Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...традала, и мне достаточно. Оставьте меня!
Дремлюга внимательно смотрел на женщину: она состарилась...
После встречи с Додо капитан повидался с Ферапонтом Извековым, который сидел в
своей лавке, играя с откормленным на мясе котом.
- Ферапоша, - ласково сказал жандарм, перелезая через прилавок, - что-то не нравится
мне наша баба... Похоже, скисла!
- Восторженная женщина, - отозвался Извеков, - она еще даст дыму с копотью. А
коли нет, так мы ее...
- Смотри, - предупредил жандарм, - у нее братец.
- Да они как кошка с собакой: не сбрехаются. Нам-то оно, глядишь, и на руку! Пущай
цепляются - разнимать не станем...
Дремлюга притянул Извекова к себе, попросил:
- Ну, раскрой-ка свою пасть, братец! Дай полюбоваться...
Извеков распахнул свой омут, полный блестящих зубов.
- Здорово! - восхитился Дремлюга. - Так вот, миляга. Я тебе эти зубки, как и
предыдущие, все до единого под печки вымощу...
- Что-о? - заорал мясник, бросая кота под прилавок.
- Ша! Без меня тебе жизни все равно не будет. Госпожу Попову не слушайся - меня,
только меня! Береги зубы... понял? Кушать еще предстоит много. И тебе, дураку, при мне
будет хорошо.
- А что делать? - задумался Извеков. - Мы ведь все умеем...
- Беллаш тут есть такой... знаешь? Покажи ему, откуда ноги растут. А коли Ениколопов
сунется, так ты его не угробь под горячую руку... Опасно! Человек диалектический...
Извеков долго чесал за ухом. Скреб, скреб... Сомневался!
- Как дума? - сказал. - Как бы демократы нас не забодали!
- Ты на думу, земляк, не надейся: не твое собачье дело...
Извеков положил на плаху телячью ногу, плюнул на руки:
- Вот зароют нас в землю - тогда все будем земляками. А сейчас не мусорь здесь
окутжами. Лавка у меня - заведения торговая! Ходишь ты, капитан, ходишь... А чего мясца
никогда не купишь? Или ты в толстовство подался? Поддержи коммерцию...
Вскоре, через тридевять земель, Дурново просил Мышецкого подтвердить получение его
телеграммы об арестах и прочем. Сергей Яковлевич, после некоторых раздумий, подтвердил.
Но больше - ни слова!
- У меня тоже есть идеалы, - говорил Мышецкий. - Без працы не бенды кололацы! И
еще раз повторю: без працы не бенды кололацы.
4
Несколько дней спустя, когда Мышецкий, раздумывая о трагедии интеллигенции,
одиноко изображал власть в своем кабинете, двери с налету распахнулись и ему крикнули:
- Князь Мышецкий, встаньте! - На пороге стоял полковник Алябьев, за ним два
прапорщика, с улицы гудел военный автомобиль и блестели штыки; Сергей Яковлевич
величаво поднялся:
- Что это значит, господин полковник?
- Вы арестованы!
- На основании?
- Как человек, явно клонящийся к нарушению присяги, данной его императорскому
величеству, - бесстрашно отвечал ему Алябьев.
- Полковник, даю вам время обдумать. Кто уполномочил вас?
- Долг русского офицера! Честь мундира, князь!
- И вы целиком осознали всю ответственность?
- Отчет в содеянном я буду давать не вам, князь. Алябьев смотрел на него - честно и
открыто, ежились за его спиной два прапора да колебались синеватые иглы штыков караула.
- А вы, господа, - обратился Мышецкий к офицерам, - тоже склонны к
самоуправству? Вам, юноши, разве не стыдно?
- Стыдно! - выкрикнули оба звончайше. - Нам стыдно за вас!
Мышецкий покраснел, опозоренный.
- Наглецы! - сказал, выскакивая из-за стола. - По какому праву? Известно ли вам, что
я, как камергер высочайшего двора, облечен именным доверием его императорского
величества?.. А для вас, полковник, это закончится военным судом!
- Прошу, князь, - показал Алябьев на двери.
- Негодяй!
- Прошу, князь, - подчеркнуто вежливо настаивал Алябьев.
