а вас провел! - Она покачала головой. -
И не переживай! Оживет твоя
Марьюшка! Долго в воде ледяной она пробыла, застыла маненько! Дай срок, подымем
ее на ноги, а сейчас иди, руби петуху
голову! - Бабка хихикнула и толкнула его в грудь сухоньким кулачком. - Али
забоялся, собачий сын?
Митя улыбнулся:
- Меня, к слову сказать, Дмитрием зовут! А с твоим петухом я непременно
справлюсь! Я теперь со всем
справлюсь!
40.
Три дня миновало с того раннего утреннего часа, когда явились они пред
светлые очи старицы Феодосии, а Маша
до сих пор не пришла в себя. Бабка не отходила от нее ни днем ни ночью, шептала
молитвы, поила какими-то отварами, три
раза в сутки отбивала по семнадцать праведных поклонов.
Митю на порог не пускала, и он ночевал в небольшом стожке за бабкиной
избушкой, или "кельей", как она
называла свое убогое жилище.
Он привел в порядок ружье, просушил порох и ежедневно с утра до обеда
уходил на охоту. Приносил то уток, то
глухарку, а как-то подстрелил пяток рябчиков. Бабка варила из них похлебку,
причем ощипывать и потрошить птицу
заставляла Митю: сама к ней не прикасалась и отказывалась есть сваренную из нее
похлебку. Питалась она только постной
пищей, в основном кашей из пшеничных и ячменных зерен. Был у нее картофель,
мелкий, с голубиное яйцо, а хлеб - сырой
и тяжелый - пекла раз в неделю. Бабка жаловалась, что рожь не вызревает и хлеб
оттого получается сладковатым, как солод.
На опушке березняка был у Феодосии небольшой огородик, где росли репа да
морковь, из чего Митя заключил, что
картофель и муку ей кто-то привозит. Но бабка об этом умалчивала, а он старался
не лезть к ней с лишними вопросами,
чтобы не прогневить невзначай сердитую старуху. За избушкой в небольшом
курятнике жили пяток куриц и теперь уже два
петуха. Феодосия позволяла себе съесть пару яиц в неделю, но сейчас отказалась и
от них. Митя подозревал, что она поит
сырыми яйцами Машу, но противиться не стал. Он понимал, что старица больше его
сведуща в том, как поставить больную
на ноги, и поэтому старался особо не выяснять, каким образом она делает это.
Засыпал он обычно только под утро, измученный беспокойными мыслями о
Маше. И даже голосистые бабкины
петухи, выводившие дуэтом зарю, не могли разбудить его. Но ночью, когда темнота
окутывала землю, а звезды и
располневшая луна скрывались за низкими лохматыми тучами, он подолгу лежал на
прошлогоднем, пропахшем мышами
сене, вглядывался в небо, пытаясь заснуть, по все напрасно. Именно в эти часы,
когда ничто не отвлекает, когда так одиноко
и неуютно, а ночной сумрак и шорохи так созвучны твоему мрачному настроению и
тревожным думам, все в жизни
кажется беспросветным, лишенным смысла. В эти часы расстаются с надеждами, и не
каждый находит в себе силы, чтобы с
первыми лучами солнца избавиться от горестных ночных сомнений.
Днем за делами он немного отвлекался от гнетущих душу размышлений, но с
наступлением ночи они вновь
возвращались, наваливались непомерной тяжестью, изматывая и не давая забыться.
Но не менее горькими и не менее
тяжкими оказались воспоминания о тех счастливых временах юности, коим уже не
суждено вернуться, как никогда не
увидеться ему более с отцом и матушкой, с милыми сердцу друзьями и товарищами,
не заняться любимым делом,
которому он надеялся посвятить свою жизнь...
В остроге он научился думать лишь о самом насущном - о том, как пережить
следующий день, как дождаться
свидания с Машей, но вместе со свободой пришло к нему осмысление тех
безвозвратных потерь, какие он допустил в угоду
собственной глупости. Труднее всего было сознавать, что не в его силах изменить
сложившееся положение. И более всего
Митю удручало то, что даже своим освобождением обязан он в первую очередь не
самому себе, а смелости и упорству
женщины, которая находится сейчас на грани жизни и смерти, и он опять же не в
состоянии чем-то помочь ей.
Вечерами он старался уйти в свой стожок как можно позже. Рубил дрова на
завтрашний день или разводил в
стороне от избушки костер и сидел около него подолгу, бездумно глядя на огонь,
наслаждаясь покоем и тишиной. Иногда
Феодосия оставляла на какое-то время Машу, выходила из избушки, усаживалась на
порожек и вела с Митей беседы, во
время которых он помаленьку рассказал все о своих злоключениях. Феодосия открыто
своего отношения не выказывала, но
ворчать стала меньше и гостя звала уже просто Митрием, а не "еретиком" или
"нечестивым никонианином". Правда, в
"келью" свою не допускала и о жизни своей ничего не сказывала.
