Жанр: Электронное издание
Melirin1
...бе было слишком
глубоким и не стоило ему Противиться,
поскольку выросло оно из любви, какую я испытывал, будучи мальчишкой. И сейчас
мне очень стыдно за свои сомнения и
те обиды, что я причинил тебе когда-то.
Действительно, единственной реальной преградой для моей любви к тебе
стало мое излишнее самомнение. Отчего
я так всегда злился на тебя? Потому что все твои обвинения были справедливы. Я
не мог это не признать, но согласиться с
тобой мешали гордость и предубеждение, что негоже мне, князю Гагаринову, за
которого не прочь отдать своих дочерей
самые знаменитые семейства в Европе, а тем более в России, обращать свое
светлейшее внимание на матушкину
воспитанницу, даже если она - редкая красавица и умница, каких поискать...
- Я все понимаю, - прошептала Маша, сняла его руку со своего плеча и
отодвинулась. - Я не могла рассчитывать на
твое внимание, потому что была бедна и не обладала титулами, какими славились
твои прежние поклонницы. И я оттого
согласилась выйти замуж за Алексея, что ему было глубоко безразлично: богата я
или бедна, обладаю титулом или нет.
- Маша, я умоляю тебя забыть прежние обиды! Я вел себя самым
непозволительным образом. Возможно, тебе
трудно в это поверить, по я очень люблю тебя и не мыслю дальнейшей жизни, если
ты решишься расторгнуть наш брак и
уйдешь к Алешке. Я не переживу этого!
- Митя, - Маша грустно улыбнулась, - сейчас не из кого выбирать, поэтому
тебе и кажется, что ты влюблен в меня.
Ты ведь ни одной юбки не можешь пропустить и даже дня без флирта не
проживешь... Прости за подобные слова,
но кому, как не мне, знать, что ты из себя представляешь.
- Я не думал, что ты так жестока! - Митя вскочил на ноги. - Да, я вел
себя безответственно, я чрезмерно увлекался
женщинами, но ни у одной из них я не валялся в ногах, умоляя о любви, как делаю
это перед тобой. - И он действительно
почти упал перед ней на колени, приник губами к ее ладони и прошептал:
- Не убивай меня своим отказом. У меня ничего не осталось в этой жизни,
кроме любви к тебе. Выбери меня в
мужья, Машенька, и я обещаю, что ты будешь самой счастливой женщиной на свете.
- И тебя даже не интересует, люблю ли я тебя?
- Меня это очень интересует, но я не смею надеяться...
- Скажи только, ты действительно очень огорчился, когда узнал, что вместо
Алины приехала я?
- Дурочка, - Митя поднялся с колен и вновь сел рядом с ней, - как ты
могла поверить в ту ерунду, какую я тебе
наговорил в нашу первую встречу? Я с самого начала знал, что ко мне едешь ты, а
не Алина. И когда Мордвинов сообщил
об этом, я даже не поверил в свое счастье. Но я всегда помнил твои слова.
Помнишь, ты мне заявила: "Я лучше выберу
каторжника в коростах, чем тебя!" Ты словно напророчила мою судьбу, но я не был
уверен, что ты все-таки выберешь меня!
Пойми, я не только не хотел, я отчаянно боялся твоей жалости. Поэтому и злился
поначалу, но лишь на себя. Почему, думал
я, все так гадко складывается, почему эта милая девочка должна страдать по моей
милости? И, даже стоя у последней черты,
а я единственно так мог расценивать свое положение, когда Мордвинов распорядился
отправить меня в Иркутск, я
вспоминал только о тебе и был почти на грани безумия, потому что мне не
позволили попрощаться с тобой.
- Я знаю об этом, - сказала Маша тихо, - я всегда чувствовала, даже когда
была совсем еще маленькой, что мы
обязательно будем вместе. И что бы ни происходило в нашей жизни, я всегда
верила: это всего лишь испытания, которые
посылает нам судьба, чтобы проверить нашу любовь.
- Нашу любовь? - Митя привлек ее к себе. - Я не ослышался, ты сказала:
"нашу любовь"? Неужели ты все-таки
любишь меня?
