Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...в, поспешите на вокзал за шампанским!
Евсюков был должен в полку сто восемнадцать рублей, забыл, как на извозчике ездить, в
буфете ему уже рюмки водки в долг не давали, и потому он, стоя навытяжку, стал шевелить
пальцами, намекая...
Следующие исторические слова взбодрили Евсюкова:
- Не рассуждать! Действуйте именем... моим, конечно!
В вокзальном ресторане, в пользу крамольного отечества, была спешно реквизирована вся
икра и все шампанское: Казань оставили умирать с голоду. Местные патриоты, во главе с
Баратынским (потомком поэта), прочувствованно и возвышенно катили в солдатские вагоны
анкерки с водкой. Колеса завертелись.
Евсюков почему-то вдруг стал ходить по вагонам, раздавая офицерам свои долги. В
эшелоне творились удивительные вещи. Ложась спать, однажды видели привидение,
выходившее из клозета. И всю дорогу до Тургая князь Долгорукий щедро делился с офицерами
икрой и воспоминаниями. Конногвардейский полк, служба в кавалергардах, приходилось и на
флоте маячить, затем Маньчжурия (при этом князь щупал пальцами череп), потом Москва, -
описание жизни и подвигов было красочным, напоминая роман...
Устроив дневку, бедные офицеры сложились, кто сколько мог, и устроили другу царя,
стяжавшему столько наград, скромный обед. Распорядителем обеда был поручик Евсюков,
который уже сам давал в долг. Виновник торжества оглядел стол и сказал:
- Я тронут, господа... премного тронут!
Полковник, начальник эшелона, вытирал усы платком и ухаживал за поручиком
Евсюковым.
- Поцелуемся, - говорил он, - как мужчина с мужчиной...
Потом долго намекал князю о своих заслугах перед отечеством:
- Вы, как лицо, близко стоящее к государю, конечно же, могли бы и замолвить словечко.
Мол, есть такой полковник и прочее...
Долгорукий велел Евсюкову записать данные о полковнике.
- Я доложу, - сказал. - Государь будет тронут, я вам обещаю...
Глядя на горлышки бутылок, офицеры пели под звоны гитар:
Много красавиц в ауле у нас,
Звезды сияют во мраке их глаз,
Сладко любить их - завидная доля,
Но веселей молодецкая воля...
А в солдатских вагонах, под визги гармошек и сиплое звяканье балалаек, гремела
черноземная неуемная силушка:
И сегодня щи, да и завтра щи,
Приходи, моя сурьезная,
Будем греться на печи.
Меня били, колотили
Два ножа, четыре гири,
Еще восемь кирпичей -
Все за девок-сволочей...
Тургай, вот он (чтоб ты сгорел, проклятый!), - плоские крыши казарм, тюрьма в стиле
барокко высилась над степной столицей, как сказочный замок. С криком носилось воронье,
словно чуя падаль.
Здесь разговор был короткий.
- Государь император недоволен вами, господа, - заявил самозванец военному совету
генерал-губернаторства. - Что у вас тут происходит? Отчего такая слабость? Почему, под
боком у вас до сих пор бунтует Уренск? Почему до сих пор не арестованы президент этой
гнусной республики и Совет рабочих?
Было доложено о мерах, принятых ранее; к сожалению, эшелон застрял в степи и связь с
ним прервана. Но надеемся...
- Надейтесь, господа! Прицепите к моему эшелону тюремный вагон, я подхвачу попутно
ваш состав и привезу вам президента заодно с этим Советом... Стыдно, господа, стыдно! Что
мне сказать о вас государю? Поручик Евсюков, поспешите на вокзал...
От перрона Тургая, пополнив запасы шампанского, карательный эшелон тронулся в
просторы заснеженной февральской степи. Тяжелый вагон с решетками на окнах мотался в
конце состава, лязгая дверями тамбуров. По борту его было выведено: "Министерство
внутренних дел", а ниже - мелом: "Особого следования".
- Завтра к полудню, - высчитывал Долгорукий, - должны быть в Уренске... Прошу,
господа офицеры, быть ближе к солдатам. Поручик Евсюков, проследите, чтобы демократия не
была нарушена!
От двух контузий в голову князь жестоко страдал бессонницей. Во сне же часто смеялся,
как младенец. Более никаких странностей за ним не наблюдалось. Напротив, он был весьма
любезен.
