Жанр: Электронное издание
Pikul-20
... совокуплений, князь, нужны Бисмарки!
- Скорее - Бонапарт! - добавил Бобр. - Мы нуждаемся в крепкой руке. Нас раздавило
господство народолюбия, не хватит ли уже народопоклонства? Народ - не идол, а - хам... Не
казней власти надобно нам бояться, а благословлять эту власть, которая ограждает нас от
хама... Долой принудительную монополию любви к человечеству! Человечество только во мне
самом! Себе поклоняюсь, себя люблю, себя обожаю... Господи, слышишь ли? Внемлешь ли?
Кликушество, в которое кинуло вдруг Бобров, ошеломило князя Мышецкого: отрекаться
можно, но нельзя же так откровенно блевать в ту самую вазу, на которую ранее глядел с
умилением!
- Ваше уныние, - сказал князь, - не есть ликование души. Господин Бобр, лозунги -
это не белье: поносил и бросил! Не хочу казаться пошляком, но... Идеалы необходимы
человеку! Без идеалов человек - скотина. Узколоб, узкоглаз, широкоротен и мерзок!
На что почтенная Бобриха ответила князю с упреком:
- Вы известный идеалист со склонностью к утопиям. Но пусть свобода останется на
словах. А не на улицах... Мы уже достаточно наблюдали ее. Слава богу, у нас обошлось без
баррикад!
Из буфетной, сочно облизываясь, как сытый кот, вышел в гостиную Ениколопов, с
хитрецой посмотрел на губернатора.
- Вот оно как бывает, князь! - засмеялся эсер. - Некоторые уже забыли, что и Христос
порой лукавил... Да перестаньте вы каркать, господа! - сказал Ениколопов добродушно,
хлопая Бобра по животику, выпиравшему из-под цветастой жилетки. - Хотите, и я научу вас,
как надо лукавить? Можете в душе отрекаться от революции, но продолжайте вслух называть
ее великой. Тогда вы будете передовыми персонами в обществе, не покидая заветов
государственного служения... Разве не правда, господа?
Вошла горничная в кружевном, дыбом стоячем от крахмала переднике, заявила хозяйке
обиженно:
- Вадим Аркадьевич, только я отвернулась, весь салат съесть изволили... Что же мне,
снова готовить? И бутылки все перепробовали...
Ениколопов, обратясь к девушке, воскликнул весело:
- Тьмы, барышня! Побольше тьмы нам... Вы правы, милая Вероника, заговорив именно
сейчас о салатах. Ибо сейчас Россия вылезла на самый край тарелки... Вижу отсюда, из
убежища Бобров, как на смену лозунгам восстания уже загораются факелы мистицизма! Вижу,
Вероничка, как прыщавый студент откладывает Струве и берется за изучение по Форелю
полового вопроса... Господа! Нас ожидает время похоти и сквернословия. Не стыдитесь
распутничать!
- Неправда, - раздался тихий голос Мышецкого, - каждый человек, даже при дворе
тирана Тиберия, должен остаться при своих идеалах. В этом - спасение от реакции, от ужаса.
Но из жалости к больной России надобно остановить и нож революции, ибо она слишком
негуманный хирург. Она режет, не прислушиваясь к воплю...
- Браво, князь, - сказала Бобриха. - Наконец-то!
- И человеку не все дозволено, - продолжал Мышецкий. - Жизнь без закона есть
отступление перед цивилизацией. Без веры в нечто мы с грохотом откатываемся во времена
доисторического варварства... Лучше пусть стоит надо мной глупый гоголевский городничий,
но только не диктатура господ из депо!
- О! - покачнулся Ениколопов, выдав свое опьянение. - Только теперь, князь, разгадал
я ваше политическое кредо... Позвольте же и мне честно высказать вам свое?
- Просим, просим, - похлопал Бобр.
Ениколопов ответил так:
- Пусть только встанет человек, который скажет, что у него есть в наличности
миллион... И я воскликну: "Вот он, истинно свободный человек!" Господа, когда человек
может быть свободен? Тогда лишь, когда он может делать все, что хочет. А когда он может это
делать? Лишь тогда, когда у него есть деньги. Но отпускается ли грозной судьбой каждому из
нас по миллиону? Увы, нет... Так я теперь спрашиваю вас: "А вывод, господа? Какой?"
