Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...хряпаем, а из Курляндии -
куда?.."
- Василич, куды потом двинем?
- Шевелись, паря! Русь велика, а начальство мудрое...
Возле окна, студя лоб о замерзшее стекло, стоит юный поручик. Где-то в Саратове у него
мама, тихо светит под голубым абажуром керосиновая лампа, кот Стригай мурлычет уютно,
Клавочка учит уроки. А во всю длину стены стоят книги покойного папы.
От Симеона Полоцкого - до Максима Горького!
"Но буди правый писаний читатель - не слов ловитель, но ума искатель..."
"Над седой равниной моря... гордо реет Буревестник, черной молнии подобный..."
"Так неужели же все это - ложь? И я, поручик Беклемишев, еду, как палач,
расстреливать Москву?.. Кого? Москву?.." Медленно опускаются пальцы в скользкую кобуру.
Словно черная молния прочеркнула висок юноши... Хлопают двери в вагоне:
- Эй, кто стреляет?
- Поручик Беклемишев отошел с миром.
- Да ну-у? Нешто сифилису не залечить было?
- А шут ево знае! Стоял-стоял, как все порядочные люди, потом ничего не сказал и
хлопнулся... Видать, из-за барышни.
И несут мертвеца вдоль коридора. Болтаются, касаясь тряского пола, белые надушенные
руки поручика. Где-то в Саратове тихо догорает лампа, мурлычет кот да сестренка, заткнув уши
пальчиками, читает стихи своим крепкощеким статным подругам:
Мы - дети горячего солнца,
Мы - дети свободной мечты,
В тюрьме мы разбили оконце,
В решетку бросаем цветы...
Свистят над степью пронизанные тревогой провода. Толчками движется телеграфная
катушка: вводится новое положение о выборах в Государственную думу - больше кресел
отводится крестьянству.
Телеграфист сматывает ленту, бегущую меж пальцев, рвет ее.
- Ясно! - говорит. - Опять надежды на консерватизм русского мужика. Нам уже все
ясно... давно уже все ясно!
По вечерам за Обираловкой, где губернатор поклялся разбить (но так и не разбил) бульвар
для обывателей, за просвистанными в степи скелетами салганов - стучали теперь одинокие
выстрелы из казенных винтовок "Арисака".
Возглавлял милицию блудный сын уренской революции гимназист Боря Потоцкий; он
повзрослел, обсохли юношеские губы, посерело лицо, замкнутое в глубокие складки. Мама по
утрам совала ему в карман бутерброды, и карман нещадно раздувался: гремучая "македонка"
рядом с куском колбасы болталась, как груша. Рабочие, гимназисты и обыватели ходили по
городу с повязками на рукавах.
Беллашу была поручена подготовка дружин революционного порядка. На
Влахопуловской площади, перед собором, строились и сдваивались шеренги, учились
рассыпаться в боевую цепь. В хорошей теплой бекеше, покуривая, выходил на площадь капитан
Дремлюга, - наблюдал издали, как учится народ воевать с жандармами. Уренский фотограф,
расставив на снегу треногу аппарата, снимал учение милиции. И сказал Дремлюге:
- Господин капитан, а вы не хотите попасть на карточку?
- Спасибо, милый человек. Вы без меня их фукните, а карточку мне одну дайте... У меня
есть такой альбом, куда я все собираю!
В это время Сергей Яковлевич полюбил убеждать себя и других.
- В любом случае буду прав я! - говорил он. - Первый же день открытия думы
прозвучит над Россией, как удар колокола: очиститесь от скверны! Чистые пойдут прямо в рай
конституции, а все нечистые отвалятся сами по себе, как клопы, с давно не мытого тела
России...
Атрыганьева почему-то князь считал тоже "нечистым". Он привез из Тургая выборные
афишки кадетской партии. Нанял дворников, и пошли они, в робкой надежде на выпивку,
обклеивать заборы:
"Граждане! Готовьтесь к выборам в Государственную думу. Записывайтесь в
избирательные списки. Устраивайте избирательные собрания. Распространяйте программу
конституционно-демократической партии - самой передовой..." и т. д.
- Ну, что вы скажете, князь? - восторгался Атрыганьев, когда в Уренске не осталось ни
одного чистого забора.