Маша положила ему руки на плечи и впервые в жизни открыто, без тени
смущения встретила его взгляд:
- Я очень люблю тебя, Митя! И сколько помню себя, всегда любила, с самого
детства. Правда, окончательно поняла
это только после нашей встречи в Полетаеве. К сожалению, к тому времени Алексей
уже сделал мне предложение, иначе я
бы никогда не согласилась выйти за него замуж. И еще я думала, что это
единственный способ забыть тебя. Но у меня
ничего не получилось, Митя! - Маша беспомощно посмотрела на него и вдруг
расплакалась. - Я не смела надеяться, что ты
когда-нибудь полюбишь меня. Ты столько раз говорил мне, что не мыслишь своей
жизни без Алины...
Митя не дал ей договорить, осторожно опустил на одеяло и приник к ее
губам...
И очнулись они лишь тогда, когда солнце коснулось верхушек кедров.
Ощутимо похолодало. Митя закутал свою
любимую в одеяло и отнес на руках в избушку. И за два дня и две ночи, что они
были одни, Митя и Маша отрывались друг
от друга только для того, чтобы поесть на скорую руку и опять вернуться на свое
примитивное ложе, где они забывали о
своем незавидном положении, о неясном пока будущем.
Они любили друг друга с исступлением людей, живущих последний день на
земле, не веря в собственное счастье и
в то, что их любовь - не сон, что мечты, еще совсем недавно казавшиеся
несбыточными, все-таки исполнились и они вместе
теперь уже навсегда. И нет таких сил на свете, которые смогли бы их разлучить.
...К вечеру третьего дня вернулась Феодосия. Не одна, а в сопровождении
трех угрюмых сивобородых мужиков.
Старица запретила Маше выходить из балагана, и она сквозь дверь наблюдала за
переговорами, которые Митя вел с
мужиками.
Через час мужики принялись кивать головами, удовлетворенно поглаживать
бороды, и Маша поняла, что дело
складывается удачно для обеих сторон.
Вскоре гости отбыли обратно, а чрезвычайно довольный Митя вернулся в
избушку и объявил:
- Кажется, дорогая, все поворачивается в нашу пользу.
Через несколько диен эти господа отправляются с грузом рухляди, так они
называют меха, в Китай и согласились
взять нас с собой. До Амура будем добираться на лошадях, это неделя пути, а
потом срубим илоты и поплывем до реки
Сунгари, правого притока Амура. Там мы расстанемся с нашими приятелями. Они
поплывут дальше в Харбин, а мы
постараемся добраться до устья Амура уже самостоятельно. По рассказам мужиков,
от устья Сунгари не так уж и далеко до
моря.
Я думаю, это лучшее, на что мы с тобой могли надеяться.
Плыть в большой компании гораздо безопаснее, чем одним.
- Но как они согласились?
- Что они, не люди, ничего не понимают? К тому же, я полагаю, они не
упустят повода досадить царю-антихристу!
А свою благодарность я подкрепил еще Антоновым кисетом с золотом. И это
был для них, как я считаю, самый
существенный довод. Деньги они не берут, антихристовыми бумажками называют, а
золото, говорят, чистое, потому что из
земли. Вот и пойми этих божьих людей!
- А ты им сказал, что с тобой женщина?
Митя сконфуженно посмотрел на нее:
- Феодосия предупредила меня, чтобы не говорил им об этом, иначе не
согласятся взять пас с собой. Но я не думаю,
что это доставит нам какие-то трудности. Все равно мы поплывем на отдельном
плоту. Но тебе придется опять переодеться
в мужское платье и, очевидно, расстаться с косой.
- Ну, это не самая большая жертва! - улыбнулась Маша.
А Митя прижался губами к ее уху и прошептал:
- Но я всегда буду помнить о том, чем ты пожертвовала в ночь нашей
свадьбы. Это была самая восхитительная из
всех твоих жертв, и мне хотелось бы, чтобы ты приносила ее как можно чаще!
