Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...Кверху лицом лежал убитый, и офицер, командовавший ротой, это
убийство объяснил так:
- Случайность, князь! Залп давали поверх голов. Но у кого-то, с непривычки к живой
мишени, рука дрогнула...
Сергей Яковлевич, невольно сокращая шаги, подошел к убитому. Под пальтишком его
оказался мундир студента Петербургского технологического института... "Кто он?"
- Уберите, - велел Мышецкий офицеру, и тело унесли. Площадь наполнилась
родителями. Вздохи, крики, плачи, угрозы.
Но их, этих мужчин и женщин, можно понять: они родители.
- Господа, господа! - говорил Мышецкий. - Спокойно, не надо никаких волнений...
Убитых нет среди гимназистов, девочки в безопасности. Студент не опознан, в Уренске его
никто не знает...
К вечеру остались в гимназии только две девочки. Самые бедные. Дочь какой-то портнихи
и еще одна, очень смелая девица. Их никто не пришел проводить. Классная дама отпустила их
домой, и они ушли... Ночью они были доставлены в больницу. Ениколопов, невзирая на
условности, ворвался в спальню губернатора:
- Сергей Яковлевич, две гимназистки изнасилованы!
- Как? Кем?
Ениколопов развел руками: откуда знать? Князь сидел на развороченной постели. Долго
молчал. Потом сунулся лицом в подушки - заплакал. Успокоившись немного, сказал:
- Я отказываюсь понимать происходящее. Сначала гимназисты, а убили какого-то
студента, которого никто в городе не мог опознать. Но не студенты же, не гимназисты же могли
изнасиловать девочек! Кто? Опять я сталкиваюсь с черными силами Уренска...
- Совет уже собрался, - ответил Ениколопов. - Будем решать вопрос о создании
милиции. Поймите, князь: это необходимость историческая, ввиду полного бессилия полиции.
Нужно, чтобы губернское управление в вашем лице поддержало просьбу Совета о выдаче
оружия. Вы - не первый, многие губернаторы уже так сделали...
На следующий день, с утра пораньше, Мышецкий издал повеление закрыть все гимназии
- "впредь до особого распоряжения". А со стороны вокзала громыхнуло четким и резким
взрывом.
- Не бегите, Огурцов, - сказал Мышецкий. - И так узнаем потом.
Выяснилось вскоре, что этим взрывом был раскрыт почтовый вагон, стоявший на
запасных путях. К сожалению, никто не видел покусителей: они скрылись, убедясь, что вагон
был пуст...
- Господи, - сказал Мышецкий, - только не отступись от меня. Хотя бы так, как
сейчас, но только не надо больше...
Генерал Аннинский пропадал далеко в степи, словно открещиваясь от участия в
губернских событиях, а полковник Алябьев затворил себя в добровольном аресте - сидел
дома. Все было шито-крыто: пока солдаты маячили на митингах, чья-то ловкая рука уперла из
казарм почти все оружие. Гарнизон сразу остался без винтовок.
В гневе, среди ночи, спотыкаясь о шпалы, солдаты кинулись на вокзальные пути. Там, в
тупике, стояли два вагона-цейхгауза. Быстро сбили замки - одни патроны. Винтовок не было.
Солдаты направились к дому полковника Алябьева. Один встал на плечи другому, заглядывая
через желтые занавески.
- Ну что? - спросили его внизу. - Небось заговор клеит?
- Не! Карты раскладывает... жена кота гладит.
Тихо! Справились у денщика: нет, божился тот, полковник из дому не выходил, стихи под
гитару поет, никого у него не было сегодня. После этого случая Борисяк стал круто гнуть Совет
на укрепление дисциплины в гарнизоне. Никаких самовольных отлучек из казарм.
"Постричься! Застегнуться! Пришить хлястики! Патрулировать в ночное время по городу,
порядок!" - командовал Борисяк жестко...
И вся эта серая вольница, хлебнув свободы, встала на дыбы:
- Самоволок не будя? Та ты хто? Офицер, што ли? Да с нас и Алябьев сам того не
требует! Ишь ты, ферт! Семечков тебе не погрызи, барышню тебе не пощупай... А ты нам -
што? Генерал? Вот сейчай уйдем, в такую-то в мать, харкнем тебе тут на пол...
