Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...ундштуке, ощущал в
кармане привычную тяжесть оружия (без которого - ни шагу) и думал о предстоящем
разговоре... Конечно, Казимир - после всего - может послать его ко всем чертям и будет
прав. "Червяк!" Но лучше все-таки поговорить: повинную голову и меч не сечет...
Двери в буфет распахнулись, влетел парень:
- Боевиков здесь нету случайно? - Обвел людей бешеными глазами, убежал.
Медленно и тягуче, словно пухлое тесто, наплывал из громадной бадьи города слух -
слух о погроме. Слышались песни и вопли. Уже слышались! Но ласково светило яркое зимнее
солнце, в инее и серебре стыли под окнами тонконогие березки, закарканные черными
воронами. Боря допил лимонад, снова поднялся в Совет: нет, Казимира еще не было. Советчики
глянули хмуро, спросили:
- Молодой человек, оружия нет?
- Нет, - соврал Боря на всякий случай (чтобы не отняли).
- Жаль, - ответили ему...
Народный дом наполнялся людьми. Боря, как посторонний, приткнулся к стенке,
покуривал. Ему нужен был Казимир, только Казимир: он приобщил его к партии, пусть он и
рассудит...
С треском разлетелось зеркальное окно, - потянуло морозцем.
В проеме дверей показался Извеков:
- Ребята! Во где она... политика-то! Прямо груздочком...
Боря скинул с плеча шинель. Левая рука его болталась на перевязи материнской косынки.
"Бедная мама! Как она плакала..."
- Товарищи! - крикнул Боря. - Все наверх!.. Я останусь один! Быстро, товарищи,
укройтесь... А я приму их на шпалер!
Первый выстрел, второй... Безбожно, без жалости, как в бою.
Жизнь снова обретала мотив, - мотив революции, и кто-то дружески встал за спиною
Бори: товарищ.
- А тебе чего? - спросил Боря, не оборачиваясь.
- Не сердись, - ответил товарищ, - может пригожусь... Стройный и юный, в
гимназическом мундире, узком в талии, Боря стрелял и думал о Казимире: "Примет? Или...
отвергает?.."
Серебристый от инея рысак вынес губернаторские санки на площадь. Чиколини почти
свалился с запяток:
- Но при чем здесь я? Почему один я? А где же капитан Дремлюга?
- Сбегайте в собор, - велел князь. - Пусть прекратят службу. И никого из собора! А
духовенство - сюда, на площадь...
Чиколини убежал. Сергей Яковлевич, не отходя от саней, наблюдал издали, как
занимается пламя над Народным домом. Горело сейчас нечто новое - не министерство, не
трактир, не жилище... И погибали, корчась в жаре, драгоценные Петины листы. Всю жизнь
собирал! Человек собирал человеческое! От Рембрандта до Дюрера. Теперь все это - прах и
пепел... Ветер сорвал с кровли красный огненный лист железа, понес его над городом с тонким
воем и свистом.
- Где пожарные? - кричал Мышецкий. - Где Дремлюга?
На площади, среди искр, бегал Иконников-младший - гласный.
- Люди! - голосил он. - Там еще остались люди...
Сергей Яковлевич пихнул кучера с козел:
- Позови мне гласного города...
- Там люди, князь, - подбежал Иконников, - они лезут из огня по трубам, их
убивают... Мы же - люди, где жалость?
- Я слышу выстрелы, - сказал князь. - Кто это стреляет?
- Говорят, какой-то гимназист... Наверное, из боевиков!
Путаясь в длинных рясах, бежали священники с крестами, развевались длинные бороды,
строго глядели на пожар их скорбные лики.
- В Николин день, - плакал один, - в Николин-то день...
Мышецкому было не до церковного календаря.
- Усмирите словом! - категорически велел князь...
Но черносотенцы священников отшибли, одному проломили голову. Умные да хитрые
делали так: брали из Народного дома мебель и выходили под видом обираловцев. Таких
погромщики не трогали, приняв за жуликов; остальных добивали крючьями и палками...
Возле саней губернатора появился Борисяк.
- Сейчас, - сказал, задыхаясь от дыма, - сейчас все кончится.