Мышецкий еще раз присмотрелся к афишкам:
- Шрифт неплох - жирный. Но, по правде говоря, я далек от кадетского запала. Легко
сказать: будем делать выборы! Но какие могут быть выборы, когда пулеметы расстреливают
Москву, мать России? Вы, Борис Николаевич, разве газет не читаете? В женщине, стоявшей
возле окна, оказалось сразу шесть пуль. И это не шалый выстрел - это залп...
По вопросу же выборов князь долго разговаривал с Борисяком:
- Я, вы знаете, далек от всякой партийной заинтересованности. Но даже под выстрелами
нельзя отказать народу в его заветной мечте - русском парламенте... Вы, надеюсь, согласны?
- Выборы, Сергей Яковлевич, будут сделаны теми, у кого в руках оружие. Оружие
сейчас в руках Москвы!
- А я говорю вам, Борисяк: в решении спорных вопросов не следует браться за оружие.
Депо - еще не конвент, а Пресня Москвы - еще не парламент. Выстрел есть выстрел, но не
голос разума!
- Все это так, князь, - отвечал Борисяк. - Но мы, большевики, против этой буржуазной
думы, созданной по щучьему велению свыше.
Сергей Яковлевич раздраженно перебил его:
- Мы, мы, мы... Услышу ли я когда-нибудь от вас личное мнение? Можете ли вы
говорить только от себя? Как вы считаете?
Борисяк не обиделся, закинул волосы назад, пригладил.
- Сергей Яковлевич, - сказал он, - я имею право говорить "мы", и вам было бы просто
неинтересно разговаривать со мной, если бы я, санитарный инспектор Уренска, говорил только
"я... я... я!". Потому-то, на протяжении всей своей службы, вы и вынуждаете меня на
искренность, что чувствуете, как умный человек: я - не я, а я - это МЫ, это мнение рабочего
класса... так вот, я еще раз заявляю вам, князь: МЫ - против думы!.. МЫ, князь!
Сергей Яковлевич тоже не обиделся, только спросил:
- Значит... бойкот?
- Выходит, так: бойкот.
Навел порядок на своем столе, захлопнул чернильницу, спросил:
- А как относится к этому Ениколопов?
- Лично ему - плевать! Но эсеры тоже за бойкот думы.
- Странно... - задумался Мышецкий.
Странно было еще и потому, что при встрече с акушеркой Корево он высказал ей свои
сомнения в отношении бойкота думы Советом, и женщина вдруг перешла на его сторону - на
сторону губернатора.
- Бойкот - это ошибка, - толковала Корево, - и я не понимаю, как и вы, к чему
бойкот? Когда больно - кричат... Необязательно кричать в трубу, можно и в щелочку:
кто-нибудь да услышит!
- Впрочем, - ответил ей тогда Мышецкий, - пусть, меня это не касается. Я -
губернатор, а следовательно, должен быть скалой, о которую пусть разбиваются все течения...
Акушерка посмотрела на него чересчур внимательно:
- Ведь это не ваши слова, князь... Кто это сказал?
Сергей Яковлевич прикрыл свою неловкость смехом:
- Булыгин - великий человек: его уже цитируют все губернаторы, в том числе и ваш
покорный слуга, князь Мышецкий.
- Нет, - ответила Корево, - это не Булыгин!
- Но слышал я их именно от министра Булыгина!
- Значит, министр тоже перенял их от кого-то... А от кого? Я что-то читала, постойте -
вспомню... Вот! Я вспомнила: так наставлял губернаторов сам император. И вы, Сергей
Яковлевич, повторяете слова самого царя...
Мышецкий не смутился.
- Знаете, - сказал, - жизнь такова, что всегда приходится кого-то повторять. Боюсь
одного... Очень боюсь, как юрист!
- Чего же?
- Военно-полевых судов. А они уже появились. Пока, правда, стихийно. Но боюсь, как
бы их не узаконили.
Женщина помялась, зябко дернув плечами:
- На обыденном языке это все равно - смертная казнь.
- Да! - ответил Мышецкий. - Но язык правоведа не повернется, чтобы назвать казнью
простое убийство. Последним в России был казнен Каляев - теперь начинаются убийства!