За эти дни Митя уже уяснил для себя те несколько правил, какие ни в коем
случае не стоило нарушать, чтобы не
навлечь гнев Феодосии, и придерживался их неукоснительно, порой удивляясь
собственному смирению, с которым сносил
ее беспрестанное ворчание и ругательства в адрес нехристей и вероотступника,
сына собачьего - Никона.
Что касается сатанинского зелья - табака, о нем он забыл с того самого
дня, когда его по приказу Мордвинова
посадили в клетку как особо опасного преступника и отправили в Иркутск. Свою
посуду старица хранила в избе и даже
прикасаться к ней не позволяла, а чашку, собственноручно сделанную им для себя
из бересты, обмазанной глиной, велела
держать у себя в стожке, как и берестяное ведерко с водой и такой же ковшик.
Мите казалось это даже забавным: пришел к
бабке гол как сокол и вот уже хозяйством понемногу стал обзаводиться, хотя и
удивлялся порой, как мало, оказывается,
нужно человеку, чтобы обрести покой и некую уверенность в себе. А иногда
испытывал даже неподдельную радость, когда
впервые в жизни сам ощипал и разделал добытых уток.
С первого дня Феодосия строго-настрого предупредила его, чтобы ни в косм
случае не оставлял посуду открытой.
Все должно быть накрыто и обязательно с молитвой, чтобы преградить путь
нечистой силе в посуду. Причем для
этого хватало одной или двух лучин или тонкой травинки. В душе Митя над этим
посмеивался: уверовав в силу своих
молитв, Феодосия не слишком себя утруждала и некоторые требования выполняла
просто для отвода глаз. Так же чисто
условно соблюдался и другой обычай - ежедневного омовения. Старица считала
недопустимым начинать день, не
умывшись или не омыв руки перед молитвой, трапезой или каким-то другим не менее
важным делом, но ограничивалась
зачастую тем, что изображала умывание, слегка потерев сухими ладонями лицо и
руки.
Но одного она придерживалась неукоснительно: за трапезой говорить только
о Святом Писании, а так как Митя
был не слишком силен в "Деянии апостолов", о чем старица любила порассуждать, то
предпочитал отмалчиваться. Во время
их первого совместного обеда, хотя бабка ела свою кашу в избушке, а он свою
похлебку за ее порогом, она сгоряча метнула
в него поленом, когда он весьма опрометчиво поинтересовался, кто жил и том
балагане, в котором лежала сейчас Маша.
После трапезы Феодосия долго сердилась и не разговаривала с ним. И только
когда он трижды побожился, что
впредь и слова не молвит за столом, она сказала, что во время трапезы ангелу
охраняют обедающих, а он своей болтовней
чуть не отпугнул их и не привлек тем самым бесов, у которых нет милее занятия,
чем искупаться в мисках и напустить
порчу на человека.
Но чуть позже она все-таки поведала Мите, что в балагане проживала
старица Олимпиодора, которая отдала богу
душу два года назад, и с тех пор ее более чем убогая келья пустовала. Правда,
Феодосия призналась, что в прошлом году у
нее жила там коза с двумя козлятами.
- Хорошая была коза, молока много давала, но по весне пришел ирбис
"Снежный барс.", а двери у балагана
плохонькие, и сволок, срамник, и козу и козлят, - сокрушалась старица, - сожрал
их, ненасытная утроба, а потом вкруг моей
кельи принялся похаживать, хвостом покручивать. Я ведь его, как тебя, Митрий,
видела. Усядется супротив двери и ну
давай намываться лапой! Только не зверь то был, а сам сатана в его обличье,
глаза-то у него желтые, кошачьи, как у того
ирбиса, вот он в него и воплотился. Даром, что ли, так креста и молитвы пужался?
Осеню его, бывалочи, крестным
знамением и молитву творю: "Господи Вседержителю, боже сил и всякия плоти, не
остави мя грешнаю, не даждь места
лукавому демону обладати мною, укрепи бедствующую и худую мою руку и пастави мя
на путь спасения и милостив буде
ко зверю лютаму, ибо не ведает он, что творит!" - ирбис тут же хвостом по бокам
как вдарит, и в кусты. - Феодосия
перекрестилась и, вздохнув, добавила:
- Неделю так вокруг да около ходил, пока Сидор да Мокей со скиту не
пришли и не стреляли в него пару раз.
Только тогда и убег!