Цепью боевики пошли вперед. Стреляли прямо по спинам. После них оставались лежать
на снегу громилы. С лошадиным ржаньем и звоном подъехали пожарные колесницы, стали
раскатывать рукава. Кружились в воздухе, оседая серыми хлопьями, сожженные книга рабочей
библиотеки. Сергей Яковлевич бросил шубу в сани, пошел наводить порядок. В одном
мундире, с орденами - по случаю Николина дня...
- Насос! - крикнул брандмайор. - Качай!
Вода брызнула из рукавов: все шланги были разрезаны. Мышецкий клином вошел в
толпу, крича в сторону черной сотни:
- Если сейчас же не сдадитесь в руки властей, то я...
Громадный булыжник ударил его в лицо. Позлащенный мундир князя осыпали искры и
сажа. А из-под мундира торчал ключ камергера его императорского величества...
Губернатора подняли и увели; слезы мешались с кровью.
Под выстрелами боевиков, оставляя убитых и раненых, Ферапонт Извеков отводил свою
банду на задворки. Попутно завернули в лавки, взяли жратвы и водки, чтобы потом
"спрыснуть". Попутно, своротив замок, опричники завернули в типографию. К печатному
слову они относились с превеликим уважением...
Человек на костылях, стоя посреди лестницы, преградил им дорогу, крича, чтобы кого
угодно, только редакцию не трогали бы.
- А ты кто есть? - спросили калеку.
- Наборщик. А ты...
- Бей! В набор его! Потом разберемся...
- Бью, - ответил наборщик и выстрелил кому-то прямо в рот.
Калеку тут же убили, ворвались в комнату редакции, где редактор стоял за столом,
заранее подняв руки. Заговорил сразу:
- Направление "Ведомостей" строго официально. А во всех допущенных мною ошибках
виноват его сиятельство - губернатор и князь.
Убили. Облили стол керосином из черной банки. Подожгли. Потом долго и усердно
ломали в типографии машины. Над несчастным Уренском, навстречу светлому морозному дню,
снова поплыл дым...
Брандмайор спешно велел штопать рукава, резанные ножами активуев. Пожарные кони
косили кровавые глаза на зарево пожаров.
- Гайда, гайда! - рассыпалась по задворкам опричнина, и вдруг разом все затихло,
только трещали в огне типография и Народный дом...
Осип Донатович, изящно изгибаясь, завел граммофон:
- А то вот еще и госпожа Плевицкая поет недурственно! - сказал Паскаль. - Не угодно
ли послушать, Евдокия Яковлевна?
Додо кивнула на двери:
- Стучат. Сразу не открывайте... Проверьте сначала - кто?
Топоча по лестнице сапожищами, вломился Ферапонт Извеков; был он без усов и без
бровей - все сгорело от близкого пламени.
- Доброго здоровьица, - сказал, и скулы сразу заходили.
- Мерзавец! - бросила ему Додо, бесстрашно вставая навстречу.
- Вы, сударыня, не квакайте; им, выходит, можно, а нам, выходит, нельзя? Лучше
выкладывайте сразу... вот и свидетель!
Осип Донатович Паскаль щелкнул вставной челюстью.
- Я - свидетель? - спросил он.
Додо отошла к стене - выросла во весь рост, гневная:
- Я непричастна! - крикнула она. - Я против этого... всегда!
- Ваше дело, мадам, - ответил ей Извеков. - Только нехорошо получается при вашем
высоком благородстве. Обещали по целой трешке на рыло сунуть, а мы сейчас подсчитали...
Глядь, всего по двадцати пяти копеек накапало. А народ ведь тоже не пальцем деланный. От
таких-то казусов, мадам, революции и случаются...
Додо повернулась к Паскалю:
- Осип Донатович, выведите его прочь, будьте же мужчиной!
Паскаль из-за трубы граммофона сказал:
- Ферапонт Матвеич, вам предлагается выйти...
- Чево? Да я тебя на этом граммофоне и разыграю... Сударыня, - наседал он на
Додо, - как же быть? А? Расчет по чести, где касса?
- Я не обещала вам ни по три рубля, ни копеек ваших не считала. Мне плевать, кому
сколько приходится... Я была против этого погрома! Осип Донатович, будьте мужчиной,
позвоните в полицию!