- Идите, - сказал Борисяк.
И ушли. Вечером повисли, как виноград, на тендере случайного паровоза - уехали
куда-то к черту на кулички. Домой, наверное. Попросту - дезертировали из армии. Но часть
солдат осталась, и эта часть, верная Совету, сидела в казармах, она патрулировала - на нее
можно было положиться...
- Революции, - говорил Борисяк, - сброд не нужен. Нужны люди!
А полковник Алябьев мрачно раскладывал пасьянсы. Действовал он теперь из подполья:
оружие было спрятано офицерами в надежном месте. И один зубчик цеплялся за другой: ввести
военное положение мог только губернатор, князь Мышецкий. От самого Алябьева ничего не
зависело: оружие лежало пока бесполезное...
- Машенька, - говорил Алябьев жене, - завари-ка ты нам чаю. Хоть чайку попить
спокойно, не под красным знаменем!
А под окнами полковника крутился какой-то человек, растрепанный и крепко избитый.
Крутился с утра, вызывающе выкрикивая:
- Позор! Стыдно, судари мои... Губернатор сдал город конвенту! Где армия? Эй,
народы! Отзовитесь на клич русского патриота...
- Машенька, - поморщился Алябьев, - затвори-ка форточку.
Горлопан обещал писать самому кайзеру Германии - Вильгельму:
- Пусть придет сюда император Германии, и пусть он наведет порядок! Вот это человек,
я понимаю: на скрипке играет, картины рисует, оперу сочинил, в церкви за епископа служит, в
театре поет, броненосцы строит. И все это - одной рукой, а другая давно отсохла... Учитесь,
господа, жить, как кайзер!
Проходил мимо патруль, взял крикуна под локотки, и ноги оратора, обутые в заплатанные
валенки, поволочились по снегу.
- Сами! Сами меня тащите! - кричал он. - А я не пойду. Конвента вашего не признаю,
государя своего презира-а-аю... Где Малюта Скуратов? Где опричнина? Дайте мне Малюту
Скуратова, и я его поцелую! Слышу "ура", но не слышу "гайда"!..
Треснули его по зубам - утих. И своими ногами дальше пошел.
Итак, занятия в гимназиях прекратились. Волею рокового случая - от папирос и дубинок
- породились грандиозные осложнения. Зиночка Баламугова сидела на кухне, пила чай с
кизиловым вареньем и горько плакала. Да и как было не плакать! Боря Потоцкий назначил ей
свидание, а родители не пускали на улицу.
- Почему, - говорила Зиночка, - почему Машу Чацкую отпускают, а меня, словно
каторжную, дома морят? Варварры!..
Вошел и сам папа Баламутов - участковый надзиратель по шестому (самому
беспокойному) околотку города Уренска.
- Вот я, - сказал папа, - как сниму сейчас ремень да как заголю тебе яблочки... Не
посмотрю, что ты с кавалером гуляешь!
Так-то вот, сидя взаперти, "бастовала" Зиночка. С горя она съела всю банку варенья. Боря
такой красивый, такой загадочный, он так сладко целует Зиночку в подворотнях. И никого не
боится! А этот противный околоточный надзиратель, который ее сделал (о чем Зиночка уже с
шестого класса догадывается), не пускает ее на свидание с Борей...
- Я маме скажу - она меня пустит!
И вдруг... Вдруг в доме околоточного начались тайны, какие бывают только при дворе
испанского короля. Как зачарованная, Зиночка вперилась взглядом, поначалу случайным, в
замочную скважину. Видела - вошел со стороны улицы ключ. Провернулся неслышно.
Скрипнула дверь, и появился перед тоскующей Зиночкой загадочный Боря Потоцкий.
- Авто и манто! - сказал ей Боря. - Нас ждут: канкан на столе, брызги шампанского и
великий князь Сергий Александрович...
Зиночка схватила "манто" ("драную кошку", как она называла шубейку) и выскочила на
улицу. Автомобиль действительно ждал их за поворотом. Сели они, покатили, и всю дорогу
Боря учил ее целоваться.
- Борька, - протянула Зиночка, - ты пил вино, и от тебя пахнет. Скажи, это правда
очень приятно - пить вино?