Сергей Яковлевич с удивлением смотрел на Ениколопова:
- Послушайте, гроза всех русских губернаторов, вы, как и господин Бобр, цитируете
Достоевского с такой бесподобной лихостью, что я начинаю думать... да, я так и думаю... Не
миллион ли рублей и есть предел вашей революции?
Ениколопов шутовски шаркнул ногой:
- Князь, моя революция не стяжательна. Но она, да простит мне бог, весьма отягощена
грехами... Что делать, но я обожаю буржуазные салаты и восторгаюсь аристократическими
винами!
- Что ж, цинизм тоже просвещает, - и Мышецкий отвернулся...
Потом, уже прощаясь, Ениколопов вдруг спросил:
- А вы не забыли, князь, нашего прошлого разговора об алмазах? И, кстати, доверьте по
секрету, что вам представляется лучше - опада или подполье?
- Все плохо, - ответил Мышецкий. - Что же касается алмаза, то... Я знал лишь одного
хорошего ювелира, полковника Сущева-Ракусу. А вот капитан Дремлюга не сумел оценить
игры ваших граней... Не сумел и, кажется, прошел мимо вас!
Ениколопов весь сжался и поклонился.
- Надеюсь, что в скором времени оцените меня вы, - произнес он с некоторой угрозой.
- Что это значит, сударь? - насторожился Мышецкий.
- Это значит, что скоро я блесну перед вами той гранью, которая ослепит ваше
сиятельство...
Был уже поздний час, когда Сергей Яковлевич возвратился от Бобров к себе. Скинул
мундир, пощелкал подтяжками. Было тихо в пустом доме, храпели внизу дежурные казаки.
Неслышно вошел лакей, сказал нерешительно:
- Ваше сиятельство, до вас дама... С просьбой!
- Постойте, - остановил лакея Мышецкий и, взявшись пальцами за переносицу, долго
думал: "Что бы это значило? Кто?.." - Ладно, - решил, - просите даму...
Он едва успел застегнуть мундир, как стремительным шагом вошла к нему Корево -
лицо бледное, глаза запали вглубь, и старенькое пальто делало женщину некрасивой и жалкой.
- Князь, - спросила она резко, - это вы отдали приказ об аресте Саввы Кирилловича
Борисяка?
Мышецкий глядел на женщину из-под сверкающих стекол пенсне.
- Сударыня, - медленно произнес он, - обстоятельства дела, связанные с господином
Борисяком, суть таковы, что я...
- Хорошо! - перебила его Корево.
Она раскрыла потрепанный ридикюль. И дергала и дергала что-то из него наружу. На
ковер, к ногам акушерки, сыпались поочередно платок, пудреница, какие-то бумажки...
- Господин Борисяк... - сказал Мышецкий и замолчал.
Корево выдернула из сумочки револьвер:
- Революция не прощает, князь!
- Опомнитесь...
Грянул выстрел, что-то треснуло над ухом, и Сергей Яковлевич упал. Второй выстрел...
От ковра пахло пылью и чем-то нежилым. Из-под плинтуса, студя висок князя, тянуло острым
сквозняком.
Лежа на полу, он долго и громко плакал...
Потом поднялся, стараясь не глядеть в сторону. Второй выстрел оказался вернее первого:
Галина Корево лежала навзничь, откинув назад остренький подбородок, и по виску ее, четко
пульсируя, сбегала темная кровь. В дверях, обалделые, глядели на эту сцену казаки. Моргали...
Сергей Яковлевич повернулся к иконе, на которой сидел, засыпая, старый влахопуловский
попугай.
- Господи, - взмолился, - да воздастся и это мне... тоже!
Медленно приходил в себя, затравленно озираясь.
Откуда ждать беды? Что еще готовит ему судьба?
В белых пикейных штанах, с тонкой шпажонкой у бедра, юным правоведом он спускался
по мраморной лестнице в этот волшебный мир. Стихи писал, занимался, как и положено
человеку, народными нуждами, заимел скромное имя в статистике, любил и страдал...
"Лиза, Лизанька, почему вы меня разлюбили?"
И поселилась боль - вот здесь: напротив виска, и точила кость изнутри, мучительно и
тупо. Каждый день! Начиналась она после полудня и отходила лишь вместе со сном. И еще
вспомнился ему дворник, что летел с пешнею: некое живое распятие - прочь, мимо окна
прочь, куда-то в прошлое, в небытие... А теперь приходила по ночам Ксюша Жеребцова,
садилась в ногах постели, а вместо рта, нежного и чувственного, - черная яма с обугленными
губами. Прах и пепел кошмарных поцелуев...