- Нет, Митя, все-таки ты - поразительно несерьезный человек! -
рассмеялась Маша. - Вместо того чтобы
основательно задуматься над тем, что нас ожидает, ты вынашиваешь греховные
мысли, да еще и меня смущаешь.
- Полностью с тобой согласен, дорогая, но я веду себя несолидно всего
лишь потому, что до сих нор не могу прийти
в себя от счастья, что ты любишь меня. Поверь, я сделаю все, чтобы наше
путешествие закончилось благополучно. Я очень
на это надеюсь, а также на то, что все самое страшное уже позади и больше
никогда не повторится!
42.
С каждым днем погода портилась все чаще и чаще. Хмурое небо опустилось и
почти легло на плечи поросших
жидким лесом холмов. Гека становилась шире и полноводнее, оттесняя правый берег
к горизонту. Вскоре и скалы, и вся
гряда гор казались уже едва различимой на фоне неба синей полосой.
- Надо идти к берегу, а то так нас, гляди, и в открытое море вынесет, не
заметим! - Митя стоял на носу лодки и
всматривался в дальний берег, где виднелся светлый квадрат гиляцкого стойбища.
Он оглянулся на Машу и улыбнулся ей. -
Чует мое сердце, сегодня мы увидим, куда впадает Амур, и дай бог, чтобы Алексей
не увел свой "Рюрик" из этих мест.
- Опять ты раньше времени загадываешь, - упрекнула Маша мужа, - уже
начало сентября, а он говорил про август...
- Что ж, посмотрим! - глубокомысленно заметил Митя, убирая парус и садясь
на весла. - Алешка - человек
упрямый и, я уверен, не уйдет из устья, если, конечно, нашел его, до тех пор,
пока погода будет позволять проводить
исследования. Поэтому я и говорю с такой уверенностью, что мы должны непременно
встретиться, если какие-то
чрезвычайные э... обстоятельства ни нам, ни им не помешают.
Прошло две недели с того дня, как они распрощались со своими попутчиками,
ушедшими на лодках-плоскодонках
вниз по Сунгари. Староверы были озабочены не только тем, чтобы выгодно продать
меха, запастись порохом и солью на
долгую зиму, но и тем, чтобы присмотреть новые земли для переселения. В
Забайкалье староверам становилось с каждым
днем труднее: все больше поселков, железоделательных заводов и рудников
появлялось в округе.
Савва, старшин среди староверов, плывший, по обыкновению, на нервом из
трех плотов, как-то рассказал Мите, что
и в этих местах, но Амуру и его притоку Амгуни, когда-то жило немало русских:
были среди них и раскольники, и казаки, и
беглого люда много приютили эти дальние земли. Раз в год переваливали горные
хребты и приходили из Удского края сюда
большие караваны оленей, принадлежащие русским и якутским купцам - людям ловким
и оборотистым.
Привозили они топоры и пилы, ружья и железо кусками, сукна, мануфактуру.
Ходили старинными тропами.
Русские поселенцы не позволяли зарастать им с тех пор, как предки их оставили
под напором маньчжуров и
недальновидных русских чиновников свои города и крепости по Амуру. Купцы были
потомками амурских казаков,
занимались торговлей в этих краях, несмотря на строжайшие запреты полиции, и
считали земли по Амгуни и Амуру
своими, исконно русскими.
Савва уже третий раз ходил по Амуру. Тут было раздолье.
Река богата рыбой, лес - зверем. Земля стояла никем не паханная и никому
сроду не принадлежала. Нет тут ни
полиции, ни чиновников, вообще никакого начальства. Живи где хочешь и как
хочешь! Среди гиляков и гольдов изредка
встречались русские, а в жилах некоторых здешних жителей текла кровь русских
казаков, когда-то осваивавших эти края.
К тому же на Амуре гораздо теплее, чем в Забайкалье. Здесь и деревья
другие растут, почти как в России: дуб, липа,
клен, орешник. Ягоды всякой много, а к осени созревает виноград.
Вот в эти благодатные земли и решили перебраться "скрытники", надеясь,
что жизнь в амурских землях окажется
сыт нее, чем в холодной забайкальской тайге.