- Зиночка, - ответил ей гимназист, - не я ли обещал вам сегодня брызги шампанского?
За вами остается только канкан на столе, а Боря - не волнуйтесь - не подведет: великий князь
тоже будет. Он уже поджидает нас на вокзале.
- А что это за князь? Или ты шутишь?
- Зиночка, - отвечал Боря солидно, - все будет в этой краткой и прекрасной жизни.
Ловите мгновенья, пока не поздно...
Подкатили к вокзальному ресторану. Зиночка видела, как Боря щедро (откуда деньги?)
швырнул пястку бумажек в кепку шофера.
- Из Тургая приехал, - сообщил Зиночке Боря, - там Совет все автомобили
национализировал... Прошу вас, Зиночка!
- Мне так страшно, - созналась гимназистка, стоя возле дверей ресторана. - Что
скажет папа, если узнает?..
Она сделала вид неприступной королевы и, прикрыв ресницами медовые глаза, вступила в
шумно галдящий зал. Изгнанные из Купеческого клуба воротилы Уренска топили здесь свое
горе - под пыльными пальмами. Боря подвел Зиночку к столику, где сидели уже трое его
товарищей.
- А вот, - показал он на Ивасюту, - вот, Зиночка, и великий князь Сергий
Александрович, как и обещал вам!
Ивасюта окинул гимназистку взглядом из-под бровей:
- Ничего маруха... Бастуете, девочки?
- Бастуем, - мигнула доверчивая Зиночка.
- Ну-ну, давайте, девочки... Мы вас подкрепим!
Полетела в потолок, ударив в нос лепного амурчика, выбитая взрывом пробка. И потекло
шампанское... Первые брызги его - первого шампанского в скромной Зиночкиной жизни. Все
дозволено сейчас ведь - дни свободы, а папа с ремнем остался дома.
- А я знаю... - сказала Зиночка, охмелев и смеясь охмеленно. - А я знаю... Великого
князя Сергия Александровича давно уже убил Каляев, я это знаю...
- Прошу! - не растерялся Боря, показав на Севу Загибаева. - Вот и сам Каляев...
собственной персоной!
- А я знаю, - сказала Зиночка, - Каляева давно повесили.
- У нас их два, - подмигнул ей Сева. - Один специально для повешения, а второй, это
я, на развод оставлен...
Зиночка потянулась к молчавшему Моне Мессершмидту:
- Где-то я вас видела... А вы - кто, сударь?
- Это наш поп Гапон, - сказал Ивасюта. - Прошу любить его и жаловать... Эй, чеаэк!
Раздави еще склянку шампуза!
Зиночка ела засохшее пирожное, Ивасюта полой пиджака вытер ей мерзлый апельсинчик,
протянул вежливо:
- Герцогиня, его высочество преподносит вашей милости...
Опять полетела пробка - на этот раз в ухо швейцару, стывшему в дверях. Никогда еще не
было Зиночке так хорошо! Так весело... Только вот великий князь Ивасюта не подходил к
компании: глядел хмуро, челка свисала на потный лоб. А громадный перстень сверкал
бриллиантом. И он этим перстнем так и стрелял вокруг себя - в брызги, в искры, в сверкание
разноцветных огней...
- Вот так и живем, барышня, - сказал его высочество Ивасюта и, подцепив икры,
размазал ее пальцем по хлебу, закусил бутерброд наполовину. Спросил: - А что у вас там в
гимназии было?
Зиночка охотно стала рассказывать...
Ивасюта - в ответ - отпустил скабрезную пошлость.
Боря перегнулся, вспыхнув, треснул его по морде. В руке его высочества, сверкнувшей
дорогим перстнем, появился браунинг. И сразу хлопнул выстрел. Пуля срезала из люстры
хрустальную висюльку. Пошел звон - чистый. Зиночка схватилась за щеки. Отовсюду бежали
лакеи, размахивая полотенцами и салфетками.
Ивасюта палил вокруг себя, дикий и яростный.
- И тебя убью, - кричал Боре, - и твою шмару... Выйдем!
Один лакей, самый старый, схватил Зиночку за руку, потащил ее прочь из ресторана.
Швейцар быстро подал ей "манто" (кошку драную). Лакей кликнул извозчика, сам же и за
дорогу расплатился заранее, - человек, видать, был он чуткий и хороший.