- Какое сегодня число?
- Второе, князь, - ответил Огурцов. - Второе января...
В этот день, огрызаясь огнем винтовки, кончила свое существование Красноярская
республика, и Мышецкий получил телеграмму о том, что по всей империи объявляется розыск
прапорщика Кузьмина, бывшего президента Красноярской республики. Сергей Яковлевич
прочел и перекинул телеграмму через стол - Огурцову.
- Приобщите, - сказал...
А вскоре карательные отряды разгромили Кутаисскую республику, и - снова телеграмма:
президент этой республики, кутаисский губернатор Старосельский, арестован и предается суду
империи за ослабление власти и сговор с социал-демократами Совета.
- И эту, - сказал князь, - приобщите тоже...
"Будет тот губернатором, - вспомнилось ему вдруг, - кому кончину мученическую
приять суждено... Сажай и властвуй! Патронов не жалеть... Пли! - и благо ти будет, но
долголетен ли будеши на земле сей грешной - кто скажет?.."
- Боже, - ужаснулся Мышецкий, - какие ужасные афоризмы оставляем мы потомству
в назидание от прошедшего года.
Какой-то стук-перестук все время мучил слух Сергея Яковлевича. Он выглянул в окно -
напротив присутствия разместилась мастерская, и было видно, как столяры сколачивают
большие ящики.
- Огурцов! Идите-ка сюда скорее, - позвал Мышецкий. - Куда это столько гробов?
- Да это же не гробы, князь. Это - избирательные ящики. В думу-то избирать будут
вскорости.
- А-а-а, - и отошел от окна. - Покрасить ящики надобно...
Так текли дни в ожиданий гибели. Город и губерния жили сами по себе, он отгородился от
них, как от проказы, затих в карантине губернского присутствия. Ему приносили - по
привычке - бумаги. Он заказал у ювелира фиксимиле и, подышав на печатку, нашлепывал -
привычно - свои подписи. Даже не читая...
Алябьев пришел и доложил, что в степи лагерем расположился карательный отряд - с
пушками, с пулеметами.
- Почему не едут? - спросил Мышецкий.
- Заносы, кажется. Связь прервана. Застряли...
- Пусть бы уж скорее все кончилось!
Пришли какие-то робкие, тишайшие мужики, и Мышецкий долго не мог понять: кто они
такие, откуда, чего им надобно? Долго и нудно губернатор рассказывал им о своих видах на
думу.
- Ждите, - посулил, - и воздастся вам, как и всем...
Мужики попросили от казны хлеба: "Умираем".
- А магазины пусты, - ответил князь. - Я не бог, не царь и не земский начальник. Я
только губернатор... Извернитесь как-нибудь до весны. Дума решит вопрос о бескормице...
Полковник Алябьев, после свидания с губернатором, явился в расположение казарм
гарнизона. Под шинелью его, невидимый, скрывался тонкий стальной панцирь. Четкими
движениями пальцев он зарядил здоровенный "бульдог" патронами.
- Когда выдали водку? - спросил офицеров.
- Перед обедом.
- Отлично. Строить всех на плацу. Поротно...
Вдоль казарменных стен, из которых торчали желтые перья саманной соломы, застыли
безликие ряды в шинелях. Блистали тусклою медью трубы оркестра, столь часто игравшего
"Марсельезу" - совсем недавно. Шепотком, опасливо поглядывая на солдат, переговаривались
офицеры, заранее расстегнув кобуры.
- Музыка, - крикнул Алябьев, - давай похоронную... Жги!
Завыли траурные трубы. Мело под ногами солдат поземкой. Выслушали похоронную, и
окаменели лица.
- Просьбы есть? - спросил Алябьев. - Все ли довольны? Из рядов - голоса:
- Когда запасных? Амнистию... Долой полевые суды!
- А какие вам суды надобно? - спросил Алябьев.
- Товарищеские! Народные!
- Это дело, - согласился Алябьев. - Ну, вот ты... - подозвал он к себе солдата. - Ты
больше всех хайло разеваешь. И ты, братец, тоже ступай сюда... Значит, вам обоим амнистию?
Мыла да простыней вам мало, еще и амнистии захотелось? Товарищ товарища по-товарищески
как товарища судить будет?.. Так?
- Так, - сказали солдаты. - Потому как ныне...