- Огурцов! - закричал Сергей Яковлевич.
- Следуйте за нами, князь, - продолжал полковник.
- Огурцов! - воззвал Мышецкий в отчаянии...
Тихо скрипнули дверцы канцелярского шкафа Выпала на пол, рассьшавшись вдребезги,
темная бутыль. Из-за регистров выглянуло лицо старого и верного драбанта.
- А меня-то за што? - спросил Огурцов.
Это было смешно, и Сергей Яковлевич сразу успокоился:
- Ладно, сидите... Только сообщите капитану Дремлюге, что губернатор, князь
Мышецкий, злоумышленно арестован...
Ему накинули на плечи пальто, он не стал надевать галоши - шагнул в двери. Шофер с
погонами фельдфебеля загудел рожком, распугивая зевак.
- Куда вы меня везете? - спросил Мышецкий.
- На гауптвахту, князь. Не беспокойтесь: я сторонник законности и доложу о своем
поступке... Сейчас же! Доложу выше!
Алябьев предложил ему свой портсигар. Тонкая папироса увертывалась из дрожащих
пальцев Мышецкого.
- Благодарю, полковник. Вы опасно играете силой своего положения. Понимаю: я
кажусь вам отступником. Но это только внешнее впечатление: я остаюсь по-прежнему верным
слугой царю и отечеству. За меня вступится министерство!
- Министерство не знает, что губернией управляет Совет!
- Ошибаетесь: губернией управляю я... Но я согласен: ежели не министерство, то Совет
рабочих Уренска вступится за меня.
- В том-то и дело, князь, что вы раскололись... Вы опасный для империи человек, ибо у
вас началось раздвоение совести...
Возле телеграфа автомобиль остановился, Алябьев сказал:
- Телеграф бастует, но в ваших же интересах, князь, если вы поспособствуете мне
отправить телеграмму о вашем аресте.
- И не подумаю! - захохотал князь. - Обращайтесь в Совет!..
Алябьев хлопнул шофера по кожаной спине:
- Вези... прямо на гауптвахту!
Отдельная комната для Мышецкого была приготовлена заранее. Чистое белье, графин с
водою, воинский устав и Библия на столе.
- Что ж, - сказал Сергей Яковлевич. - Вы очень любезны, полковник, но я не
собираюсь здесь задерживаться. Можете считать, что эта камера - ваша...
С крыльца уже дубасили в ворота чем-то тяжелым. Гауптвахта наполнилась звоном
стекол. Алябьев, осунувшись, прокричал:
- Караул... в ружье!
- Затворите двери, - сказал Мышецкий. - Я не хотел бы умереть от шалой пули
благодаря вашей, полковник, глупости...
Стреляли недолго. Караул сдался. Возле ворот гауптвахты возник стихийный митинг, и
солдаты (те самые - без хлястиков) потребовали предания суду Алябьева, как "шкуры".
Ожесточение толпы было опасно, и Мышецкий стал выручать полковника от гнева штыков.
Заслонив Алябьева своим телом, он провел его в камеру гауптвахты, из которой только что сам
вышел.
- Нет, нет, - сказал князь караулу. - Дверей не затворяйте. Пусть полковник посидит
ровно столько, сколько ему желательно. После чего может приступать к своим обязанностям
начальника!..
Алябьев высидел до позднего вечера. Отворил двери - никого. Коридор был пуст.
Вышел на крыльцо. Сверкали в небе чистые звезды. Скрипел снег под ногами. Подняв воротник
шинели, таясь прохожих, полковник вернулся к себе домой, жене признался:
- Машенька, а я - дурак... Зачем я начал с президента нашей республики? Переворот
оттого и не удался, что надо было начинать мне прямо с вожаков Совета... Какой я глупый!
На Петуховке, там, где гаснут во мраке последние огни города, в маленькой хибарке, по
соседству с домом Казимира, открылось новое учреждение. Длинная надпись на доске
заманчиво вещала:
Комиссия для упорядочения дел,
возникающих из соотношений
представителей труда и капитала.