На подходе к Сунгари остановились на три дня в устье небольшой речушки,
где жил беглый казак Тихон, женатый
на тунгуске. Промышлял Тихон охотой, помаленьку мыл золотишко да разводил
оленей, которых у него, по его словам,
было больше двухсот голов.
Изба у Тихона - большая, вместительная, светлая. Рядом с ней расчищенный
участок тайги - огород, на котором
растет картофель, лук, чеснок, морковь, бобы. Крыша из расколотых пополам
лиственничных бревен. В избе белый пол из
досок, стол, скамьи, кровать. Тихон хвастал, что все это собственноручно вытесал
топором.
Здесь Маша впервые попробовала амурский виноград и сахаристые плоды лиан,
чьи листья пахли лимоном.
Савва и Тихон были старыми знакомыми, еще с первой ходки старовера по
Амуру. Тихон приглядывал за их
лодками, которые были вытащены до норы до времени на берег и слегка рассохлись.
Поэтому все три дня мужики
занимались тем, что смолили их, ставили паруса из рыбьей кожи, упаковывали по
новой груз и перегружали его с илотов на
сампунки. Так, оказывается, назывались эти лодки. Но Суигари придется идти
против течения на шестах, а где и волоком -
не близкий и опасный путь, но зато староверы не рисковали встретиться с русскими
казаками и солдатами, да у китайцев и
товары, и провизия были в несколько раз дешевле, чем у русских купцов.
Митя купил у Тихона легкую и прочную лодку - оморочку, также снабженную
парусом из рыбьей кожи. Они
запаслись порохом, солью, вяленым мясом, картофелем, луком, сухарями. В реке
было много рыбы, по берегам тучи дичи:
фазанов, уток, гусей, так что при определенном умении и сноровке можно было
разнообразить рацион. Но Тихон
предупредил, что в устье Амура, где много гиляцких стойбищ, частенько заходят
американские и китайские суда в погоне за
морским зверем, но особенно много их бывает во время нереста осетра и калуги,
которые здесь достигают зачастую
гигантских размеров. Поэтому всегда нужно быть начеку. Чужая душа - потемки, и
никогда не знаешь, что сулит тебе
нечаянная встреча с незнакомыми людьми в этих диких краях с дикими пока еще
обычаями...
Но бог их спасал от подобных встреч, погода тоже благоприятствовала, и
Митя с Машей медленно приближались к
цели своего путешествия, устью огромной и мощной реки, разделившей Азию почти на
две равные части - северную и
южную. Восточнее Сунгари река завернула влево и теперь текла почти на север, с
легким уклоном к востоку.
Медленно наступала осень. Зажелтели на берегах осины и клены. Почернели
дубовые рощи, первый снег белыми
заплатами лег на черные хребты и косогоры. По утрам начались заморозки, и
уберечься от холода им помогали теплые
лосиные шкуры, которые им предложил купить все тот же Тихон, предупредив, что
чем ближе к устью Амура, тем
прохладнее. В это время идет осенняя рыба. Гольды встречают свой новый год, все
сыты, радуются осенней добыче,
усиленно готовятся к зимнему промыслу и долгой зимовке.
Но, к удивлению Маши и Мити, чем ближе они приближались к устью, тем
безлюднее становились берега Амура.
Многочисленные гиляцкие деревни были покинуты жителями.
Торчали лишь голые палки и вешала. Не видно было тучных связок свежей
юколы, не стучали деревянными
молоточками женщины, выделывая осетриную и калужью кожу на паруса, на палатки и
на охотничью одежду. Однажды,
проплывая мимо такой брошенной деревни, молодые люди заметили двух тигров,
вольготно раскинувшихся на солнышке
среди развалившихся глинобитных жилищ. Огромные кошки проводили лодку ленивыми
взглядами, а Митя огорченно
сказал:
- Видно, и сюда оспа дошла. Вон сколько людей вымерло.
- Оспа? - испугалась Маша. - Неужели ее нельзя остановить?
- К сожалению, местное население и слыхом не слыхивало, что ее можно
предотвратить, и, пока в эти края придет
цивилизация, еще не одно поколение вымрет от оспы.