Два выстрела подряд - Алябьев уложил подстрекателей, тяжелыми шагами пошел прямо
на солдатские ряды, за ним - офицеры.
- Бей шкуру! - вырвался вопль.
А чем бить! Ни одной винтовки... голые руки.
"Трах!" - грянул "бульдог" в руке полковника. "Трах!" - еще, и два человека повисли,
как плети, на плечах солдат, не падая.
- Кррру... гом! - скомандовал полковник. Развернулись, вперив глаза в желтый саман,
подставив затылки. И тогда выпали из рядов те двое, остались лежать между ног.
Тишина, тишина... метет, метет.
Алябьев сунул револьвер в карман шинели:
- Господа офицеры, займитесь ротами. Остричь, проверить, доложить... Музыка!
Сыграй что-нибудь веселое...
Ледяные мундштуки труб прикипели к соленым губам. Надорвав простуженные груди,
музыканты дули и дули в ревущие трубы. Хлопали сапожищами, в которых, завернутые в
портянки, стыли потные, как всегда, солдатские ноги.
Убитых унесли со двора, вкатили пулеметы.
До позднего вечера шла сортировка людей:
- Два шага вперед... арш! Нале-е... во! Выше голову... Тут же горел костер - Алябьев
сжигал всю литературу, изъятую при обыске из карманов. Ротные писаря таскали кучи
нелегальщины, найденной в солдатских матрасах.
- Кидай! - кричал полковник, и плясало буйное пламя. Алябьев грел руки над этим
огнем, в котором плавились сейчас призывы революции. Ужина в этот день никто не получил.
Стадом погнали солдат по казармам - прямо спать:
- Разденьсь! Ложись, закрой все дырки на теле - я свет гашу. По нужде коли треба
выйти - спроси у дежурного. Ежели он разрешит - пожалуйста...
Рассвет следующего дня остался многим (особенно Мышецкому) памятен на всю жизнь.
Медленно растекался полусумрак над крышами Уренска, висли с дерев комья сырого снега.
Вдоль стен домов торопливо шагали первые пробуженные обыватели. Сергей Яковлевич сидел
в губернаторских санях, уткнув подбородок в шубу, когда кучер вдруг резко осадил лошадей.
- Нельзя дале, ваше сиятельство, - сказал он.
- Почему нельзя? Езжай.
- Нельзя, говорю. Выгляните - поймете...
Князь выглянул из возка: поперек улицы, преграждая ее, стояла сооруженная за ночь
баррикада. Первая баррикада в Уренске...
- Поезжай, - сказал Мышецкий кучеру, - в объезд! Был срочно вызван к губернатору
есаул Горышин.
- Казаки, - сказал ему Мышецкий, - на вас надежда...
Желтые ухари на вертящихся лошадях пошли в гвалте и вое на баррикаду. Баррикада
ожила - в огне, трескучем и нещадном. Рвануло под копытами лошадей ладную
бомбу-македонку. Отхлынули...
Капитан Дремлюга, подняв руку, вышел перед баррикадой.
- Погодите стрелять! - закричал он на всю улицу. - Ваше дело проиграно... Пресня
давно пала. Конец! Чего вы хотите?
Над баррикадой во весь рост поднялся, вытянувшись, Борисяк.
- Свободы, - ответил он, - в борьбе...
Вернемся же немного назад - в дни декабря 1905 года, когда боевики Москвы уходили
на Пресню, которая еще дралась, обложенная войсками. Над первопрестольной клубился дым:
это пожарные команды, под надзором полиции, поджигали оставленные борцами баррикады.
В эти дни в старинном купеческом особняке на Плющихе богатая вдова Тамара
Шерстобитова переживала запоздалую любовь. Предметом ее любви был некий князь
Чичикадзе - огненный, пылкий и мрачный.
Князь был еще молод, но с головой у него что-то не ладилось. Иногда он смеялся без
причины, как дурачок, и вообще отличался некоторыми странностями. "Я тронут, - говорил
он, - весьма тронут..."
По утрам любовник проворно уходил из дома, и женщина не знала, что в подавлении
восстания ее возлюбленный играет немалую роль. Адмирал Дубасов, у которого каждый
смелый офицер был на учете, посылал князя Чичикадзе в самые ответственные места опасных
боев, и князь отлично справлялся...