Главой этого учреждения (и его основателем) был прапорщик Беллаш, душа которого
металась между санскритом и социологией неупорядоченного мира. Аннинский недавно
отпустил его ненадолго в Москву, где прапорщик обозрел загадочный "Музей содействия
труду", основанный социал-демократами для помощи бастующим рабочим, и отныне Беллаш
был занят совсем не военным делом.
Сюда, на окраину Петуховки, приходили с нуждами рабочие. Ениколопов предложил
Беллашу свои услуги, и при "Комиссии" открылась бесплатная медицинская консультация.
Отсюда Беллаш - от имени Совета рабочих депутатов - угрожал предпринимателям
остановить работу, если не будут приняты меры: такие-то и такие-то...
- Пошто три шкуры спущать? - плакались. - По миру идем.
Беллаш с Тит Титычем разговаривал, как с трибуны:
- Капитал осужден на гибель, этот вопрос решен историей. Если не верите мне, читайте
Карла Маркса: у него все объяснено в высшей степени доходчиво, толково и обстоятельно...
Иногда Беллашу грозили из-за угла:
- Ты, видать, капитал только в книжке и видывал! Оттого и за наш хватаешься... Погоди,
милок: мы тебе зубы посчитаем...
В полдень, как всегда, прапорщик отворил двери своей "Комиссии"; скоро пришел и
Вадим Аркадьевич, сообща растопили печку.
- Чем заниматься будем? - спросил Ениколопов, грея руки.
- Магарычом! - ответил юный прапор, кидая в печурку заснеженные плашки дров. -
Рабочий России самой традицией осужден спаивать в получку мастера... Вот этим я и займусь
сегодня!
Тут шлепнула с размаху дверь, и сипло сказали:
- Вот они - капиталисты! Бей их... за капитал!
Ениколопов, как сидел на чурбачке перед печкой, так и сунулся в угол.
Беллашу досталось первому, и светлые волосы офицера провисли со лба красными
сосульками.
Ениколопов выстрелил.
- Меня не трогать! - сказал. - Убью...
Пролетел над головой тяжелый табурет.
- Бей с опаской, - крикнул Извеков, - у лекаря шкура тонка!
В железной хватке стиснули ему запястье. И револьвер эсера стучал выстрелами, рассылая
пули в потолок и окна.
Отскакивали горячие патроны, выпрыгивая вверх и падая за печку...
Били страшно, били жестоко. Но не добили.
- Выноси, паря! - распоряжался Извеков, и работников "Комиссии" выбросили на
заснеженный двор. - Кидай теперича...
Схватили за ноги, потащили бросать в колодец.
- Стой! - вовремя удержался Извеков. - Не в колодец кидай, на землю клади с миром.
Пущай отойдут на снежку. Сенька, подпали!
Бросили обоих в снег, и снег сразу побагровел. Когда очнулись двое, жарко пылала
хибарка - московский филиал "Музея содействия труду". Закопченные пожарные раскатывали
по двору черные дымящиеся бревна. Ениколопов встал, долго тер снегом разбитое лицо.
- Пошли, прапор, - сказал. - Коньяком подлечимся...
- На митинг! - кричали пожарные. - Собирай митинг! Вечером на Влахопуловской
площади был митинг, каких Уренск еще не видывал. Солдаты подвезли два прожектора,
бросили тревожные лучи огня в глухую бездну неба. Светло было и жутковато.
- Товарищи! - объявил Борисяк. - Спешу обрадовать: пожарная команда, этот верный
страж города, порывает свои отношения с городской думой, выразив свое желание подчинить
себя Совету уренских рабочих депутатов... А это - победа, товарищи!
Чиколини юрко отыскал в толпе брандмайора:
- Василь Иваныч, а ты не угоришь ли с этой революции?
- Я ни при чем: таково, Бруно Иванович, команда решила...
Утром князь Мышецкий принимал депутатов. Иконников-младший (от лица городской
думы) сказал ему так - с язвой в голосе:
- Господин губернатор. Ваше сиятельство. Князь! Население губернии, выражая вам
свое полное доверие, благодарит вас за ваши труды по водворению в Уренске спокойствия и за
отсутствие погромов. Однако общественность поручила мне напомнить вам о том, что свобода
личности и охрана частной собственности находятся еще под угрозой злонамеренных лиц -
как справа, так и слева...