Смерть не по закону, а лишь по усмотрению носителей погон. Это есть нечто чудовищное!
Сидит там за столом блистательная "троица", тупая и жадная, двери заперты, публики нет,
адвоката нет, журналистов нет... А что есть? Только сила машины - безмозглой! Мясорубка!
Так, мадам...
Корево повернула к нему свое лицо - мокрое от слез:
- Это пройдет. Но вы... вы опасный человек!
- Для кого? - поразился князь. - Почему? Что случилось?
- Потому что вам, князь, нельзя говорить так. Вы для меня всегда были, простите,
маленькой точкой... Где-то очень далеко! Там, где навсегда сходятся, воедино печальные
рельсы...
- А - сейчас? - спросил ее Мышецкий почти в надежде.
- А сейчас, именно после этих слов, вы быстро увеличились. И стоите рядом. Вы кого-то
раздавите на своем пути! Как страшная тяжелая машина, как экспресс, который никогда не
останавливается возле маленьких и забытых всеми полустанков...
Мышецкий был донельзя обескуражен: он никак не ожидал, что его протест противу
казней военно-полевым судом вызовет такую сложную и непонятную для него реакцию в этой
женщине, мимо которой проносится, как экспресс, его путаная губернаторская жизнь.
- О чем вы плачете? - спросил он растерянно. - Не надо, милая госпожа Корево... Что
я могу сделать для вас, скажите? Мои слова - не только слова. Пусть город составит
коллективный протест против смертной казни в России, и я, князь Мышецкий, торжественно
подпишу его первым. Посылайте его куда угодно - я не беглец своих слов. Но ваших слез,
простите, так и не понял...
Вечером, волоча в опущенной руке широкий газетный лист "Московских ведомостей",
князь Мышецкий поднялся по лестнице наверх - к столу, к лампе, к одиночеству, к подносу с
бутылками.
Какой-то досужий офицер, герой Маньчжурии, писал:
"...напрасно нас пытаются уверить, что революционеров много. Нет, их всего -
тысяча-другая! Дурную траву с поля вон! Если государственная власть не приложит мудрости
этой пословицы к своей политике, тогда несчастная Русь не перестанет зарастать бурьяном
революций. Пора снять маски, пора опустить забрала перед боем. Для власти, владеющей
военной силой, не остается иного пути, как прозреть, вступая в открытую борьбу - огнем и
мечом - против тайного всеобщего врага..."
Такие заявления в печати были не редкость. И не эта бугада поразила князя
Мышецкого, - бугада была подписана, словно вызывая на поединок. "Граф Анат.
Подгоричани" - стояла подпись внизу...
"Жаль... Почему бы ему и не погибнуть на Фейчшулинском перевале!"
Гори, гори, моя звезда,
Звезда моя - вечерняя,
Ты у меня всегда одна...
Возле окна, с рюмкой в руках, он отыскивал на уренском небосводе, черном и глубоком,
свою звезду... Не находил!
Из губернии стали удирать дворяне. Движение же поездов было в руках мастеровых депо,
и деньги за проданные билеты поступали в кассу революции.
Однако связь с Казанью через Тургай была прервана.
- До решения Совета! - объявил Борисяк...
На вокзале, замызганном и нетопленом, слонялись одичалые фигуры уренских дворян:
князя Тенишева, Батманова, Алымова, Каськова и прочих - с чадами и домочадцами.
Шампанское в ресторане вокзала кончилось, и подвоза из Тургая не предвиделось. Ели
жареных цыплят, взятых на дорогу, вытирали руки о вощанку и ругали Совет. Кончался и
коньяк - дело плохо: все приуныли.
- Власть Советов до добра не доведет, - говорили дворяне. - Сколько же можно нам
терпеть, господа?..
Каждое утро фейерверком взлетал слух, что поезд будет, и возле окошечка кассы
выстраивалась суетная очередь. Скоро на вокзале расселился целый табор людей, жаждущих
покинуть Уренск, но жестокий Совет поезда не давал. Тогда была составлена депутация к
губернатору, которую Мышецкий и принял в своем кабинете. Ему говорили то, что он и сам
знал - даже лучше депутатов: о манифесте, дарующем свободы, в частности - и свободу
передвижения, о демократии и насилии над человеческой личностью...