- Я тронут, - говорил генерал-адъютант, - весьма тронут...
Привидение видели теперь в тюремном вагоне. Оно вышло из уборной, как и раньше,
попросило у часового прикурить, после чего проследовало в тамбур и, открыв дверь, шагнуло
на полном ходу прямо в степь - прямо в ночь. Часовой божился, что не спал...
В это время купчиха Тамара Шерстобитова, подобно царю, объявила поиски по всей
империи своего странного жениха Чичикадзе.
- Он мой, - кричала она в припадке томления, - я не могу без него!.. Красавчик ты
мой, контуженький!
Сергей Яковлевич прислушался к выстрелам.
- Баррикада еще держится? - спросил.
- Да, князь... Опять пальбу начали!
Огурцов был трезв сегодня как стеклышко. Мышецкий его отослал. Итак, дело за
выборами... "Если бы не эти выстрелы, - как они несозвучны выборам!" На днях прошли
первую ступень голосования в провинции - по крестьянской курии. Подпертый влиянием
губернатора, Карпухин, кажется, пройдет и вторую ступень благополучно. Мужики на выборах
так кричали:
- Помогай бог! Только бы до батюшки-царя выграбастаться! Ен нашей правды шло не
слыхивал - наша правда не рабочая, земная... Ты уж, Карпухин, обскажи царю все как есть
тут!
А по степной курии, как и следовало ожидать, пройдет прапорщик султан Самсырбай, -
из тьмы дикого разума он взберется в кресло депутата. И тут ничем нельзя отвратить этого
постыдного факта: законы степей закона не ведают. Зато совсем иная картина по городской
курии - самой буйной, пронизанной идеями бойкота (со стороны депо), убежденной в том, что
никакой октябрист не нужен, никакой кадет не проскочит, а вот...
- А вот дядя Вася - чем плох?
Оказывается, многие в Уренске даже не знали, что имеют право голоса. Вчера таких
обывателей обошли с повестками по домам, но последствия оказались самые печальные:
начался такой разброд в выборе кандидатов - хоть святых выноси. Выдвигали своих соседей:
- Во, Митрий Иваныч, покажись... Не бойся - не выдадим!
И показывали: Василиев Петровичей, каких-то затруженных пугливых Митричей, - кто
они, откуда взялись, никто не знал ни ухом, ни рылом. Кончалось это, как правило, одним -
скандалом:
- Ах, не хотите наших в думу сажать? Ну и хрен с вами. Повесткою вашей подотрусь, и
катись вы с вашими выборами. На кой лад мне ваша дума сдалась... Тоже мне - демократы
лыковы! Тьфу...
В середине дня Огурцов подозвал Мышецкого к телефону.
- Ваше сиятельство, - раздался приглушенный голос Иконникова-младшего, -
осмелюсь напомнить о старом договоре. Пусть цинично, но зато честно... Хлеб я тогда дал, а
теперь ваш голос...
- Да, да, - отозвался Мышецкий, - как вы могли сомневаться? По городской курии я
поддержу непременно вашу кандидатуру, и мой слабый голос, надеюсь, не останется гласом
вопиющего в пустыне...
Одевшись, князь отправился отдать свой голос за хлеб. Цинично, зато убежденно. Для
начала заглянул в помещение рабочей курии, но там было тишайше. Да и само помещение,
отведенное для выборов, плохо согласовалось с рабочей курией, - окружной суд. В одной
комнате стояла урна, а в другой сидел прокурор, составляя списки подлежащих аресту.
Выборщик показал Мышецкому свои списки - чистенькие.
- Видите? - сказал. - Пять человек, а более не идут...
Со стороны депо стучали редкие выстрелы: там уже какой день шла борьба казаков с
баррикадой. Алябьев же ввести в дело войска отказался на том основании, что "ненадежны".
"И очень хорошо, - согласился с ним Мышецкий. - Коли вы утверждали, что армия есть
священный сосуд, так не будем его тревожить..."
В думе, за низкой решеткой, словно гробы, стояли избирательные ящики, обвязанные
бечевкой и опечатанные. Возле них пристроились длинные столы, за ними сидели учителя
гимназий, и над каждым из них висели буквы: "А-Д", "Е - Л", "М - Р" и "С - О".