Потом говорил Казимир - сердито (лицо "злонамеренное"):
- Ежели полиция не может обеспечить в городе порядка, надобно создать милицию из
народа! У нас не Одесса, не Киев, не Гомель - мы, уренские, справимся. Но Совет потребует
от вас помощи...
- Помощи... в каком виде? - спросил Мышецкий.
- Оружием! - ответил Казимир.
- Это выше моих сил. Я лишь начальник губернии, но не начальник гарнизона. Арсеналы
мне не подведомственны.
- Арсенал откроем, - посулили (опять слева).
- Ключи не у меня, - отбоярился князь, улыбаясь...
Потом Мышецкий вызвал к себе Дремлюгу.
- Вы служить собираетесь? - спросил жандарма.
- Служу посильно.
- А надобно - непосильно... В отношении разгрома этой "Комиссии"... скажите,
капитан: не замешана ли тут моя сестра?
- Оставьте ее, князь, вы ошибаетесь, направляя свой гнев против Евдокии Яковлевны,
которая находится в смирении и трауре...
С ночи началось разоружение городовых. Подходили человека три-четыре, спокойно
говорили постовому:
- Обернись, дяденька!
Но кобуры были пусты, одни футляры без оружия. Чиколини был предусмотрителен, на
разводах говорил: "Все равно отберут, чует мое сердце. А отвечать перед начальством мне
придется. Стойте уж так, от судьбы не уйдешь..."
Пулеметная команда хлопала валенками возле губернского арсенала. Подкрадывались
какие-то тени, но из пулемета выпархивал синий язычок огня, долго стучала патронная лента. И
всю ночь в Совете шло бурное совещание...
- Я против этой авантюры, - говорил Борисяк. - Придет время, и губернатор
вынужден будет сам дать нам оружие. Вот увидите!
Пришел Ениколопов в солидной бекеше, раскрыл бумажник.
Повернулся и ушел. Долго молчали, потрясенные. Галина Корево первой нарушила эту
паузу.
- По-моему, - сказала акушерка, - надобно пересмотреть наше отношение к господину
Ениколопову.
- Давно пора! - отозвался и прапорщик Беллаш...
Борисяк воспротивился, но его назвали "упрямым быком", и все его натиски были
отбиты. Большинством голосов Вадим Аркадьевич Ениколопов прошел в члены Совета
рабочих депутатов Уренска.
- Кто против? - спросили.
- Я, - сказал Борисяк, подавленный.
- Один голос ничего не решает. У вас - личная вражда! Еще со старых времен -
времен влахопуловских...
Ениколопов, попав в Совет, сразу взял быка за рога.
- Товарищи, - заявил он авторитетно, - что мы видим? Что мы наблюдаем? Это Совет
или партия? Партия или Совет? Давайте сразу же разберемся, чтобы потом не путать...
Борисяк разгадал: сейчас Ениколопов начнет взрывать все и вся.
- Ну-ну, - сказал он, - чего остановились? Продолжайте...
- Вопрос сделан, - ответил эсер. - Остается на него ответить!
Борисяк весь сжался - как перед прыжком:
- Совет - первая ячейка будущего временного правительства революции! Это зачаток
диктатуры пролетариата. Кто сомневается?
- Я, - сказал Ениколопов. - И строю свой вопрос так: если Совет беспартийный, то
пусть все члены его примут программу социализма безоговорочно. А если...
- Принимаем, - ответили члены Совета, как один.
- А тогда, - не смутился Ениколопов, - к чему Совет вообще, если уже существует
партия? Мы еще не победили, а уже поставили перед собой чернильницы, начиная
обюрокрачиваться!
Конечно, с иезуитом спорить трудно. Ениколопов лукав, как бес: жизнь научила его
выкручиваться, и он умеет это делать, черт бы его побрал... Борисяк сорвался с места:
- Не так! И - партия! И - Советы! Вот как надо ставить вопрос. Именно так и Ленин
говорит, а он истинный ученик Карла Маркса!
Ениколопов спрашивал всех подряд:
- Ты, отец, Маркса читал?
- Нет.
- А ты?
- Нет.
- Ты?
- Читали...
- Наконец-то! - вздохнул Ениколопов. - Вопрос ясен: или партия без Совета, или
Совет без партии...