Князь молчал, слушал, рассеянно считал галок
- Господа, - ответил, - вполне понимаю вас. Но великие потрясения всегда и во все
времена отмечены рядом неудобств.
- Не хватит ли нам, сударь, великих потрясений? - сказал нервный князь Тенишев, а
толстый Батманов добавил:
- Тьфу! Вот как - по горло сыты...
- Как же пройдут без вас, господа, дворянские выборы? Господин Атрыганьев, отныне
перейдя к партийной деятельности, и сам просит избавить его от должности предводителя... Не
понимаю: к чему это бегство? Заверяю вас честью: у нас баррикад не будет!
В этом Мышецкий был прав: Уренск баррикад не знал, да они и не нужны были рабочим,
благо власть сама шла на попятный, быстро сдавая свои позиции. Дворянство же, верное
заветам предков, оставалось непреклонным - требовало паровоза и вагонов.
Борисяк на просьбу князя ответил так:
- Забастовка имеет свои законы, Сергей Яковлевич! Пока Москва держится на
баррикадах, мы не выпустим из Уренска ни одного поезда и ни одного не примем на своих
путях.
- Вы разночинец, Савва Кириллович, и вам не понять нужды дворянской. А дворянам
претит подобное положение в городе... Да вы посмотрите на Петербург! - воскликнул князь, и
оба они невольно поглядели на карту, висевшую на стене. - Вы же видите, Савва Кириллович?
Петербург не поддержал Москвы - там поезда ходят... А пролетарии Питера все же не чета
нашим деповским! Уступите!
- Уступить Питеру - значит уступить мнению меньшевиков.
- Ах, но мне-то какое до этого дело? Все эти беки, меки, энсы, эсдеки... Неужели не
надоело? Дайте гражданам России ездить, куда они хотят. Сначала их давили справа, теперь
давите вы слева! В чем разница? Откуда ни давят, но все равно давят... И я не так понимаю,
Савва Кириллович, истинную демократию.
- Дело в том, князь, - ответил Борисяк, - что о демократии говорить рано. Идет
борьба, и эта борьба должна привести нас к новой форме диктатуры - диктатуре пролетариата.
- Диктатура? - вскочил Мышецкий. - Ну, милый господин большевик, мне весьма
печально, что вы стали думать вроде Трепова...
- Трепов - диктатура монархии! - огрызнулся Борисяк.
- А диктатура пролетариата - чем лучше?
- Она будет выражать подлинные желания народа.
- Сильно сомневаюсь, - сказал Мышецкий. - И вынужден заявить: если ваш Совет
тоже выражает в своем лице диктатуру пролетариата, то я - при всей своей ненависти к
диктаторам - разгоню вас всех к чертовой матери!
- Прежде чем вы доберетесь до Совета, - ответил Борисяк, - вам предстоит к чертовой
матери разрушить наши баррикады. Совет не уволить вам по "третьему" пункту!..
После этого спора явился Дремлюга, понюхал воздух.
- Чем вы взволнованы, ваше сиятельство? - Жандарм понял, что палочка "свобод" уже
хрустнула, но ломать ее дальше на колене не стоит: сама переломится - всему есть срок.
- Извольте противостоять, - неопределенно ответил князь.
- Князь, - начал Дремлюга дружелюбно, - вы слишком горячий сторонник манифеста
от семнадцатого октября, но там ничего не сказано, что право частной собственности в России
отменяется. Однако оно уже подорвано в нашей губернии... вот такими бомбами! - Дремлюга
положил перед губернатором красивую жестянку из-под монпансье. - Обывателю угрожают,
требуя, чтобы принес деньги. Столько-то и туда-то! В случае отказа - рвут. И уже немало
раненых; дети и женщины страдают первыми. Неповинные душеньки, ваше сиятельство!
- А куда смотрит полиция? - спросил Мышецкий рассеянно.
- Князь! Не вы ли заменили полицию милицией?..
- Однако этим должна заняться именно полиция.
- Но она же разоружена, князь.
- Кем?
- Милицией!
- Ну, пусть тогда вмешается милиция.