- Эх, барышня, - сказал старый официант. - Пожалейте вы себя. С эдаких-то цветущих
лет нешто вам по ресторанам гулять? Да с кем? С бандитами? По ним же давно веревка
плачет...
"Разве Боря - бандит?" И всю дорогу Зиночка горько плакала.
Дверь ей открыл сам околоточный надзиратель.
- Снимай пальто, - сказал. - Проходи. Сейчас поговорим...
И привычным жестом, как в родном участке, раздернул на животе ремень. Толстый
ремень - полицейский, от казны полученный.
- Бей меня, папочка! Бей меня, родненький! - кричала Зиночка.
Папа-Баламутов лупил ее как Сидорову козу. А в глазах непокоренной Зиночки все еще
стояли канкан на столе, брызги шампанского и великий князь Сергий Александрович.
"Противный Борька!" - И она заснула.
Но ссора в ресторане закончилась плохо...
Ениколопов открыл дверь: на пороге стоял бледный Боря Потоцкий - рукав шинели в
крови, глаза в тоске и боли.
- Помогите, - сказал, падая внутрь ениколоповского дома. Лежал на полу, всхлипывая.
Сущий младенец!
Вадим Аркадьевич перешагнул через него, как через полено...
Равнодушно - его удивить было трудно.
- Ну, хватит, - сказал эсер. - Будьте мужчиной...
Боря поднялся. Сел, прислонясь к теплой печке:
- Помогите. Кажется, пуля застряла... не вышла.
- Кто? - кратко спросил Ениколопов.
- Ивасюта... из браунинга.
- Значит, - усмехнулся Ениколопов, - без меня лучше ладите?
Боря начал стягивать намокший в крови рукав:
- Вадим Аркадьевич, я истекаю кровью... помогите!
Ениколопов показал пальцами на свой локоть:
- Ерунда! Зажмите вот здесь... видите? И перестанет...
- Но вы хоть посмотрите... - умолял Боря, отчаявшись.
Ениколопов отвернулся от него - встал задом к гимназисту:
- Я лечил, никогда не отказывая, революционеров. Но я еще никогда не лечил и не буду
бандитов!
Боря смотрел на затылок создателя партии "безмотивцев". Курчавились там жесткие
завитки - Ениколопов теперь отращивал пышные волосы, как театральный рецензент, угодник
молоденьких актрис.
- Неправда! - выкрикнул Боря в этот затылок. - Врач не имеет права отказать в
помощи. Обещаю, что больше не вернусь к Ивасюте!
- А - куда? - спросил Ениколопов.
- К вам, - тихо ответил Боря, - я тоже не вернусь.
- Тогда... чего вы пришли?
- Мама ведь не выдержит, когда увидит меня в крови...
- А я, - сказал Ениколопов, - я тоже не выдерживаю!
Он сел за стол. Грохнула дверь. Боря ушел.
- Вот так, котята, - сказал Вадим Аркадьевич. - Без меня вам будет плохо. Вам
казалось, что я вас обделил? Решили сами добычу дуванить? Ничего, еще прибежите... молочка
попить! Из моего блюдечка с красной каемочкой... Ишь вы, расшалились!
Начались странные дела на Руси: приходит в сберкассу старушка, каких много, и забирает
из кассы скудные сбережения.
- Только, пожалуйста, прошу золотом, - говорит она, - будьте уж вы, молодой
человек, столь любезны к просьбе старухи...
Является в Государственный банк отменный господин.
- Мне золотом, - говорит он. Выписывают жалованье рабочим на заводе.
- Долой бумажки - гони золотом! - требуют рабочие.
Приходят чины министерства финансов к домовладельцу.
- Пора, - заявляют они, - пора, сударь, налоги платить.
- Налоги-то? Ну как же, понимаю... Только не дам!
- Товарищи! - выступали ораторы на митингах. - Не признаем никаких займов
царизма у Европы; эти займы идут на борьбу с народом. Забирайте свои деньги из банков!
Никогда не храните своих денег в сберкассах! Этим вы укрепляете строй самодержавия, и пусть
царь обернется перед лицом Европы злостным банкротом...