- Так здесь неподалеку еще люди есть? - удивился Митя. - Что же вы раньше
мне не сказали?
- А потому не сказала, что ходить в скиты тебе не следует, - проворчала
Феодосия. - Духовник наш Елисей дюже
строгий и сердитый! Того гляди прогневается, ежели узнает, что я вас приветила.
Пущай и не указ он мне, но и распрей с
ним не желаю. - Она перекрестилась:
- Боже, очисти мя грешнаю и избави от лукаваго, дай мне, рабе Твоей, без
напасти прейти от всякага зла противна!
- И погрозила Мите пальцем. - Сиди ужо! Надобно будет, сама к Елисею пойду и
обскажу все как следует...
Этой ночью он неожиданно быстро заснул и перепугался несказанно, когда на
рассвете Феодосия растолкала его.
Сурово оглядела его и велела:
- Рожу ото сна омой да волосья от сена избавь. Марьюшка тебя кличет.
Негоже будет, коли тебя в таком обличье
увидит! - прокричала старица ему вслед, так как Митя, не разбирая дороги, уже
бежал к балагану.
Маша, против его ожиданий, не лежала, а сидела на постели и заплетала
косу. Бабка, оказывается, переодела ее в
длинную рубаху из грубого полотна и сарафан, но все-таки это была прежняя Маша,
похудевшая и побледневшая, но живая
и, как он надеялся, почти выздоровевшая.
- Господи, Маша, Машенька! - Митя опустился рядом с ней на лежанку, обнял
ее и принялся покрывать поцелуями
дорогое лицо. - Слава богу, все хорошо закончилось.
- Митя, - Маша слегка отстранилась от него, - бабушка сказала мне, что ты
здесь один, а где же Антон и Васена?
Митя сжал ее ладони и отвел глаза:
- Я пытался их искать! Весь берег исходил, но, вероятно, им не удалось
спастись, Машенька!
Маша всхлипнула, уткнулась ему в плечо лицом, и Митя снова обнял ее,
давая ей возможность выплакаться.
Наконец она подняла на него заплаканное лицо и прошептала:
- Что же нам теперь делать, Митя?
- Все равно что-нибудь придумаем, Машенька, главное, чтобы ты поскорее
выздоровела!
- Я постараюсь, - улыбнулась Маша сквозь слезы, - а теперь расскажи, как
случилось, что мы оказались здесь?..
41.
Прошло еще два дня. Маше стало намного лучше, и она уже несколько раз
выходила из избушки и сидела на
низкой лавочке за ее порогом. Эту лавочку смастерил ей Митя. Он же помогал ей
выйти на улицу, поддерживая под руку, а
к вечеру второго дня Маша дошла до его стожка и обратно, правда, устала безмерно
и долго потом отдыхала на лапочке.
Старица велела не докучать Маше разговорами, и Митя старался без повода у
избушки не появляться, по ноги так и
несли к ее порогу, и он приходил и приносил ей то букет ромашек, то горсть
лесной земляники. А как-то поймал курткой и
принес показать шустрого бурундука, который не преминул цапнуть его за палец.
Вывернувшись из рук, полосатый
шельмец тут же улизнул на ближайший кедр, откуда и принялся дерзко насвистывать
- дразнить незадачливого охотника. В
первый раз за все это время Маша рассмеялась, а Митя подумал, что никогда еще не
чувствовал себя таким счастливым:
судьба сберегла его любовь, и он вновь поверил, что его мечтам суждено сбыться.
На третий день старица подозвала Митю к себе и сообщила ему, что
собирается идти в скиты. Зачем, объяснять не
стала, да Митя и не спрашивал, знал, если сочтет нужным - сама расскажет, не
пожелает - пыткой ничего не добьешься.
Пообещав вернуться через три дня, Феодосия взяла в руки посох, закинула
за плечо котомку с ковригой хлеба и
скрылась среди деревьев.
Митя попробовал пройтись следом", чтобы узнать, в какой стороне эти
загадочные скиты, но с первых же шагов
старуха словно сгинула в тайге, и он оставил попытку выследить ее. Возможно,
Феодосия специально запутывала следы,
чтобы не вывести любопытного "никонианина" к тайному поселению староверовскрытников,
как однажды в разговоре
назвала их старица.
Дверь в свою избушку она подперла колышком, и это было предупреждением:
входить не стоит! Печурка в
Машином балагане только дымила, но разгораться никак не желала. Поэтому готовить
обед пришлось на костре.
Маша с веселым изумлением наблюдала, как Митя хлопочет около огня. И хотя
у него это не слишком ловко и
быстро получалось, похлебка вышла вполне съедобной, правда, была чуть-чуть
пересолена и прилично попахивала дымком,
но сам изрядно проголодавшийся повар этого не заметил, а Маша решила не обращать
внимания на подобные мелочи.