Соответственно, подходили к столам для отметки и избиратели: распорядители ставили птичку,
чтобы никто не проголосовал дважды. А то Атрыганьев тут уже людей подзапугал, ходили за
него и по три раза, пока не попались. Хорошо, что вовремя спохватились...
Бобр сидел как раз под буквами "М - Р", а над головой у него качалась доска с
надписью: "Россия - для русских, да здравствует правовой порядок!" Вот к нему-то и
направил свои стопы Мышецкий:
- Добрый день, Авдий Маркович, наконец-то дождались!
- И не говорите, князь. Наконец-то дождались!
- Поздравляю вас, Авдий Маркович, как гражданина.
- И я вас, князь. Тоже - как гражданина.
- Пришел я как гражданин к гражданину, - сказал Мышецкий, - чтобы отдать свой
долг. Вот, записку я уже заготовил...
Сергей Яковлевич показал заклеенную почтовой маркой записку для голосования, в
которой он еще дома проставил имя Иконникова.
Бобр порылся в бумагах, вспотел и повернулся к соседу:
- Михайло Давыдыч, у вас нету князя в списках?
- А князя и быть не может, - ответил тот, глядя косо. - Никто нашему князю и не
давал права на голосование...
Со стороны вокзала взревели подходящие паровозы. Иконников-младший наблюдал
издали - с тревогой: голос губернатора был необходим ему как заручка. Потом-то он и сам
поскачет!
Сергей Яковлевич, покраснев, мял в пальцах записку
- Позвольте, господа, но... Как же быть со мною?
- Верно, - сказал Бобр. - Лица, состоящие на военной и государственной службе,
права голоса не имеют. Извините, князь, мы ценим ваш гражданский порыв, но... Поймите и
нас!
- Я понимаю, - ответил Мышецкий. - Но мой голос не есть голос лица, облеченного
властью, а лишь голос местного обывателя. Вы же сами знаете, я землевладелец Уренской
губернии на одних паях с Конкордией Ивановной.
- Даже если и допустить вас как местного помещика, - мстительно ответили за
соседним столом, - то все равно вы не имеете права голоса благодаря малому цензу
оседлости...
Иконников делал князю издали какие-то знаки. Сергей Яковлевич стыдился своего
положения, своих слов о гражданстве, которые он сгоряча тут выпалил. Смешно ведь!
От стыда он обозлился на всю городскую курию.
- Хорошо! - сказал. - Но вы же, господа, должны понять всю несостоятельность
обструкции в отношении меня... Наконец, кто больше моего сделал в губернии для права
выборов? Кто всегда поддерживал идею гражданских свобод? Это возмутительно...
Иконников все еще делал тайные знаки. Сергей Яковлевич отошел от Бобра и стал пихать
свою записку в щель избирательного ящика. Щель была узкая, записка застряла.
- Стойте, князь! - закричали ему из-под "А - Д", "Е - Л", "М - Р" и "С - О".
- Я имею право. Я - гражданин империи, как и вы, господа!
- Полицию! Где полиция?
- Пущай сует... Он - князь, ему можно...
- Да здравствует анархия!
- Князь, вы же юрист, не преступайте законности...
- Суй яго, суй... пальцем, пальцем!
- Городово-о-ой!
- Не надо городового - уже пропихнул!
Мышецкий, красный как рак, отошел от ящика:
- Для чего же мы прошли трудный путь? Постыдитесь, господа!
Бобр повернулся к собранию:
- Прошу протокол... Голос князя, упавший в ящик, мы не можем считать законным...
Верный "драбант" Огурцов долго еще поджидал возвращения князя с выборов.
Мышецкий все не шел, а уже хотелось "постелить", как всегда, "двухспальную". Глянул на
часы: пора, пора... адмиральский час давно пробил! С вокзала все ревели паровозы, потом
ухнула пушка!
Огурцов отворил двери в кабинет губернатора...
Замер. Из-за стола уренского владыки, улыбаясь, поднялся навстречу Огурцову ласковый
Осип Донатович Паскаль.
- Ну что, подлый креатур? - спросил он. - Кончилось ваше время? Что теперь будешь
делать?
Огурцов, заплетаясь ногами, долго искал свою шапку. Кто-то из молодых чиновников,
жалея старика, подал ему пальто.