- Но милиция, князь, ни мне, ни вам не подчиняется...
Получался заколдованный круг, из которого, кажется, никогда не выбраться. Сергей
Яковлевич был столь зол на себя и на всех, что, забыв о страхе, перекинул бомбу на колени
жандарма:
- Держите! Зачем она мне?
- Осторожнее, князь, - побледнел Дремлюга, - она щелкает.
- Не все ли равно, когда взлететь... Блажен, кто вовремя уходит. И еще раз говорю:
блажен, кто вовремя уходит. Вот я не сумел уйти вовремя... Хорошо, Антон Петрович, я обо
всем подумаю. Кто последний в Уренске получил угрозу?
- Троицын, а Веденяпина уже вычистили, как и прочих.
- По скольку берут эксы в один раз?
- Разно: от пятисот и выше. Меньше дадут - не обидятся...
- Мы запутались, - вдруг сказал Мышецкий, - мы запутались, блуждая между разбоем
и расколом... Впрочем, капитан, это к вам не относится. Это касается только нас - князей
Мышецких!
Между тем Савва Борисяк после разговора с губернатором вернулся в Совет, который
теперь, не имея своего угла в Народном доме, собирался на частных квартирах. Сейчас - у
Казимира...
- Ну, что, Савва? - спросил его Казимир в сенях.
- Неважно, - угрюмо ответил Борисяк.
- Князь?
- Он...
Казимир поскреб пальцами небритую щеку, сказал:
- Помнишь наш первый разговор в Запереченске? Я тогда...
- Погоди, - перебил его Савва. - Ты думаешь, Казя, и после революции таких
Мышецких не будет? А куда они денутся? Всех не перевешаешь. Будут! Будут... их надо
учитывать тоже. Мир не состоит из одних большевиков.
- А - смысл? - спросил Казимир.
- Наш воевода так часто говорит о том, что верит манифесту царя, что я стал уже
сомневаться - верит ли? Еще неизвестно, куда повернет князь от манифеста: влево или
вправо? Не пойму я его теперь: вроде бы - кадет, а вроде бы непохоже.
- Скорее - октябрист, - намекнул Казимир.
- Нет. Эти готовы кровью затопить Россию, а наш крови сторонится. Случайно вот
убили технолога возле гимназии, так он даже и вспомнить об этом боится...
Собрались члены Совета, пришел и Ениколопов, блистая золоченым набалдашником
трости. Сложные отношения были у Борисяка с этим господином: Боря Потоцкий рассказывал
все, про Запереченск тоже не утаил (парень честный). Между Ениколоповым и Саввой
Кирилловичем состоялся потом такой разговор:
- Не хватит ли, - сказал Борисяк, - любоваться вам своим отражением в революции,
как в зеркале?..
Ениколопов без тени смущения, бравируя хладнокровием, выслушал все угрозы Борисяка
и ответил так:
- Пусть рассудит история: кто больше сделал для подрыва проклятого строя - я с
бомбами и эксами или вы с речами лубочного зазывалы? Да, я не скрою: наша партия, как и
ваша, нуждается в средствах. Только вы, большевики, собираете их по копейке членскими
взносами с рабочих, и без того нищих, а мы берем их у самой буржуазии. Вот подите теперь и
заявите это в Совете...
С опаской жил Борисяк это время! Его ждала пуля в спину не только от Извекова. И такой
Вадим Аркадьевич пустит - не пожалеет. "Ладно, - решил, - к смерти давно готовы..."
- Что в Москве? - начал Борисяк с вопроса. - Москва как?
- Держится.
- Питер?
- Сдает. Там восстания не будет, и - конец стачке!
- Плохо! - вздохнул Борисяк.
- Не надо! - сказала Корево. - Не надо было Москве браться за оружие. Восстание
преждевременно. Все, чего мы достигли в стачечном движении, могли бы достичь легально с
трибуны думы!
Прапорщик Беллаш схватился за виски:
- Галя! О чем вы говорите?
- Да, - продолжала акушерка. - А забастовку надо сворачивать. Люди голодают...
пора думать о детях. Революция кончилась, начинается реакция, и пора говорить о переходе в
подполье... Разве я не права?