- Вадим Аркадьевич прав, - заявила вдруг Корево. - Нельзя дробить силы накануне...
Или - или!
- Это ультиматум? - спросил ее Борисяк.
- Только предложение...
Вскочил горячий прапорщик Беллаш:
- Как можно сомневаться? Борисяк прав... Я протестую!
Но Ениколопов уже поколебал устои Совета: его, пусть робко, но все же поддержали
некоторые. Особенно Корево.
- Не так делается революция, - глухо сказал Борисяк. - Одни члены партии ее не
сделают. Как не сделают и без партии одни беспартийные. Революция не загон для скота:
жирных - направо, тощих - налево. Революция сильна единением народа: партийными и
беспартийными...
Весь гнев души Борисяка был направлен даже не на Ениколопова (он знал, с кем имеет
дело), - весь гаев обрушился на Корево.
- Это измена! - врубил он в лицо женщине. - Не лучше ли честно заявить перед всеми,
что вы перешли к меньшевикам?..
- Как вы можете? - заплакала акушерка. - Я ли не сделала для вас лично все, что
смогла? Просите прощения... слышите?
Борисяк вернулся домой, к Казимиру, у которого он жил, и со стоном стянул
громыхающие сапоги.
- Ну, держись! - сказал. - Кому-то головы не сносить теперь...
- Ну, держись! - сказал Дремлюга своим жандармам. - Совет - компания теплая, там
Ениколопов такое требование выдвинул, что теперь готовь сети: рыба пойдет густая... -
Бланкитов, Трещенко и Персидский вопросительно выгнулись, и капитан пояснил: -
Ениколопов хочет подначить Совет, чтобы губернатор вывел войска из губернии. Спокойно! Я
иду к князю, без меня не шалите...
Мышецкий рассеянно выслушал жандарма, ответил:
- Да, да... я слышал уже. Но говорят, что Борисяк против этого решения.
- Ого, князь! - отвечал Дремлюга. - Еще бы ему не быть против, если солдаты уже
раскачались на его пропаганду.
- А куда смотрит полковник Алябьев? - спросил Мышецкий.
- В окно смотрит, - захохотал Дремлюга. - Полковник Алябьев ест, спит и какает.
Больше - ни гуту! А солдаты поворачивают к Совету - вот, ваше сиятельство, потому-то ваш
Борисяк и против решения Ениколопова...
И долго потом молчали.
- Все это ни к чему, - печально вздохнул Мышецкий. - Поговорят - и перестанут.
Первый раз, что ли? Пора привыкнуть... - Сергей Яковлевич оценил Дремлюгу на взгляд -
мол, на что ты способен? - и спросил: - А вы, капитан, так и не ответили мне, кто виноват в
этом налете на "Комиссию" прапорщика Беллаша?
Тут Дремлюга решил использовать старую тактику, доставшуюся ему в наследство от
Сущева-Ракусы: ради спасения своих предать местных Монтекки и Капулетти (причем он не
был далек от истины).
- Думаю, - сказал, - это исходит из Купеческого клуба, ибо, князь, сами знаете - кто
больше всех "Комиссией" был недоволен?
Сергей Яковлевич поверил. Поверил и ухватился за это:
- Что они там делают, эти господа?..
Дремлюга ушел, довольный, а Мышецкий стал точить зуб на Купеческий клуб. Нервы и
без того были взвинчены, стоило получить заряд, как негодование несло через край. Совет
словно учуял выгодный момент, и над фронтоном Купеческого клуба вскоре появилась
внушительная надпись: "Народный дом. Просим вытирать ноги".
Сергей Яковлевич передал в дар Народному дому коллекцию Пети Попова, с тем чтобы
(попросил он) выставка непременно была посвящена памяти его шурина. И еще поставил
условие губернатор:
- Первые десять дней, господа, я прошу брать с публики за вход, чтобы собранный
капитал перешел в фонд помощи детским приютам...
В глухомань провинции резкой отточенной гранью вошло искусство - и оно притягивало
людей, манило светом.
Одно неприятно князю, что протест против передачи Купеческого клуба в руки Совета
выразил самолично Иконников-младший.