Снова ударила пушка - со стороны депо...
Выбрался на крыльцо присутствия. Черным казалось солнце.
Увидел швейцара:
- Хоть ты - скажи!
- Взяли нашего князя, прямо-таки с участка... Нешто насквозь пропились, что слыха не
слыхали? Взяли вот теперь его, шибко большое начальство понаехало с пушками. Теперь всю
губернию расшибут об стенку. И будут расшибать до скончания веку! Так что, ежели мысли
чужие имеете, - так выбросьте! Ни к чему!..
Кое-как, обтирая заборы, дотащился старый чиновник до дому.
Жена - старая и неопрятная - вышла к нему с мышеловкой.
- Гляди, - сказала, - две штуки сразу. Где это видано?
- А знаешь, Марьюшка, - ответил ей Огурцов, - ведь я ничего не скопил... Прости
меня, Марьюшка, ничего - как другие! Все мы пропили с князем...
- Проспись! - сказала жена и ушла с мышеловкой. Скинул Огурцов пальтишко на пол, в
галошах подсел к окну.
Так и сидел до вечера, пока не стемнело. Служба кончилась.
Бегали солдаты, что-то кричали, стреляли...
В потемках жена тронула его за плечо, позвала спать.
- Без працы не бенды кололацы, - ответил Огурцов.
И долго крестилась, под буханье пушки, старая жена:
- Господи, никак мой-то рехнулся? Отвернись, шаромыжник проклятый, - разит, будто
из бочки. И што это за наказание тако! У всех мужья - как мужья: ну, и выпьют когда, но не
все же время...
И благовестила старым супругам ночная пушка.
6
Когда первый снаряд разбросал угол баррикады, а колесо от телеги, рикошетом взмыв к
небу, вдруг рассыпалось по земле острыми спицами, когда закричал кто-то рядом, размазывая
кровь по лицу, - тогда Борисяк понял: не устоять.
- По одному! - гаркнул, стреляя. - Отходи... в цеха... там!
На бегу пересчитывал людей: они падали на перебежках под пулями, и когда ворота
вагонного цеха депо захлопнулись за ними, Савва насчитал всего двадцать восемь бойцов.
Последние!..
- Мы дураки, - сказал он Казимиру, - все это надо было сделать сразу после
манифеста царя. Еще в октябре! А сейчас уже поздно. Москва не поддержала Питера, Питер
отстал потом от Москвы, а теперь мы... Дураки! - повторил он. - Еще не умеем...
Промерзлый цех изнутри светился инеем. Пасмурно сочился день через замороженные
стекла окошек. Вскрикивая от усилий, боевики подкатили один товарный порожняк, уперли его
буксами в ворота: так надежней! Борисяк посмотрел на людей, которые остались верны Совету,
подозвал тургайского комитетчика-солдата.
- А у вас, - спросил - похоже было?
- Одна малина. Еще хуже. Среди ночи. Спящих брали...
- Ладно. Давай вдоль окон - цепочкой... Да ту стенку заслони!
Заняли оборону. Над Уренском уже висел плотный дым: это жгли облитую керосином
баррикаду. Было видно на сизом снегу, как перебегают, прицеливаясь, солдаты. Спотыкаются о
рельсы, теряя и тут же подхватывая свои мохнатые шапки.
- Тургайский, - окликнул Борисяк, - какой полк? Знаешь?
Тургайский солдат даже смотреть не стал:
- Один хрен - какой... Темнота наша да серость - вот полк!
- Холодно, - знобило простылого Казимира. - Чаю бы... Эх, Глашка, Глашка!
Пропадешь ты без меня, баба глупая...
Борисяк, сузив глаза, наблюдал, как каратели окружают депо.
- А история тут такая, - сказал он Казимиру о своем, наболевшем. - Одними
забастовками дела не сделаешь. Нам казалось, что царь уже сдал - на все согласится. И
крутили забастовки далее, на полную катушку... Черта с два! Видишь?.. Кончится все это
одним: темный мужик в солдатской шинели, под началом черносотенца-офицера, разобьет тебя,
Казимир, гражданина-рабочего. А заодно и мне всыпят - как разночинцу-большевику! Чтобы
умнее был...