- Нет, - тихо ответил Борисяк. - Борьба ведется до конца, и нельзя терять мужества.
Москва - держится...
- Но горит!
- Но... стреляет, - подхватил Борисяк. - И пусть отпадает вся Россия, но здесь, в
нашем Уренске, будет существовать Совет!
Ениколопов внимательно всех выслушал:
- Кстати, товарищи, а кто управляет губернией? Совет или губернатор? Губернатор или
Совет?
- А если есть губернатор, - усмехнувшись, сказал Борисяк, - то не нужно никакого
Совета... Мы это уже слышали от вас. Совет или партия? Партия или Совет? Может, уже
хватит разводить демагогию? Важно одно: Совет существует, а губернатор сам по себе.
Революция его не касается, да он и сам не лезет в нее!
- Однако, - возразила Корево, - двоевластие в Уренске вносит разброд в массы
трудящихся. Или - или? Что-либо одно...
- Мне губернатор не мешает, - вставил Казимир.
- А вы - монархист? - вежливо, но с издевочкой спросила Корево.
Машинист повернулся к прапорщику:
- Женя, скажите хоть вы Галине Федоровне... образумьте!
Беллаш ничего не ответил, написал на клочке бумаги:
"Она влюблена в князя", - и передал записку Казимиру. Но как-то не вязались с этой
влюбленностью последующие слова акушерки:
- Ениколопов прав еще и потому, что губернатор - человек страшный. Никто из вас не
знает его! Поверьте, в разговоре со мною, как с женщиной, невольно рисуясь, он раскрывается
больше, нежели с вами - мужчинами. Он кажется добрым... Но я знаю - он человек
страшный, как локомотив, который проедет по чужим костям и протащит за собой все вагоны...
Не останавливаясь, только вперед!
Борисяк подавленно молчал: его мысли были далеко - в Москве, на баррикадах.
"Закончится в Москве, - раздумывал он, - пусть, но флага спускать нельзя. Красноярск
держится, Кутаис, Митава, Тифлис, Екатеринослав... Мы не одни, как поначалу это кажется!"
Вбежала, прижав руки к груди, взволнованная Глаша.
- Казя, Казя, - зашептала мужу, - ты выгляни... я боюсь!
Переступив порог, вошел из сеней солдат - весь черный.
Лицо под коркой, съеденное ожогами степного мороза, из разбитых сапог торчали уже
мертвые пальцы, тоже черные. Солдат достал из кармана шинели, в подпалинах прожогов,
большой револьвер и медленно выложил его на скатерть - посреди чайных блюдец.
- Вы? - спросил он, озирая лица. - Вы и будете?
- Ну, мы, - поднялся Казимир. - Да, Уренский Совет...
- Хосподи! - заговорил солдат, падая на лавку. - Думал - жив не останусь. Выбрался!
Триста верст... степь, степь. Только волки... Спасибо киргизам - мясца дали...
- Откуда, товарищ? - нагнулся над столом Казимир.
- Из Тургая, будь он проклят. Раздавили нас...
Дверь стремительно открылась, - это вернулся Ениколопов, ухода которого даже никто и
не заметил.
- Я забыл сказать, - произнес эсер. - В случае, если Совет не прислушается к моему
мнению, то я... я выхожу из Совета принципиально. Выбирайте: я или губернатор? Губернатор
или я?
Дверь захлопнулась за ним. Ениколопов резво пробежал вдоль улочек Петуховки, нанял
извозчика, доехал до присутствия, прошел прямо в кабинет к Мышецкому, поклонился:
- Сергей Яковлевич, меня выгнали из Совета!
- Давно пора... То есть, простите, - сразу спохватился Мышецкий, - я хотел сказать,
что вам и самому давно было пора уйти оттуда. А меня вызывают...
- Куда? - спросил Ениколопов.
- В Тургай! Мне нужен паровоз...
Борисяк понял причину срочного вызова губернатора в соседнее генерал-губернаторство,
где уже введено военное положение, а из сорока восьми членов Тургайского Совета остался
один солдат.
- Едете за войсками, князь? - спросил Борисяк.