А к ужину, надев домашние туфли покойного господина Шерстобитова, доблестный князь
выходит к столу. Халат (тоже с чужого плеча) уютно облегает его сильное звериное тело,
обильно заросшее волосами. Газеты он читает те, что выписывал еще покойный господин купец
первой гильдии. Влюбленная купчиха ревниво заметила, что душка-князь, весь волосатый и
чокнутый, подчеркивает в газетах все, что касается Уренской губернии.
- Что ты ищешь? - забеспокоилась Тамара. - Не оставил ли ты кого-нибудь там?
Смотри, если это соперница, то тебе от моей мести никуда не укрыться...
Чичикадзе посмотрел на купчиху - дикошаро.
- Государь император, - отчеканил он, - желает в благости своей беспредельной, за
все обиды, понесенные мною в Уренске, чтобы принял я сию губернию под свою железную
руку.
Чичикадзе схватил со стены гитару и запел:
И будешь ты царицей мира,
Подру-уга ве-ерная мо-оя-а.
Обратимся к печатным источникам: вот что писали в 1909 году, идя по самым свежим
следам русской революции:
"В бурные московские дни в борьбе с мятежом обращал на себя внимание капитан в
адъютантской форме. На груди у него красовались офицерский Георгий, четыре знака отличия
военного ордена, а на боку красовалось достояние храбрых - золотое оружие.
Распорядительность его и храбрость снискали ему внимание начальства. Не остались
безучастны к его доблестям и слабые женские сердца, и одно из них, принадлежавшее богатой
московской вдове, было окончательно пленено им. Капитан делил свое доблестное время
между Марсом и Амуром. Но вот кончились декабрьские дни, и, к общему удивлению, капитан
бесследно исчез из Москвы - так же неожиданно, как и появился..."
Мы привели эту заметку дословно - со всеми ее особенностями выспреннего стиля.
"Бесследно исчез..." - сказано в конце. Но пути пылкого любовника и карателя нам известны.
Они вели его к той одинокой баррикаде, которая выросла на самых задворках великой
империи, как возглас отчаяния людей, не желавших сдаваться после падения Пресни!
5
На крови рабочих, на подачках от жандармерии расфорсился поп-расстрига Георгий
Гапон - востроносый. Ну и бес же был этот поп, человек-выкрутас - почти гуттаперчевый:
пятками его к затылку приложи - не сломается, только гибче станет...
Министр Дурнов (хам!) настаивал на его аресте, а граф Витте берег от ареста для новых
провокаций, Струве его высоко ценил, жандармерия платила ему, часть рабочих продолжала в
Гапона верить, как в "батюшку-страдальца".
- Пострадал ты за нас, - горюнились бабы за Нарвской заставой, - теперича
скитаешься, батюшка, негде головки тебе приклонить...
Правая рука Дурново - Рачковский, левая рука - Герасимов.
Эти волшебные господа залучили Гапона в роскошный ресторан у Донона. Жандармы
были одеты в статское. Герасимов сказал:
- Да вы - гениальный человек, Георгий Александрович! И не спорьте, к чему это?
Дайте я обниму вас, как друга...
Обнял и заодно проверил карманы: нет ли оружия?
Рачковский же сказал грубее:
- Поп не выдаст - свинья не съест!
И дружески хлопнул Гапона по заднице, чтобы проверить: нет ли револьвера в заднем
кармане? Нет, не было. Герасимов глазами показал Рачковскому: мол, в пиджаке тоже оружия
не имеется.
Тут пошел серьезный разговор - о рабочем движении, каков будет оклад у Гапона, об
"освещении дел", потом жандармы дружно зашептали - один в левое, другой в правое ухо:
- России нужны такие люди, как вы. Мы уже никуда не годимся. Вы по праву займете
наши посты. Только осветите, осветите... И взирайте на вещи шире, без партийной узости
интересов, без верхоглядства революционеров. Шире надо смотреть, шире!..
На пепелище Москвы вскоре появился Гапон, навестил убежище, в котором скрывался его
друг Петя Рутенберг; Рутенберг был поражен элегантностью Гапона... Сидеть дома было
скучно.
- Поехали к Яру! - сказал Гапон, загоревшись.
- Да ты спятил: меня же там сразу арестуют.
- Чепуха! Пока я с тобой, тебя пальцем не тронут. Едем...
Уговорил - поехали. Вот и Пресня: обгорелые скелеты домов, торчат печные трубы
разрушенных очагов, воют одичавшие кошки, в узлы закручены железные кровати. Гапон всю
Пресню проехал молча.