- Брось корить себя, Савва, - ответил Казимир.
Пожилой рабочий кинул Борисяку свой револьвер.
- Я пойду, - сказал. - Люди, чай не звери. А у меня - семья, сам знаешь... Подохни я,
куда всем? Одни руки...
Борисяк сунул револьвер за пазуху, вздохнул:
- Не держу. Погоди только, пусть стемнеет...
Но тот ждать не стал, приставил доску, полез в высокое окно, почти под самой крышей
цеха. Очередь из пулемета, пройдясь вдоль окон, сбросила его вниз - умер, долго корчась
телом, на куче мусора, среди обрезков ржавой жести и гнутых труб из котлов.
Потом ухнула пушка, откуда-то с Ломтевки, и снаряд сразу перебил водопровод. Стылая
тяжелая вода широкой струей пошла в цех, заплавал острый хрустящий шлак, поднятый кверху,
закричали люди, обжигаемые страшным холодом:
- Эй, тургайский, земляк! Вылезаем... Ты же грамотный! Вояка!
Перебежками, снова теряя бойцов, рабочие перешли в паровозный цех.
Опять забаррикадировали ворота.
- Стреляйте! - кричал Борисяк; он весь промерз, корка льда поверх его одежды громко
хрустела, как рыцарские доспехи, со звоном откалывались льдинки. - Казимир, уголь! -
показал он.
Казимир быстро пробежал среди колес паровозов, стоявших в ремонте. Вскинул свое тело
в будку.
- Машина знакомая, - ответил, радостно просияв. - Я на этом генерала из степи
привозил... Еще бы кто мне угля подкинул!
Из трубы паровоза поплыл дым: Казимир набирал пар, можно было обогреться. "Воды,
воды!" Но тут в конторке цеха зазвонил телефон.
- Вот что, господа мои хорошие, - бурчал издали голос Смирнова, - вы будете
ответственны за разрушение депо. Воду мы отключаем, так и знайте. Я вот вижу из окна, что
дым идет из-под крыши, так еще раз заявляю - воды вам не видать. Сдайте оружие, выходите!
Борисяк выскочил из конторки цеха, спрыгнул по трапу:
- Казимир! Экономь воду... Смирнов звонил - отключают!
Машинист сбавил пламя. К нему поднялся один боевик:
- Разбивай ворота к чертовой матери прямо паровозом, уцепимся все - и едем!
Как-нибудь проскочим...
- Крайность, - отвечал Казимир. - Оставим до вечера.
И навалился вечер. Остались они здесь. Среди высоких прокопченных стен. Под сипение
затухающего паровоза. Под обжигающие выкрики пулеметов, которые со звоном
перечеркивали кирпичную кладку. Мертвый голубь, свалился к ногам Борисяка - деповский.
- У кого что есть, - велел Борисяк, - сожгите сразу в топке. Никаких бумаг не надо.
Все на ясном огне, и душе спокойнее...
В эту ночь Уренск спать не ложился: депо грохотало, освещенное лучами прожекторов,
которые солдаты подвезли на извозчичьих колясках. В дрожащем мареве света высилась
кирпичная труба, потом и ее не стало - сковырнули бесприцельным снарядом. Словно
могучий дуб, прямой и крепкий, рушилась она с высоты - медленно и величаво.
Поручик Евсюков даже рот открыл... Шла она с небес прямо на него. Хлоп! Только
кирпичи брызнули. Хорошо, что успел перед смертью с долгами расплатиться. А вот другие
ему должны остались...
Капитан Дремлюга не отходил от князя Долгорукого ни на шаг.
- Зовите меня просто Валей, - разрешил офицер жандарму.
Дремлюга внимательно присматривался к этому "другу царя". Что-то слишком
подозрительный друг... Да и морда будто знакомая! На всякий случай, тишком ото всех,
капитан дал телеграмму в Казань - самому Рейнботу: мол, так-то и так-то, похож на графа
Подгоричани, что был босяком, ныне появился вот и усмиряет, всех арестовал, как быть? Не
хватать ли и его сразу?
Подгоричани (это был он) в самый разгар штурма сказал:
- Ну-ка, жандарм, подумайте о парламентере. Подыщите человека! А то у нас уже
четверо убитых, да и депо тоже денег стоит. Не оставлять же одни дырки!