- Как же-с, мадам, - засмеялся Извеков, - у нас полиция деликатная, прямо как в
Лондоне: позвони, на другой день прикатит!
- Кто вам сказал эту чушь? - спросила Додо, поддергивая рукава.
- Его благородие... капитан Дремлюга.
- Спятил жандарм? Пойдем, слышишь? Сейчас же...
- Что ж, - ответил Извеков, - очная ставка завсегда вещь приятная и возвышенно
действует на человека. Только кассу прихватите.
Додо ответила ему одним словом - столь соленым, что мясник его даже не понял, ибо во
фрейлинах не служил. И - задумался...
Дремлюга всех выслушал и вдруг сказал:
- Извините, мадам, дела наши семейные! - Да так треснул Извекова, что закатил его в
угол, только блестели вставные зубы. - Кто, - спросил жандарм, - давал тебе право
беспокоить честную женщину?.. Паскаль! Паскаль обещал вам по три рубля... А вы, Евдокия
Яковлевна, - улыбнулся он Додо, - кажется, обещали только двадцать пять копеек? Скажите,
я не ошибся?
- Что так мало, капитан? - засмеялась Додо нехорошим смехом.
Она застегнула на руке узкую лайку. Пощечина прозвучала резко, как выстрел. Дремлюга
скушал ее и облизнулся, засопев.
- Извините, - сказала Додо язвительно, - дела семейные. А вы - негодяй!
Она пошла к порогу, и гордо реяли черные страусовые перья. Над головой стонавшего на
полу Извекова прошелестели упругие шелка уходящей Додо...
Боря Потоцкий очнулся в знакомой комнате. Ворковал в углу самовар - весь в медалях за
верную службу. Толстый котенок, сидя на подоконнике, мыл лапкой мордочку. И цвели на
фоне морозного окна яркие герани. Так было хорошо, так чисто, так покойно...
Глаша сняла с его лица мокрый компресс.
- Отошли, господин гимназист? - спросила.
Казимир взял руку Бори в свою тяжеленную ручищу.
- Ты погоди, - сказал он. - Мы сейчас говорить ничего не станем. Все расскажешь
потом... Лежи, брат! - И подмигнул весело.
Кажется, с этим покончено: мотив революции остается в силе!
7
А знамя революции, выпавшее из рук питерских, подхватила Москва: началась стачка,
которая вскоре перешла в вооруженное восстание. Боевые дружины прощупывали Москву,
грозя Дубасову дульцами револьверов от баррикад рабочей Пресни.
Решение Московского Совета: в дни восстания должен работать только один водопровод.
Больше никто! И только одни газеты имели право выпуска - газеты, поддерживающие
восстание. Все остальные закрыть. И не спорить, господа!
Но стачка почт и телеграфов была уже отчасти раздавлена правительством, и
правительство имело связь: адмирал Дубасов висел на проводе, разговаривая лично с царем.
Вокзалы были заняты войсками, и оттуда, со стороны Петербурга, грозили восстанию штыки
гвардии, верной самодержавию...
Уренск маленькой точкой затерялся на карте громадной России.
А вот Москва - это сердце, всем чувствительно, всем, всем!..
Мышецкий поглядел на себя в зеркало. Вдоль переносицы шла страшная ссадина, а левый
глаз заплыл неприятной синевой. Самое обидное, что на распухшую от удара переносицу никак
было нельзя водрузить привычное пенсне.
- При чем здесь Москва? - сказал князь. - Давайте будем конкретны. До Москвы нам
далеко, а Уренск - вот он, за окошком...
Разговор оборвался. Приема у губернатора стал добиваться человек в черной театральной
маске, с чемоданчиком в руках.
- Подождите здесь, - сказал Огурцов. - Сейчас выйдет...
И позвонил полицмейстеру. Чиколини, прибыв, на всякий случай скрутил незнакомца в
маске; помогал крутить Огурцов.
- Знаем мы вас! - сказал Чиколини. - А ну, открой... Вместо ожидаемой бомбы в
чемоданчике нашли перчатки и набор грима; красовалась, завернутая в тряпку, роскошная
борода.