Россия накренилась - граф Витте подставил свое могутное плечо, удерживая империю от
обвала. Золото утекало из царских сейфов - миллион за миллионом, правительство было в
панике. Никто не знал, что делать. Каждый ведь россиянин вправе потребовать золотом, как это
и подтверждено на бумажных деньгах, по курсу! И вот после войны, стоившей России два с
половиной миллиарда рублей, - вдруг катастрофа полного банкротства империи... Витте
решился.
- Для начала, - сказал, - арестуйте все редакции газет, опубликовавших "Финансовый
манифест", хотя бы даже в выдержках...
Удар пришелся и на большевистскую газету "Новая жизнь", и не было еще короче
резолюции царя, которую он радостно начертал на докладе о разгроме редакций. "Наконец!" -
написал Николай.
Третьего декабря Совет петербургских рабочих депутатов собрался на свое пятьдесят
второе совещание.
Двери Вольно-экономического общества, где происходило это совещание, раскрылись -
закатилась в них мощная грудь исправника.
- Спокойно, господа, спокойно. Прошу всех встать и следовать на выход...
Всех членов Совета - двести шестьдесят семь человек - арестовали. Руководил этой
операцией лично Дурново, который в эти дни натиска на революцию засыпал губернаторов
строгими приказами об аресте в провинции всех вожаков движения. "Власть исполнительная да
действует решительно, без колебаний..."
- Провокация, - сказал Мышецкий. - Не отвечать!
6
А 6 декабря - праздник: день святого Николы (все Николаи - от царя до дворника -
пребывают в именинниках). Фабрики и заводы не работали, вывешивали повсюду царские
флаги.
Утром уренчане услышали звяканье шпор - это появился на улицах жандармский
капитан. Дремлюга понюхал воздух, прошелся по Влахопуловской, отогнул доску в заборе,
застрял на минутку толстым задом в проеме, вильнул фалдами шинели и... скрылся!
Сергей Яковлевич с утра совершил прогулку по Уренску в санках. Запахнувшись
полностью, прокатился по главным улицам. Пусть все видят: власть на местах - и озирает.
Оком недреманным!
День предвещал быть обычным: базар был велик, много понаехало подвод из уездов.
Торговали, как всегда, лавки и питейные заведения.
Одно не понравилось князю: на перекрестках быстренько распивали водочку типы, на
которых уже пробы ставить негде. Рвань и голь, опухшие от пьянства и холода синие морды,
заплата на заплате, блоха через вошку скачет. Заметив губернаторский выезд, некоторые
кричали Мышецкому - хрипло, но дружелюбно:
- Привет, начальничек! Ты уж, родима-ай, не выдавай...
Потом к Мышецкому подлетел какой-то дядя, вполне приличный, и подмигнул, как рыбак
рыбаку (ноготь у дяди на пальце был изъят кем-то или чем-то, он этим пальцем под носом
водил).
- Не узнаете? - спросил. - Вот где довелось встретиться...
- Постойте, постойте... - припоминал Сергей Яковлевич.
- Как же! - помог ему тот. - Кафе Бауэра в Берлине помните? Вы меня еще вином
угощали, потом ученик Бутлерова подсел. Вы своего товарища подхватили, и вот... С
Николиным днем, князь!
- Сударь, - построжал Мышецкий, - что за фокусы?
Берлинский шпик раскланялся перед санками губернатора:
- Теперь по долгу службы могу признаться, что мы, честные филеры, ведем не оседлый,
а кочевой образ жизни. Чтобы не примелькаться... К тому же и революционеры тоже кочуют.
Сегодня Берлин, а завтра Уренск: шансы для уловления их возрастают!
- Кто вас сюда направил? - спросил Мышецкий.
- Департамент. За границей мы по тридцать рублев с головы имели. Высокий стиль!
Опять же и знание языков ценится.
- Трогай! - крикнул князь кучеру. - Что стал?
- Я думал - знакомца встретили... Пошто бы не поговорить?
В кухмистерской князь купил пышный торт, поехал домой.
А шпик проследил машинально за Ениколоповым, остро завидуя эсеру: "Ишь, барин
какой! Небось, как привилегированный, рублев одиннадцать кажинный месяц от казны имеет...
За что, господи?"