- Геннадий Лукич, но вы же в клубе почти и не бывали. Не игрок, не пьяница... Почему
протестуете именно вы?
- Но это, князь, унижение купечества. Мой протест есть протест сословия, и без того
пьющего из чаши всенародных оскорблений еще со времен постановки первых пьес
Островского!
- Не будем ссориться, - попросил Мышецкий. - Что важнее? Вистующий Троицын
или эта выставка, которая так миротворно действует на публику? Вы, как гласный, должны бы,
Геннадий Лукич, не протестовать, а, наоборот, поддерживать мои начинания...
Правительство издало закон о праве каждого губернатора вводить в своей губернии
военное положение, и Мышецкий был шокирован.
- Отсюда недалеко и до военно-полевых судов, - здраво рассудил князь.
Оставалось принять закон к сведению. Итак, отныне он - полновластный диктатор над
просторами и душами Уренской губернии. Всесильный Трепов - только в миниатюре. Да еще
вот, в отличие от Трепова, хорошо разумеющий афоризм Екатерины: "С идеями пушками не
борются!" Это было сказано ею в начале французской революции, но приложимо и теперь - к
русской.
Но как быть с полковником Алябьевым? В любом случае ясно одно: этот человек (в
приложении к сему драконовскому закону) опасен, как Трепов! Мышецкий должен держать
Алябьева, словно джинна в бутылке: не дай бог - выпустить. Выпустив, не совладать!
Алябьев, ежели ввести военное положение, сожрет не только Совет, но и власть губернатора,
рискни только он, князь, на военное положение...
- Дилемма, - сказал Мышецкий, - вся Россия состоит из одних дилемм. Ничего, и эту,
даст бог, разрешим с Огурцовым!
Странный вид имело в эти дни губернское присутствие. В утреннем сумраке вспыхивало
одинокое окно - это садился за свой стол губернатор. Не было ни просителей, ни ходоков.
Один лишь губернатор - один! - один на все громадное присутствие.
Огурцов, затворяя двери, припирал их изнутри железным ломом.
Что они там делали вдвоем - одному богу известно. Два человека на всю канцелярию.
Пили, наверное, да дилеммы разрешали... Но иногда Совет все же обращался за помощью к
забытому губернатору. Мышецкий в таких случаях, словно очнувшись, снова запускал свою
машину вмешивался сам, вмешивал других...
- А вас это устраивает, князь? - спросил однажды Огурцов.
- А почему бы нет? Ведь министерство, слава богу, с приказами обращается пока не в
Совет, а - ко мне. Чего же я буду обижаться на судьбу? Меня не рвут, не прядут, не вяжут...
Власти непосредственно над губернией у меня Совет не отнимает... Я - губернатор!
Атрыганьев был в ужасе:
- Как вы можете, князь?
- Не так уж и противно, - отвечал Мышецкий.
- Но вас же могут в Совете арестовать.
- Вас - да, и вы туда не ходите.
- О-о, вы смелый человек, Сергей Яковлевич!
- Нет, вы смелее - вы записались в кадеты.
- Таковы времена! - вздохнул предводитель.
- Времена эти не ко времени, - засмеялся Мышецкий. - И живи я лет сто-двести назад,
я был бы уже в сенате.
- А вместо этого, вы - в Совете... Чудеса, чудеса!
В редакционной статье "Уренских губернских ведомостей", обнаглев до крайности,
печатали открыто, ничем не стесняясь:
"Преступное бездействие местных властей заставляет недоумевать мирное
благонамеренное население, вселяя в него самые тревожные мысли о грядущем, зато придает
все более смелости вожакам революционного движения. Так недалеко докатиться и до
постыдного варварства республики!.."
Сергей Яковлевич, осердясь, нагрянул в редакцию.
- Я даже не возражаю, - сказал он. - Каждый волен слагать опусы в свою пользу. Но
когда Совет будет громить вашу редакцию, то прошу на меня не обижаться - я палец о палец
не ударю!
Редактор "Ведомостей" был человек уже немолодой, вида желчного и явный неудачник в
семейной жизни: брюки его были неотглажены.
- Я, князь, - ответил он злобно, - не желаю из-за вас на Сахалин попасть. Извините за
прямоту, да так уж сказалось!