- Никак, сударь, вы фокусник? - оробел Чиколини.
- Хуже! - ответил тот, не снимая маски. - Я обязан перед отечеством сохранять свое
инкогнито...
Сергей Яковлевич, ради интереса, его принял.
- Беру я недорого, - начал таинственный незнакомец. - Всего по червонцу с головы.
Работаю в ночное время. Могу и на рассвете. Имею достойные рекомендации. Сейчас, как
дилетант-любитель, гастролирую по России... Не угодно ли, ваше сиятельство?
Все это было сказано таким тоном, что казалось, вслед за предисловием гастролер
достанет со дна чемодана красочные афиши о своих триумфальных выступлениях и начнет
просить о бенефисе.
- Ваше амплуа? - вежливо спросил князь.
- Палач!
Мышецкого повело со стула... удержался: князь был крепок.
- Как? - спросил, чтобы не ошибиться.
- Повторяю: я - палач... А-а-а, - засмеялся он, - вас удивляет маска и набор грима?
Но сейчас наша профессия в России - самая опасная, ваше сиятельство. Нас убивают, где
только могут и чем только могут. Одного моего знакомого - хороший был человек, на арфе
играл - убили... пинцетом! А то вот еще помню: вешаю однажды... Это в Варшаве было, пять
рублей - все деньги. Вешаю, значит, его. А он вдруг и говорит: "Да мы же на прошлой неделе
с тобой дюжину пива распили!" С тех пор, ваше сиятельство, предпочитаю маску. Оно и
благородней, как в романах, и начальство понимает всю важность!
Сергей Яковлевич щелкнул крышкой часов:
- Вы, уважаемый дилетант, прибыли поездом...
- Десять сорок, ваше сиятельство!
- ...а из Уренска поезд отходит через полтора часа, - сказал Мышецкий. - Неужели вы
меня не поняли?
- Понял. Вы еще, князь, из своего кармана казне приплатите, только бы я приехал.
Просить будете... палачи нарасхват идут!
- Вон!
- Пожалуйста. Уйдем... Нас в Киеве ждут. Давно просют...
"Нехороший признак, - думал потом Сергей Яковлевич. - Палачи обладают чутьем...
Неужели дни свободы подходят к концу?.."
Услышав весть о погроме, прикатил на дрезине, продуваемой ветром степи, почтенный
Семен Романович Аннинский; за окном еще догорал Народный дом, номер "Губернских
ведомостей" сегодня не вышел. И вряд ли когда выйдет! Встретив Аннинского, губернатор
приставил пенсне к глазу, как лорнет, силился улыбнуться.
- Вот и веселое есть у нас, - сказал Мышецкий. - Активуи, выражаясь их же языком,
"ухайдакали" в типографии калеку с костылями. А он, оказывается, был старый агент, -
Дремлюга по нему плачет. Да и редактор пропал без вести, монархист ярый... Вот так!
- Что собираетесь предпринять, князь? - спросил его генерал.
- Семен Романович, одна просьба к вам: ради бога, побудьте эти дни в городе.
Полковник Алябьев - человек взрывчатый, способен на крайние решения... А мы с вами все
продумаем. Пока же я ищу своего статистика, чтобы подвести итог Николину празднику...
Огурцов привел расслабленного губернского статистика.
- Вы что же, сударь? Служить собираетесь?
- Грипп... обложило, - прохрипел тот. - Да и ваше сиятельство боюсь заразить.
Старый я, многосемейный... болею!
- Хм... - сказал Мышецкий. - Ладно. Ступайте же образно в "бест", можете там
спасаться и далее. Вы - многосемейный, и я вас хорошо понял...
В скором времени князь стал выяснять количество понесенных городом убытков. Были
составлены анкеты опроса жителей: все, начиная от лампового стекла и кончая пожарами,
разносилось в официальные отчеты по графам. Работа большая! Только на третий день, когда
догорел Народный дом, выяснилось точное количество убитых и раненых. В городской думе
проходило траурное собрание. Тихо лилась похоронная музыка Фридерика Шопена.
Сергей Яковлевич прочел отчет министерству:
- "Убитых и сгоревших двадцать восемь, раненых шестьдесят семь, убытки городскому
хозяйству простираются до полумиллиона рублей..."