С утра Дремлюга, проверив посты, засел дома. Топил печку и читал газеты. Адмирал
Дубасов, кавалер георгиевский, был назначен в Москву генерал-губернатором. Газета никак не
комментировала это назначение, но Дремлюга и сам был мастак по этой части.
- Дубасов? - задумался. - Ну, этот покажет. Адмирал еще в Курске по "кровям"
плавал... Однако к чему бы это? Видать, на Москве что-то готовится... Адмирал человек
твердых правил!
Без стука распахнулась дверь - Додо:
- Капитан, меня обмануть трудно. Да и к чему?.. Заранее ставлю вас в известность, что я
снимаю с себя всякую ответственность за дальнейшее. Мы и так зашли далеко... Не хватит ли
уже?
Дремлюга бросил газету в печь, и она, потемнев, вдруг тихо хлопнула, враз охваченная
быстрым и жарким пламенем.
- О чем вы, голубушка Евдокия Яковлевна? - удивился жандарм.
- У нас ничего не было, - заговорила Додо поспешно, - и ничего не нужно. Разгром
пусть довершает правительство!..
Выкатился горячий уголек из печи. Дремлюга подхватил его и, подбрасывая в пальцах,
вкинул обратно в печь.
- Евдокия Яковлевна, - сказал капитан, - машину уже не остановить. Да и запущена
она не мною, а - пардон - вами же!
Додо поняла: жандарм все сваливает на нее, и весь грех грядущего кровопролития
перекинула с себя дальше - на других.
- Атрыганьевым, - сказала она. - Прошу не путать...
- Не все ли равно? - ответил Дремлюга. - Но пора заявить...
- Я заявок не делаю. С меня - довольно! Хватит, капитан!
В руках жандарма звякнул графин.
- А кокаинчик где достаете? - спросил.
Додо округлила красивые печальные глаза. Не созналась:
- Кто вам сказал подобную глупость, капитан?
- Ликер, - предложил жандарм. - Не угодно ли?
Закрыв глаза, Додо жадно впитала в себя пахучий спирт.
- Уберите людей с улицы, - продолжала жестко. - Я же все вижу. Я - опытная!
Другие того не заметят, что замечаю я...
- Уберите вы, если можете, - ответил жандарм, снова наклоняя графинчик: тягучая,
булькающая струя ликера благоухала мятой.
- Наконец, это... насилие! - сказала Додо, снова окуная губы в ликер. - Это свинство.
Извините, но - увы - это так...
- К чему пафос речей? - спросил жандарм наигранно возмущенно, и тут в прихожей
зазвонил телефон. Дремлюга подошел. - Кто меня беспокоит? - спросил приглушенно.
- Начальничек, - ответил ему телефон, - ты только не выдавай. Знаем мы вас,
жандармов: сами подзудят, а нам расхлебывай...
- Я же ручаюсь! - рявкнул жандарм. - Делай!
- Ну-ну, - ответили, покорно притихнув. - Тогда начнем с очкариков. Да еще вот с
тех, что шляпы носят на волосах длинных...
Дремлюга вернулся в комнаты, сел напротив Додо.
- А вас, капитан, не поймешь, - сказала ему женщина.
- Такая уж должность, - вздохнул Дремлюга. - Собачья, конечно, и спорить не буду.
Да что поделаешь? Служить надо...
Бобр отправился в Народный дом, чтобы, посвятить весь Николин день общению с
трудовым народом. Конечно, всегда приятно снисходить до простого народа и быть
авторитетным и добрым малым. Вот жаль только, что гимназисты не кланяются, как раньше.
- Господа, - сказал Бобр по-латыни, - вита синэ либертатэ, нихиль, но нужна же во
всем и ауреа медиокритас! Даже в дни свободы, господа, надобно почитать старших...
Гимназисты его поняли: жизнь без свободы ничто, но нужна золотая середина и в
дисциплине. Они поклонились Бобру, и латинист пошел дальше с облегченным сердцем.
"Учить надо, - думал он, - воспитывать... Ежемесячно!" Тут с него сбили очки, спорхнула с
головы шляпа. Бобра завалили в снег, а сверху на него обрушили торговку блинами. Горячие
блины шипели на снегу, попахивая льняным маслом. Один блин прилип ко лбу, раскаленный,
прямо со сковородки, и Бобр от страха заорал:
- Как вы смели, хулиганы? Меня, общественного деятеля...