- Ничего. За прямоту спасибо. А на Сахалин теперь ссылать не будут: там японцы.
Сошлют вас, сударь, непременно с повышением - прямо в "Ведомости санкт-петербургского
градоначальника"... Там ваш гражданский пафос даром не пропадет!
"Дни свободы" коснулись и гимназистов: они закурили, не боясь педелей, взяли в руки
суковатые палки и перестали кланяться своим учителям. Мышецкий поймал однажды двоих на
улице:
- Господа, бросьте папиросы! Сейчас же... (Бросили.) И застегнитесь, судари. Закиньте
свои дурацкие палки... Что это за вид?
Бобру потом губернатор сказал:
- Передайте от меня директору гимназии, что даю сроку два дня: если безобразия не
прекратятся, я мужскую гимназию закрою...
В ответ на это распоряжение под окнами губернаторского дома гимназисты устроили
кошачий концерт. Мышецкий, разбуженный среди ночи визгом и мяуканьем, позвонил в
казармы "желтых" казаков, и с утра двери гимназии закрылись. Тогда полетели стекла.
Гимназия среди зимы осталась без окон - в классы задувал снежный ветер.
Толпа гимназистов, закурив, отправилась к женской гимназии:
- Девочки, бастуйте! Выразим протест царским сатрапам!
Никакого движения. Девочки сидели за партами.
- Вы отсталые особы! - галдели гимназисты, вовсю куря и потрясая дубинами. -
Бросьте это глупое занятие алгеброй! Не возбуждайте к себе презрение в массе
непросвещенного народа русского!
Девочки хихикали. Тогда гимназисты стали угрожать:
- Ах так? Ну, тогда мы вынуждены пречесь наши знакомства. И мы более не станем
раскланиваться с вами на улице...
Последний довод подействовал. Девочкам - много ли надо? Они похватали сумки,
надвинули шапочки и - прощай гимназия. Напрасно строгая классная дама раскидывала в
дверях сухие длинные руки, взывая:
- Соколова! Как вам не стыдно? Вы же не готовите себя в кухарки?.. А вы, Алябьева? Вы
же - дочь полковника...
Девочки забастовали. Рот князя Мышецкого был перекошен от злобы, когда он принял у
себя депутацию родителей, смиренно просивших губернатора восстановить занятия в
гимназиях.
- Дамы и господа, - сказал Сергей Яковлевич, - я занятия в гимназиях не прекращал.
Но прежде чем они начнутся, прошу вас всех, дети коих замешаны в беспорядках, вставить
стекла, ибо казна губернии - не бездонна! Предупреждаю также, что, ежели ваши дети будут
замечены в курении и оскорблении лиц, удостоенных власти, тогда, дамы и господа, как это ни
прискорбно, я гимназию закрою - впредь до особого распоряжения...
Какая-то женщина в черном сиротливо плакала. На следующий день девочки сидели в
классах, Но окна мужской гимназии продолжали щербатиться осколками стекол. Прошел
только один учебный день, и в женской гимназии стали рваться петарды. Занятия были
сорваны. Петарды рвались, как бомбы. "Сильный" пол зажигал "вонючки", бросая их в
форточки. Гимназисты "снимали" гимназисток с занятий.
Мышецкий созвонился с полковником Алябьевым:
- Распорядитесь выслать к женской гимназии роту солдат.
- С удовольствием, князь, - живо отозвался Алябьев. Сергей Яковлевич (вместе с
Огурцовым) поехал в сторону гимназии. Еще издали он услышал залп. Это его встревожило.
Велел гнать лошадей. Стучали копыта, свистели полозья, под шубой было тепло и кисло.
Бежали навстречу, бросая палки, гимназисты с лицами, искаженными страхом. "Душегуб!
Сатрап!" - кричали они губернатору.
Огурцов сунул руки в рукава пальто, спрятал нос в воротник.
- Это тоже не занятия, князь, - сказал он. - Лучше совсем закрыть. И не открывать, от
греха подалее, пусть лодыря гоняют...
Подъехали. На площади перед гимназическим сквером валялись окурки, учебники, два
револьвера и кирпичи.
...Закладка в соц.сетях