Господа, - заключил Мышецкий, сворачивая бумагу, - в нашем же обществе должно
родиться решение этого вопроса; нельзя допустить русский народ до самоуничтожения,
братоубийственной войны. Не довольно ли жертв, господа? Не слишком ли щедро полит
кровью алтарь свободы? К сожалению, манифест государя-императора, я вижу, не смог
примирить страстей. Печально, но это так...
В дни, последующие за погромом, Сергей Яковлевич словно вышел из добровольного
заточения. Покинул присутствие и окунулся в губернаторскую жизнь заново. Пахло дымом в
Уренске, и были странные похороны: смотритель тюрьмы, капитан Шестаков, по настоянию
князя был погребен рядом с боевиком из депо. Дружинники, подняв револьверы, отдали им
салют.
После похорон Сергей Яковлевич пригласил к себе Борисяка, а генералу Аннинскому
сказал:
- Я вас представлю члену местного Совета, который был при мне еще чиновником. Он
- ортодоксальный большевик!..
Поставив меж колен саблю, генерал теребил темляк, обвитый серебряной канителью.
Свидание состоялось в доме губернатора, лакея отослали, чтобы не мешал, не подслушивал.
Телеграф только что принес известие - удивительное: за Сызранью рухнула власть
правительства, и вся Сибирь вдоль полотна железной дороги была уже в руках восставших.
Красноярск провозгласил республику, в Чите губернатор был арестован. Республика образована
и в Курляндии - Руиенская... Признаки контрреволюции уже обозначились - резко.
Мышецкий потер руки над закусками, над бутылками.
- По сути дела, - сказал, - мы наблюдаем, господа, странное явление: Сибирь отпала
от России, имеет президентом какого-то прапорщика Кузьмина и... Мне смешно! Неужели
Сибирь предстоит снова присоединять к великой России?
- Для таких дел Ермак надобен, - засмеялся Борисяк.
- Но "завоевание" Прибалтики уже началось, - сумрачно добавил Аннинский, рассыпая
в стариковских руках нежное печенье. - Между тем нет у нас и Ермолова, чтобы "покорить"
Кавказ...
- Его величеству, - подсолил разговор Борисяк, - придется начинать с "основания"
Москвы. И это, пожалуй, самое невеселое в его положении московского монарха. Карательные
экспедиции, я согласен, смогут раздавить Кавказ. Потопят в крови и Курляндию. Найдется даже
Ермак с аксельбантом генерал-адъютанта. Но раздавить всю Россию трудно...
- Савва Кириллович, - заметил Мышецкий, - мы же не на митинге. Здесь собрались не
те люди, которых вам бы хотелось убеждать. И капитан Дремлюга не приглашен мною, как
видите... Только дело!
- Дело так дело, - кивнул Борисяк. - Но будущее...
- Перестаньте, - прервал его князь. - Я уже не верю в будущее. Темная,
многострадальная ночь, перебиваемая пожарами, - вот будущее России и ее народа. Я так
вижу. Я не пророк, но - вижу...
- Сергей Яковлевич, - вступился Аннинский, - я не согласен с вами. Сейчас не вечер,
а - рассвет! И Россию ждет не просто будущее - великое будущее. Неужели вы потеряли
веру в народ?
- Я могу верить в народ, - ответил Мышецкий, - но мне плохо верится в прежнюю
старую Россию... Чиновники - хороши. Но, да простит мне бог, столоначальник сильно
подгадил!
Аннинский задумчиво помешивал ложечкой коричневый чай.
- Власть бессильна, - сказал генерал, подняв глаза на Мышецкого. - Вы меня
простите, князь. Но это так и есть...
Сергей Яковлевич много ел, комкал салфетку.
- Власть бьют, - ответил. - Вот лицо власти... Можете взглянуть на меня, и вы все
поймете... Каков? Имею две контузии на службе - табуреткой и, вторично, кирпичом. Ну, что
скажете? Жаль, что я по гражданской, а то бы уже Георгия носил...
Иронизируя над собой, он был невесел. Напротив, даже зол.
Борисяк сидел пока молча, в разговор не вступая.
- Ешьте! - сказал ему князь. - За столом бастовать не надо!