Река медленно несла их оморочку мимо пустынных берегов. С лодки были
видны провалившиеся, гнилые крыши,
прутья и жерди стен, выступившие из-под опавшей глины.
Ветер хлопал открытыми дверями. Неотпиленные концы балок, как черные
рога, поднимались над осевшими
соломенными крышами. Жуткая картина, от которой окружающий пейзаж казался еще
более чужим и неприветливым. И
воды реки все сильнее стали отливать свинцом, и ветер с каждым днем делался все
холоднее, он дул с низовьев реки, и из-за
этого все чаще и чаще приходилось пользоваться веслами.
Парус в этой части их плавания оказался почти бесполезен.
Теперь они вспоминали свое путешествие на плоту как череду спокойных,
безмятежных дней, когда вода несла их
на своей спине в неизвестные дали, где, они это знали точно, навсегда закончатся
их несчастья. Стояли теплые, ясные дни,
перемежаемые быстрыми ливнями с грозами. Молодые люди пережидали их в шалаше,
сооруженном тут же на плоту, в
котором проводили самые счастливые в своей жизни и самые шальные ночи,
захватывали порой и день, любили без устали,
до сей поры не сумев насытиться ласками и поостыть в желании обладать друг
другом.
Маша старалась лишний раз не попадаться на глаза Савве, угрюмому и
неразговорчивому мужику лет сорока,
которого тем не менее остальные их спутники уважительно называли старцем и
подчинялись ему беспрекословно.
Вечерами, когда приставали к берегу на ночлег, разводили большой костер,
готовили немудреный ужин, а после долго пили
чай и вели длинные разговоры. И Маша с удивлением заметила, что поначалу
чуравшиеся их староверы, смотревшие на
чужаков-"никонианцев" с недоверием и опаской, постепенно оттаивают и с
неподдельным интересом слушают бесконечные
Митины рассказы о дальних землях, населяющих их людях, об их странных для
русского человека обычаях и образе жизни.
Маша слушала эти рассказы не просто с интересом, а с изрядным удивлением,
поражаясь, насколько мало,
оказывается, знала о прежней Митиной жизни, Службе, друзьях, увлечениях. Нет,
совсем не ошиблась она, влюбившись в
этого человека. Прежде она представляла его легкомысленным, слегка развязным
бонвиваном, любителем женщин,
несерьезным и ветреным. А он так много знал и умел, был ловок и смел, легко
сходился с людьми, даже с такими
недоверчивыми и угрюмыми кержаками, как их попутчики. Постепенно даже Савва стал
приходить к их плоту и долго
беседовал с Митей о погоде, советовался, как лучше пройти очередные пороги или
основательно обмелевший участок реки.
На Машу Савва не обращал внимания, да и она при его приближении всегда норовила
спрятаться в шалаше, не в силах
вынести тяжелый, словно проникающий в душу взгляд серых глаз из-под низко
опущенных лохматых бровей.
На прощание он обнялся с Митей, похлопал его по спине и неожиданно
сказал:
- Женку береги! Ноне осень рано падет, не застуди ее. - И, сняв с плеча
теплый армяк, кинул его в лодку. - Пускай
оденет, коли застынет!
Маша потеряла дар речи от удивления, а Савва впервые за все это время
усмехнулся и добавил:
- Девка ты, конешно, видная, но худа больно. Но ничего, были бы кости,
мясо нарастет.
Митя развел руками и рассмеялся:
- Выходит, зря мы тебя, Маша, за мальчика выдавали?
- Да я поначалу-то и вправду за мальца ее принял, иначе не взял бы с
собой. - Савва сконфуженно поскреб
огромной пятерней под войлочным колпаком, прикрывающим его голову. - От бабы,
вишь, одни несчастья в дороге. А
потом пригляделся, смотрю, какой же это парнишка, если все ужимки у него бабьи:
и ходит-то, и говорит, и волосы
поправляет. Нет, думаю, девка, не иначе. Только что было делать с вами, не
выбрасывать же на берег тигре в зубы? Молитву
сотворил и рукой махнул, а, думаю, где наша не пропадала! На следующий год своих
баб и ребятишек в эти края повезем,
так что ты, почитай, первая из бабьего племени дорогу сюда проторила...