- Нет, Савва Кириллович, - ответил Мышецкий. - Еду отговорить тургайских
мудрецов от посылки войск. Я ведь хорошо знаю, что будет, если войска придут сюда. Все
будет, как на плацу. По разделениям... Знаете, Борисяк, как это делается? "Дела-ай... раз!"
Делают судоговорение. "Дела-ай... два!" Конфирмация приговора. "Дела-ай... три!" Что вслед
за этим, господин Борисяк?
- Виселица!
- Вот именно. А вам она, наверное, еще не нужна...
Был подан состав, подхвачены с вокзала все ожидающие поезда, и князь Мышецкий,
забрав Огурцова с собой для компании, вечером уже отбыл в Тургайское
генерал-губернаторство.
- Готовьтесь, - сказала Корево, настроенная мрачно. - Князь будет, как Иван Сусанин:
он отдаст жизнь за царя!
- Эх, Галина Федоровна, - ответил ей Борисяк, - ведь я не женщина, а князя-то лучше
вас знаю... Он способен судить Уренск, но он никогда не станет его карать. Оставьте вы его в
покое!
2
Промерзлые степи поглотили состав, который увел на Тургай машинист Казимир и его
подручный кочегар Костя. Губернатор не возвращался - день, два, три...
Красная Пресня в Москве упорно держалась.
- Вот удобный момент, - сказал Дремлюга, - разом покончить с нашими советчиками.
Губернатор мешать не будет. Семеновский полк - Пресню, а мы, с божией помощью,
расплющим наш Уренский Совет!
Бланкитов, Трещенко и Персидский преданно взирали на свое начальство, не мигая.
Дремлюга сказал:
- Персидский, сколько говорить надо? Застегни ширинку...
- Да забываю все, господин капитан.
- Ладно, повременим. Что-то привезет нам князь?..
Чиколини явился, вытер усы ладошкой.
- У меня все готово, - доложил. - Как и договорились. Ефим Шкапа (бляха
восемнадцать) как раз фигурой и всеми статьями под Иконникова подходит. А со спины - ну
вылитый Геннадий Лукич!
Дремлюга потер красные лапы над столом:
- Ну какой же вы молодчага, Бруно Иванович! Быть вам в отставке с мундиром
полковника...
Бобру прислали записку: если вы, несший черное знамя монарха, не предъявите в субботу
вечером на угол Ломтева переулка и Дворянской триста рублей, тогда... Бобр занял у
знакомых, оделся потеплее и пришел в субботу, куда велели. Деньги, как было указано в
записке, он держал в левой руке. Права оборачиваться не имел. Кто-то взял у Бобра деньги,
сказал на прощание в ухо:
- Благодарю, мсье. Революция вас не забудет. (Бобр, конечно, не обернулся на голос,
даже не посмотрел - для кого занимал.)
Дошла очередь и до Иконниковых: с них потребовали пять тысяч. "Деньги или
исполнение приговора!" Молодой миллионер сказал:
- Папаша, надобно дать... Время такое - жертвенное!
- Ты, сынок, денег еще не зарабатывал, а только тратил их, - ответил сыну старый
чаеторговец. - Потому тебе и дать легко. А я всю-то жисть копеечка в копеечку мерял...
Нешто дам? Да за што? Добро бы Врубеля купить или лекцию, чтоб она горела, прочесть. А
просто вот так... на улицу, - не-е, сынок, кукиш с маслом!
Взял старик вымогательную записку и отправился знакомой дорогой - в полицию (иначе
где же, как не в полиции, решать все насущные вопросы, тяготящие русского обывателя?).
- Во, - сказал, - чтите, Бруно Иванович...
Чиколини передал записку Дремлюге, и тот прочел в ней:
"Господину Иконникову-младшему, Сэр! Вы грабили народ, и мы возвращаем
награбленное вами обратно - народу. От вас, как представителя буржуазии, требуется пять
тысяч рублей. Ждем вас с деньгами в семь часов вечера на Садовой, идите по левой стороне.
Если вы будете держать руки в карманах, мы стреляем без предупреждения. В случае же отказа
от выплаты буржуазного налога вы будете убиты, а дом ваш взорван". Подписано:
"Ваши доброжелатели".
- Хорошо, Лука Никитич, - сказал жандарм И
...Закладка в соц.сетях