- Ешьте и не молчите, чего вы ждете? - спросил его генерал.
- Жду, - усмехнулся Борисяк.
- Но, - настоял инженер-генерал, - ведь наш губернатор не серый волк из темного
леса, он же человек либеральных понятий. Вы, сударь, большевик, а я - никто, лишь
придерживаюсь социальных воззрений... Говорите смелее!
Ходили вокруг да около, даже о погоде поговорили. Но никто не хотел первым
произнести этого слова, хотя оно уже срывалось с кончика языка каждого.
- Если угодно, - сдался Борисяк, - то я жду решения Совета...
- Это отговорка, - произнес Аннинский. - Вы и без решения Совета хорошо знаете,
что нам не обойтись без милиции!
Все вздохнули с облегчением. Это слово - милиция- было наконец произнесено.
Спасибо генералу!
- Чего бояться? - говорил Аннинский убедительно. - Во все времена у всех народов,
при трудном положении страны, всегда созывалась милиция по принципу народного
ополчения.
- Тем более, - вставил Борисяк к месту, - во многих губерниях она уже создана.
Только мы, уренские, отстаем, как всегда...
Сергей Яковлевич выпил, закусил, сказал:
- Ждете теперь меня, господа? Что я скажу, как губернатор?
- Безусловно.
- Создание народной милиции потянет за собой и вопрос о ее вооружении... Не лучше
ли обратиться прямо к армии?
- Я не желал бы, - ответил Аннинский, - муссировать этот вопрос с полковником
Алябьевым, по причинам, вам вполне понятным. Но, - генерал глянул на князя, - мне
кажется, что здесь дозволено вам, губернатор, отогнуть сукно своего стола, дабы извлечь
наружу закон о праве губернатора вводить военное положение.
Сергей Яковлевич долго соображал.
- Полсотни... хватит? - спросил у Борисяка.
- Еще столько. Совет вырабатывает требование на сто винтовок.
- Надеюсь, оружие будет роздано вне партийных интересов?
- Партийные, князь, в своих интересах давно вооружены!
Семен Романович пил чай с блюдечка, по-крестьянски.
- Как вы намерены провести все это, князь?
- Очень просто, - ответил Мышецкий. - Ничего не скрывая от его величества. Зачем
мне прятаться? Я здесь в Уренске хозяин и всегда могу дать ответ, как воевода перед царем...
Сообщение об этом появилось в суворинской газете "Новое время": оружие, писалось в
статье, получили социал-демократы. Оружие казенное, которого так не хватало в Манчьжурии,
когда надобно было бить японцев. А вот для социал-демократов оружие нашлось! Уважаемые
читатели, делайте выводы сами, как умеете...
Мышецкий честно отбил по телеграфу депешу в министерство:
"...я решил выдать сто ружей рабочей партии Совета, созданного в Уренске для помощи
проведения в жизнь основ манифеста его величества, и народная милиция, в отступление от
прочих партийных принципов, воспользуется оружием только для устранения беспорядков, и
ни в каких иных целях..."
Дурново, никак не комментируя, положил при очередном докладе эту телеграмму на стол
царя; Николай молча наложил резолюцию:
ОТКАЗЫВАЮСЬ ВЕРИТЬ ЭТОМУ НЕВЕРОЯТНОМУ И ГЛУПЕЙШЕМУ ИЗВЕСТИЮ,
ЧРЕВАТОМУ ПОСЛЕДСТВИЯМИ. НИКОЛАЙ .
Телеграф отстукал в Уренск на имя губернатора: "На вашем всеподданнейшем
доношении его величеству было благоугодно собственноручно начертать: отказываюсь
верить..."
Мышецкий был оскорблен:
- Двенадцать убитых и столько раненых? И мне благоугодно отказываются верить? Мое
решение называют глупейшим? А где же их решения - мудрейшие? Что-то я давно их не
видывал, хотя второй год сижу за этим столом - как губернатор...
Огурцов уговаривал князя успокоиться:
- Князь! Да с кем вы спорите? Плетью ведь обуха не перешибешь. Ну, роздали ружья -
и ладно. Не вам же стрелять из них! А вот революция закончится, скажем: эй, вы там, верните,
что брали...