Они провели лодку мимо очередной опустевшей деревни, пристали к берегу и
заночевали в палатке, которую
соорудили из одеял. Утром снова пустились в путь. К счастью, ветер переменился.
Подул попутный, и Митя поставил
парус. День был холодный и сумрачный. Теперь они шли неподалеку от берега, и по
тому, как взволнованно Митя
вглядывался вперед, Маша поняла, что он ждет: вот-вот распахнутся перед ними
бесконечные морские дали. Про "Рюрик"
она старалась не думать, понимая, сколь мало шансов, что Алексей дожидается их в
устье Амура. У него своя планы, свои
сроки, да и вряд ли он серьезно воспринял тот их разговор о побеге, в успех
которого он абсолютно не верил.
На берегу опять показались пустые амбары, разрушенные дома с открытыми
дверями и гниющими крышами.
- Неужели все погибли? - Маша печально смотрела на лишенное жизни
стойбище.
- Возможно, кто-то и остался жив, - Митя проследил за ее взглядом, -
разбежались по островам, по тайге...
А Амур с каждым часом становился шире. Выше поднимались черные скалы,
исчезли острова. Берега стали круче,
и вода под ними кружила водовороты, пенилась и бурлила.
Вскоре над водой нависла высокая голая сопка в глубоких складках, похожая
на развернутый веер. Дальние хребты,
казалось, срослись с облаками, превратились в их продолжение. Погода хмурилась,
и вскоре навстречу им подул
необычайно свежий и студеный ветер. Маша провела языком по губам и ощутила
слабый привкус соли.
- Море близко! - прокричал радостно Митя, наклонился к Маше и поцеловал
ее тоже слегка солоноватыми губами.
Маше показалось, что начинается море, но это было огромное заливное
озеро, которое они скоро миновали. На
берегу показалась очередная деревушка, но в отличие от предыдущих она была
населена: по берегу сновали люди, бегали
собаки, над зимниками вились сизоватые дымки. Дети играли на отмели у вытащенных
на берег лодок.
- Ура! Живые люди! - обрадовалась Маша, но Митя решил не приставать к
берегу: до наступления темноты они
вполне могли проплыть еще немного.
Вскоре река круто обогнула рыжий скалистый мыс. Низко, вровень друг с
другом, шли над широко разлившейся
рекой хмурые кучевые облака. Водный поток подхватил лодку, и она поплыла вперед
еще быстрее. Река словно налилась
силой и величием, уверенно несла свои могучие воды на встречу с морем.
И вскоре раздвинулись берега и открылось перед ними море - чистое,
торжественно-прекрасное, еще и потому, что
слишком долго они стремились к нему. Это ощущение девственной чистоты, свежести
и какой-то особой бодрости,
появившейся во всем теле, сопровождало их все время, пока Митя вел лодку вдоль
берега, выбирая более-менее удобную
бухточку для ночлега, но берег был скалистым, крутым, неудобным для
причаливания. На востоке же из воды вырастали
низкие, поросшие лесом берега.
- Неужели это Сахалин? - словно про себя произнес Митя, вглядываясь в
подернутую синей вечерней дымкой
землю. - Алешка был прав, когда давал тебе те самые координаты.
По всей видимости, Сахалин все-таки остров, а мы с тобой, Машенька,
находимся сейчас на том самом месте,
которое на всех российских картах помечено как суша. Что ж, и Лаперузу
свойственно было ошибаться. - Он приподнялся
на ноги, приложил ладони ко рту и радостно прокричал:
- 0-го-го!
Алешка, где ты?! Мы с Машей ждем тебя!