Дремлюга навестил удрученного Иконникова-младшего:
- Геннадий Лукич, как общественный деятель, как вполне благонамеренное лицо,
выручите... Горюете? Ну, ничего. Не князь, так я, - мы вас в думу подсадим за милую душу.
Да и разве могут быть у вас соперники? Назовите мне, кто авторитетнее вас в Уренске?
Иконников оживился: в самом деле, еще не все потеряно.
- Князь - хлюпик, интеллигент. Мне нравится в вас, капитан, ваша простонародная
прямота и убежденность...
- Не надо льстить мне, Геннадий Лукич, - ответил Дремлюга. - Я ведь достаточно
умен и все понимаю...
Все казалось дурным сном... Тюремный вагон, заброшенный на запасные пути, не
топили. Железо промерзло, князь едва добился, чтобы принесли из присутствия шубу.
Завернувшись в нее, Сергей Яковлевич топал ногами, обутыми в легкие туфли, стараясь
отогреть стылые пальцы. Через замазанное белилами окно, в узоре решетки, виднелось зарево
пожара. И все время стучали выстрелы, что-то ухало и перекатывалось над крышей вагона.
"Кто бы мог подумать, что все так кончится? Так стыдно..."
Было слышно, как, снедаемый позором, бьется в соседней камере головою об стенку
полковник Алябьев. Да и было отчего биться - Мышецкий видел, как его проводили,
арестованного: погоны полковника были вырваны с мясом. Зря, зря... Алябьев манифеста не
ценил и вполне был бы сейчас пригоден! Своя своих не познаша.
А в другой камере, подальше, сидел Бобр, которого взяли следом за губернатором прямо с
избирательного участка.
- Вас-то за что? - успел крикнуть ему Мышецкий. - Вы же миролюбец, хоругви
таскали...
Холод забирался под шубу. Сергей Яковлевич напрасно барабанил в стенку, стараясь
вызвать на разговор полковника, - Алябьев вдруг затихал, не отвечал, и это затишье буйного
воина казалось опасным. Зато с конца вагонного коридора вовсю заливался Бобр:
- Солдати-и-ики... где же вы?.. Лю-у-уди!
Наконец эти вопли Мышецкому надоели.
- Перестаньте! - крикнул он, выставив губы в дверной "глазок". - Перестаньте
унижать себя. Ведите себя с достоинством, как положено "патер фамилиас"!
- Переат мундус эт фиат юстиция! - взмолился Бобр.
Мышецкий не сразу сообразил: "Да свершится правосудие, хотя бы погиб весь мир!"
И, сообразив, рассердился:
- Мир не погибнет, а правосудие свершится. Вам-то что? Вы легкая закуска на пиру
общественных раздоров...
- Я боюсь, что отвезут в Тургай, а там вешают!
- Мы не те с вами люди, которых вешают... Успокойтесь.
Князь завернулся в шубу, прилег на железную лавку и, закрыв глаза, перебрал в памяти
все этапы своей карьеры; Плеве - Мясоедов - Лопухин - Ивонна Бурже - Фредерике -
Дурново... Да, немало людей он втянул в свою орбиту! "Господи, дай бог, чтобы Дурново ушел
в отставку, тогда еще можно спастись..." Сергей Яковлевич машинально стал сортировать все
кары небесные - какая может угрожать ему? Но мысли все время сбивались на Борисяка,
побуждаемые к тому раскатами выстрелов...
Борисяку, вспомнил Мышецкий, часть первая статьи сотой: "Виновный в насильственном
посягательстве..." и так далее. "Наказуется смертной казнью". Так? Да, кажется, так... А тем,
которые сидят с ним в депо, тем статья сто двадцать третья. Восемь лет каторжных работ!
"Участие в скопище, оказавшем насильственное противодействие вооруженной силе,
призванной для рассеяния этого скопища..." Так? Да, память еще не изменяет мне...
Было очень холодно, но все-таки он умудрился заснуть. И спал крепко, отмечая во сне
краешком сознания пулеметные очереди и буханье пушки. Его разбудил яркий свет фонаря.
Луч бил прямо в лицо, беспощадно слепя глаза, но кто светил - видно не было...
- Уберите фонарь, - сказал, морщась, - разве так можно?
Чья-то рука властно взяла его за воротник шубы.