Но Мышецкий был сильно задет за живое, и в нем проснулся вдруг Рюрикович, ведущий
себя от славных князей Черниговских. Все встало на дыбы - и Таруса, на которой княжили
предки, и два видных посла в роде, и пение стрел в далеких битвах, ощетинились кольями
палисады старинных имений, где сидели, как в крепости, и разбой и раскол - тоже...
- Его величество только государь император, он только русский дворянин, но - не
князь! Скоро выйдет в свет моя генеалогия, и любому дураку станет видно, что мой род древнее
рода Романовых-Кошкиных-Захарьиных! Что мы наблюдаем, Огурцов: дворянин Николай
Романов оскорбил князя Сергея Мышецкого...
Этот случай довершил полный отрыв губернской власти от ведикоимперской метрополии.
Хватаясь за манифест от 17 октября, Сергей Яковлевич явно саботировал распоряжение
министерства.
Власть в Уренске, по сути дела, давно уже перешла к Совету.
То серьезно, то в насмешку все чаще раздавались голоса.
- Президент... наш президент! - и показывали на губернатора.
В таких случаях Сергей Яковлевич разумно отвечал:
- Не надо говорить глупостей, господа. Я не президент Уренской республики, я
губернатор Уренской области...
Вдоль полотна Великой Сибирской магистрали, как грибы под хорошим дождичком,
вырастали странные и бурные республики - Читинская, Красноярская; появилась теперь и
Уренская...
Впрочем, будем же объективны и справедливы: князь Сергей Яковлевич Мышецкий,
губернатор уренский, не был одинок.
Вологодский губернатор Лодыженский тоже стоял в Вологде на страже "свобод",
дарованных манифестом, и не исполнял приказов с этим манифестом.
Кутаисский губернатор Старосельский не верил вообще ни в какие манифесты,
безоговорочно примкнув к революции, и его Кутаис был ядром вооруженной борьбы на
Кавказе.
Туркестанский вице-губернатор Наливкин заявил открыто, что он "имеет честь
принадлежать к социал-демократической фракции".
Старосельский в Кутаисе, а Наливкин в Ташкенте действовали в революции сознательно,
как люда убежденные. Но зато ни Лодыженский в Вологде, ни князь Мышецкий в Уренске
социал-демократами никогда не были.
В министерстве их обоих называли просто:
- Белые вороны... отбились от стаи!
..."Дни свободы" подходили к концу.
От степной столицы Тургая до богоспасаемого града Уренска даже по прямой набежит
верст триста с гаком. Снежные заносы берегут под сугробами звончайшие рельсы. Тихо и
безлюдно вокруг, лишь дымится в степи одинокая юрта кочевого киргиза. А где-то Москва...
где-то, как сон, Петербург, - весь этот сверкающий и грохочущий мир отброшен вдаль и
потерян, кажется, навсегда.
Здесь - своя жизнь, своя власть, свои порядки.
Теряются в просторе, воя под ветром, телеграфные провода. Аппарат в Уренске
наматывает на катушку ленту: с 6 декабря введен отпуск чая, сахара и мыла для солдат, впредь
положено солдатам спать на простынях, выдать всем по одеялу; унтер-офицерам, исправным по
службе, можно через два года достичь чина подпрапорщика... Телеграф опять замолкает.
Если в Уренске приложить ухо к ледяному рельсу, то ничего не услышишь - только
теряется вдали глухой стон безлюдья и отчаяния. Далеко отсюда, взвешенное на ладони
рабочего класса, бьется, пульсируя, широкое сердце московской Пресни. И там рельсы стонут
на свой лад: там грохочут фермы мостов, прогибаются стылые шпалы - спешат на Москву из
Питера войска, верные самодержавию.
Лейб-гвардии полк Семеновский - в него пролетариев не берут. Мужики!.. Им бы лычку
заслужить, чтоб потом на селе первым парнем показаться! Плечи у них - во, ряшки - во, усы
- во! Им чай да сахарок не в новинку: лейб-гвардия сыта, пьяна, одета, обута. Питер усмирили
- теперь Москву давить будут. "Москву раздавим, Курляндию рас
...Закладка в соц.сетях