Торговка, воя, собирала блины. Пальцы ее, жирные и красные, тянулись к блину,
налипшему на чело латиниста.
- Отдай, хвороба! - взывала она. - Ты денег не платил...
Громилы кинулись на гимназистов. Но в этот момент к Бобру, онемевшему от ужаса,
подошел сам Ферапонт Извеков и вручил ему портрет царя на длинной палке:
- Неси, учитель! Нам телегента-то как раз и не хватало!
Бобр взялся за палку с портретом Николая II, поверх которого колыхалось расшитое
петухами деревенское полотенце.
- Сударь мой, но свобода совести... но мои принципы...
- Чо? Чо? - спросил Ферапонт и так двинул по спине, что Бобра вынесло с панели на
мостовую - вместе с принципами и с портретом.
Гордо реяло над челом латиниста петухастое полотенце.
- Песню! - сказали ему, и Бобр затянул: "Боже, царя храни..."
Подхватив гимн, шли по улицам. Впереди - Бобр ("телегент").
Кто-то звонко крикнул ему с панели:
- Как вам не стыдно? А еще Струве читали...
- Здесь не Струве, а господин Извеков... Видите, не отпускает?
На базаре быстро свернули торговлю. На бочку с селедками подсадили Сеньку-Классика.
- Сказывай речь! - велел ему Ферапонт Извеков.
Приводим здесь речь, как она сохранилась в нашей памяти:
- Мужики, айда политику, лупить! Всех тунеядцев да болтунов мозгами качать! Что они
вам? Только хлеб зазря переводят да в неволе мужика держат... Вперед, за царя! Вперед, за
истинную свободу! Вперед, за думу, которая даст вам хлеба и земли... Ура!
Толпа погромщиков обрастала, заполняя улицы. Попутно громили квартиры
подозрительных. Вдрызг расхряпали уренскую аптеку.
- Спирт! - кричали. - Без "ликвы" - чистенький...
Потом подошли к зданию острога, - затрещали ворота под напором тел, заухали топоры,
ослепительно сверкала свежая щепа.
- Открывай! - кричал, буйствуя, Извеков. - Амнисия, так она всем должна быть...
Доколе в рабстве станем томиться?..
Шестаков с утра собирался в баньку. Он уже и бельишко в узелок повязал. И веник
похлеще приготовил. И пива собирался выпить на пять копеек. Застегивая на животе ремень,
смотритель тюрьмы метался между воротами и телефоном:
- Барышня, барышня, да где же ты? Скорей полковника Алябьева!
Топоры погромщиков уже раскидывали тюремные ворота.
- Стреляй! - кричал Шестаков часовым. - Чего вылупились?..
А внутри глухо рокотала тюрьма, словно зверь ворочался в берлоге. Раздались первые
выстрелы часовых и тут же замерли. Шестаков наспех заталкивал в барабан желтые головки
патронов, считал их на ощупь толстыми мужицкими пальцами:
- ...четыре... пять... - Выскочил потом в мундире нараспашку, сразу шлепнул одного:
- Назад! Всех перебью, как собак...
Железный лом опустился над ним, и все сразу померкло. Прощай, уренский острог,
прощай и ты, шантрапа несчастная... Сверкала на груди убитого медаль - за героическое
сидение на Шипке!.. I
- Гайда, гайда! - разносился над городом вопль опричнины...
Пряча под гимназической шинелью простреленную руку, Боря Потоцкий явился в
Народный дом пораньше. Осмотрел выставку, потолкался в библиотеке, где сидели с газетами в
руках пожилые рабочие.
- А как здесь Совет найти? - спросил он. Ему показали. Боря постучал в двери, спросил:
- Простите, а товарищ Хоржевский - что, разве в отъезде?
- Придет еще. А вам, молодой человек, зачем?
- Поговорить надо.
- Личное? Или общественное?
- У меня сложно, - ответил Боря. - И то и другое, все вместе!
- Тогда подождите, юноша...
До комнат Народного дома из соседнего собора доносилось стройное пение церковного
хора - Николин день на Руси издавна посвящен благолепию. Боря спустился в буфет, пил
шипучий лимонад, курил дорогую папиросу с золотым ободком на м
...Закладка в соц.сетях