- Тихо, - послышался шепот Ениколопова, и фонарь загас...
Возле тамбура эсер долго бренчал ключами (вернее - отмычками). Дверь, тихо
взвизгнув, отворилась. Качнулись над головой уренские звезды, запахло дымом, и Ениколопов,
спрыгнув первым на снег, протянул князю руку:
- Теперь сообразили? Так прыгайте!
Путаясь в полах тяжелой шубы, Мышецкий отчаянно прыгнул. Из-под вагона, меж колес,
выбрались они под занавес ночи.
- Куда мы? - спросил Сергей Яковлевич, потерянный.
- Не волнуйтесь. - Снова вспыхнул фонарь. - Вы же знаете, что моя специальность -
как раз российские губернаторы!
- Не до шуток сейчас, - огрызнулся Мышецкий.
- Тихо! - велел Ениколопов.
Под высокими валенками эсера громко хрустел черный снег.
- Может, вернемся и захватим полковника Алябьева? - вдруг остановился князь. - С
ним что-то неладное, он сильно подавлен...
Быстро шагая впереди, Ениколопов ответил так:
- Полковник мне не нужен. Их на Руси - как собак нерезаных. А вот губернаторов
всего девяносто семь человек на всю мать-Россию!
- Уж не хотите ли вы сказать этим... - начал Мышецкий.
- Будем молчать оба, - придержал его Ениколопов.
Молча дошагали задворками города до какого-то притихшего дома. Мышецкий не узнал
этого дома в темноте, Ениколопов постучал, и двери открыла Сана, громко плачущая.
- Сергей Яковлевич, что же будет-то? Хосподи, боже милосердный... Хоть вы-то живы!
- Вадим Аркадьевич, - обернулся Мышецкий, - вы куда?
- Сейчас, - был краткий ответ.
Ениколопов вышел.
Сергей Яковлевич грелся у раскаленной печки, глотал чай с коньяком, слушал, как не
смолкает перестрелка возле депо. Сана, плача, совала ему в саквояж куски мяса, вареные яйца:
- Уж я не знаю, какие вам, варила вкрутую, все лучше, в дороге не разобьются. Соль-то
вы не забудете, куда я кладу?..
Вошел Ениколопов, весь заснеженный, с небольшим сундучком под локтем. С ним -
незнакомый калмык в остроконечной шапке.
- Готово, - заявил мрачно эсер. - Сейчас поедем.
- Нисява, нисява, - добавил калмык, улыбаясь.
Сана повисла на шее Мышецкого, по-бабьи целуя его в щеки:
- Сергей Яковлевич, увидимся ли когда еще? Ой, горе... Да што это за жизнь такая
проклятая? Нигде покою нет человеку...
Мышецкий похлопал ее по широкой, как мост, спине:
- Ничего, Сана, ничего милая.
- Сели! - приказал Ениколопов. Все присели - на дорожку. Громко бабахнула пушка.
- Встали! - сказал Ениколопов. Встали, и Мышецкий только сейчас заплакал.
Ениколопов оторвал его от Саны, выволок снова под холодные звезды, пихнул в возок.
Сергей Яковлевич горько рыдал, глядя в небо. Бездонная пропасть неба и отчаяния
нависла над ним. Ениколопов грузно свалился рядом с ним на мягкую волчью полсть, пихнул
калмыка, чтобы ехал.
- Вы с ума сошли, - сказал сердито. - Теперь не время плакать, возьмите себя в руки...
Надо спасаться!
- Вадим Аркадьевич, все кончено... Доверяюсь вам.
- Давно пора, князь.
- Скажите... честно: куда мы сейчас?
- У меня логово приготовлено на двоих... Только не волнуйтесь, я человек опытный,
смелый, такие вещи для меня уже не внове!
Вот и проскочили улочки Петуховки, промаячили вдали жуткие силуэты обгорелых
салганов. Это он спалил их - еще в прошлом году, заодно с Борисяком. Теперь граф
Подгоричани, обуянный манией величия, палит весь Уренск, и Борисяк - в огне, где-то там...
Князь обернулся: темной жутью веяло от окраин Уренска.
"Лиза, Лизанька, - вспомнил, - почему вы меня разлюбили? Ведь все могло быть инач
...Закладка в соц.сетях