Но тихо было вокруг, а на берегу, к которому они пристали под вечер, не
было ни единого следа, кроме птичьих и
звериных. Правда, попался им один, старый, длинный и вроде даже с пальцами, но
Митя сказал Маше, что это медвежий. В
углублениях, у камней, в песчаных складках - гнезда гнилой морской капусты и
рыбьих костей. Кое-где на берегу завалы
леса, долго лежавшего в море и выброшенного штормами на берег, сухого, звенящего
под ударом топора. Ближе к воде -
неряшливые зеленые космы свежих водорослей, в волнах качаются зыбкие пятна медуз
и морских звезд, в воздухе тучи
птиц. И над всем этим витает особый запах, трудно поддающийся описанию, но
который ни с чем не спутать, - это запах
моря, свежести, необъятного простора... И свободы!
К вечеру на их маленький лагерь опустился туман, окутал дальние и ближние
сопки молочной пеленой, приглушил
рокот волн, разбивающихся о скальное основание утеса, под которым они устроились
на ночлег.
Укрывшись мягкой лосиной шкурой и обнявшись, Митя и Маша сидели около
костра и молчали. Не встретив
"Рюрик", они несколько приуныли, но пытались скрыть это друг от друга, не
выказать преждевременно свое разочарование.
Стоило дождаться утра и более тщательно разведать ближайшие окрестности.
Берег изобиловал заливами, бухтами
и бухточками, в одной из них "Рюрик" вполне мог встать на якорь, чтобы переждать
ночь и туман в безопасном месте.
Внезапно далекий мелодичный звук раздался в воздухе.
Один раз, другой, третий... Маша напряглась, прислушиваясь: восемь раз
прозвучало нечто похожее на удары
колокола. Что-то знакомое послышалось ей в этом звуке, но не птица это
прокричала, не зверь, слишком уж искусственны и
размеренны были эти удары.
Митя привлек ее к себе и задумчиво сказал:
- Восемь вечера. Полные склянки бьют "Бить склянки (морск.) - отмечать
получасовой промежуток времени
ударом колокола. Полные склянки - 8 ударов - отмечают каждые четыре часа
окончание вахты."! - И вдруг встрепенулся,
вскочил на ноги и закричал радостно, не своим голосом:
- Марьюшка, слышишь, склянки бьют. Это "Рюрик", непременно "Рюрик", и
где-то поблизости!
На одном дыхании они взбежали на высокий утес, отделяющий их бухту от
соседней. Но, к их огорчению, она была
затянута еще более густым туманом, из которого до них не доносилось ни единого
звука. Тщетно вглядывались они в
колыхавшуюся у их ног грязно-серую пелену. Вдруг Маше показалось, что она видит
какое-то бледное пятно. Она вытянула
руку и, боясь ошибиться, окликнула Митю, который нервно ходил по краю обрыва,
без особого успеха вслушиваясь в
окружавшую их тишину:
- Смотри, Митя, внизу что-то виднеется, похоже на огонь...
Митя одним прыжком миновал расстояние до Маши, вгляделся и туман и
радостно вскрикнул:
- Гафельные огни! "Зажигаются на грот-мачте корабля при входе на рейд или
в гавань.".
Подул свежий ветер и несколько проредил лохмы тумана, и теперь уже более
отчетливо они увидели два пятна
света: белое - вверху и красное - внизу.
- Гафельные огни! - повторил Митя, но уже более уверенно, обнял Машу и
крепко поцеловал ее. - Какое бы судно
это ни было, "Рюрик" или нет, но я добьюсь, что нас возьмут на борт уже в
ближайшее время.
Он поднял вверх ружье и выстрелил в воздух несколько раз подряд.
Прислушался, потом выстрелил еще два раза, и
вдруг снизу как будто сказочное чудовище рыкнуло: без сомнения, это выстрелила
корабельная пушка. Их услышали!
Митя ухватил Машу за руку, и, не разбирая дороги, они бросились вниз к
своей лодке. Но не успели они загрузить
свои немудреные пожитки, как из тумана послышалось знакомое, русское, родное:
"Навались!" - потом другой раз, третий,
и с каждым разом громче, громче...
Маша посмотрела на Митю. Не мигая, с побелевшим от волнения лицом, он
всматривался в приближающееся
темное пятно, с расплывчатыми фигурами гребцов, ритмично сгибающихся и
разгибающихся и такт каждому взмаху весел.
Это были русские матр
...Закладка в соц.сетях