Потом они пили чай, настоянный на листьях смородины и малины. В чашку
Маши, как требовала старица, Митя
добавил несколько капель густой темно-красной жидкости. Когда он поинтересовался
у Феодосии, что это за зелье такое,
бабка проворчала: "Наше вино - не зелье! Оно на ягодах да десяти травах
настояно, и не для пития дурманного назначено, а
для сил поддержания и хворей изгнания".
После обеда Митя отвел Машу на поляну неподалеку от балагана, расстелил
на траве одеяло, а сам отправился
собирать землянику, которой высыпало видимо-невидимо на многочисленных лужайках
в тени раскидистых берез. Маша
потихоньку бродила среди высокой травы, собирала цветы, и он старался не уходить
далеко, помня бабкины рассказы о
визите ирбиса и о том, что рыси и росомахи неоднократно пытались опустошить ее
курятник.
Мало-помалу берестяной туесок заполнила крупная, запашистая ягода, и Митя
поспешил назад, зная, как Маша
обрадуется землянике.
Девушка сидела на одеяле и плела венок из огромных ромашек, усеявших все
близлежащие поляны. Митя
опустился на одеяло рядом с Машей, поставил перед ней туесок:
- Смотри, что я тебе принес!
Маша смущенно улыбнулась:
- Ты обо мне, как о ребенке, заботишься. Поверь, мне даже неловко
становится!
Митя ласково коснулся кончиками пальцев ее щеки, осторожно обвел контуры
ее лица:
- Ты не должна так говорить! Я делаю это с удовольствием и надеюсь хотя
бы таким образом отблагодарить тебя за
все, что ты сделала для меня.
Маша высыпала на ладонь немного ягод и протянула Мите. Он молча, не сводя
с нее глаз, осторожно губами снял
их с тонкой ладошки и вдруг уткнулся в нее лицом, вдыхая тонкий земляничный
аромат. Вторая ее ладонь осторожно легла
ему на затылок и погладила темные, отросшие почти до плеч волосы.
- Маша, - задохнулся Митя, привлек девушку к себе и уже через мгновение
целовал ее в слегка приоткрытые,
горячие губы. Ее руки обхватили его за шею, а он прижимал к себе ее худенькое
тело и шептал, шептал:
- Родная моя, я так люблю тебя! Ты даже не представляешь, как я люблю
тебя.
Маша слегка отстранилась от него и тоже прошептала:
- Ты привык бросаться словами, Митя! Сейчас ты не отдаешь себе отчета,
поэтому прошу тебя: не стоит говорить
такое!
- Ты не веришь мне? - Митя огорченно посмотрел на нее. - Но я
действительно люблю тебя так, как никогда и
никого не любил в своей жизни!
- А как же быть тогда с Алиной? Ты неоднократно заявлял, что безумно
любишь ее! Что же касается меня, то я
была всего лишь жалкой воспитанницей твоей матери, которую ты собирался
пожалеть, но жениться - упаси господь!
- Прости, если сможешь, я столько раз был несправедлив к тебе, обижал и
даже оскорблял, но только сейчас я
понял, чем это было вызвано. Помнишь нашу встречу, когда я приехал в отпуск в
Полетаеве? Не скрою, я был потрясен,
когда увидел, в какую красавицу превратилась зловредная девчонка, которая,
согласись, испортила мне немало крови в свое
время. Я пытался заставить себя думать об Алине, но все мысли были о тебе. А
потом тот поцелуй на берегу Сороки, ты
помнишь его? Ты, как и сейчас, была в венке из ромашек, настоящая лесная
принцесса...
Маша только кивнула головой и уткнулась лбом в его плечо. И Митя опять не
сдержался, приник к ее губам и
впервые почувствовал, что девушка отвечает ему, робко, но отвечает.
Однако следовало договорить до конца, и он, с трудом восстановив дыхание
и не выпуская Машу из объятий,
продолжил свою исповедь:
- Мне было безумно трудно в те дни. Я видел, что Алексей быстро
влюбляется в тебя. Я не находил себе места от
ревности, уезжал на несколько дней из имения, проводил все время с Алиной. Днем
мне казалось, что я без ума от нее, а
ночью сгорал от желания обладать тобой. Но ты ведь уже знаешь об этом. Прости,
что вел себя непозволительно грубо во
флигеле, но в меня словно дьявол тогда вселился, и все потому, что видел, как
Алексей целовал тебя, а потом я узнал, что ты
вскоре станешь его женой... Теперь я понимаю, что чувство к те
...Закладка в соц.сетях