Потом по-бабьи щупал рукав пальто Рутенберга:
- Хочешь, я тебе новое пальто куплю? Лучше качеством...
В ресторане Яра эсер прятался по углам, а Гапон тащил его в общий зал - прямо на
люди, в блеск огня.
- Пойдем, - уговаривал. - Там музыка, там светло, там пахнет сытым женским телом.
Нельзя смотреть на мир так узко. Смотри шире - без узости партийных интересов! Вот и
дамы...
Вытащил Рутенберга в зал, пил и плакал, говорил шлюхе:
- Александра Михайловна, пожалейте меня, горького сиротинку. Можно голову положу
вам на теплые воздушные колени?
Но Рутенберг был дяденька ушлый: сразу заметил, что Гапон, время от времени надевая
пенсне, пристально всматривается в блеск пьяного зала. Нет, не женщин изучал он, - там
сидели агенты Рачковского. И вдруг Гапон сам заговорил: стал рассказывать о своем свидании
с вице-директором департамента тайной полиции, говорил о деньгах, какие и сколько
получены...
- О тебе меня тоже спрашивали, - сказал Гапон.
- Ну?
- Ничего, тебя хвалили, ты, говорят, мужчина серьезный. Только кутишь много...
Видать, тоже деньги нужны. А твой брат в "Крестах" сидит. Хочешь, освобожу его? Я могу...
На следующий день, проспавшись с похмелюги, Гапон сказал:
- Ты да я, вот вдвоем и будем дела вертеть... Тебя Рачковский повидать хочет. Ты шире
смотри на вещи. Они люди неплохие, даже хорошие. А ты бы видел, как они едят! Ну-у, брат,
нам и не снились такие кушанья. А как пьют... И не пьянеют!
- Я подумаю, - ответил Рутенберг. - А сколько он даст? Мне нужно много. За
двадцать пять тысяч я не пойду...
Вскоре граф Витте был поставлен в известность о новой провокации: открытие отделов
гапоновского общества, легальность, связи и прочее... Все это заводило далеко!
- Пока, - сказал Витте, раздумывая, - не беспокойте с Гапоном его величество. Его
величество ныне слишком занят...
Да, пока Гапон уламывал Рутенберга, государь был занят, раздавая награды карателям.
Особого внимания удостоились семеновцы, подавлявшие восстание в Москве. Но вот в
списках, представленных адмиралом Дубасовым, мелькнуло дотоле неизвестное имя капитана
князя Чичикадзе.
- Я такого не помню... Аттестация хорошая, - говорил Николай, - но надо же знать,
откуда он взялся, этот князь Чичикадзе?
Было велено свериться - кто таков? Поиски ни к чему не привели: по армии, гвардии и
запасу Чичикадзе не числилось. Департамент герольдии прислал справку: есть Чивадзе,
Чикваидзе, Чиквиладзе, Чикоидзе, Чиладзе, Чинчиладзе... а Чичикадзе нету!
- Вот видите, - сказал царь, и перо в руке его опустилось. - Кого награждать? Хорошо,
что проверили... У меня ведь память отличная: я такого не помню. Объявите же по империи
розыск этого бравого молодца!
Черта с два его разыщешь! Чичикадзе превратился уже в не менее доблестного графа
Адлерберга, и вагон первого класса катил его сейчас на юг потрясенной империи. Развалясь на
плюшевом диване, граф Адлерберг щупал свой череп пальцами и говорил мрачно:
- Безобразие! Довели мать-Россию до аборта конституции...
И никто с ним не спорил, ибо вагон (повторяем) был первого класса. Одна дама из
соседнего салона выразила желание познакомиться с графом, о котором она так много слышала,
и Адлерберг, не страшась свидания, бодро скинул ноги с дивана. Попутчик по купе заметил,
что на руке молодого графа не хватает двух пальцев.
- Где потеряли пальцы, граф? - спросил он с любопытством.
- Потерял я их в лихой рубке...
Вот и Казань; здесь граф Адлерберг долго не задерживался. В магазине Рора-Щетинкина,
на Воскресенской улице, за пять рублей он купил себе роскошные аксельбанты
генерал-адъютанта его императорского величества. К набору орденов на его груди прибавился
еще один - непонятно какой, но весьма внушительный. Выйдя от Рора-Щетинкина,
генерал-адъютант незамедлительно взял извозчика.
- На Суконную, - сказал кучеру, - в Каргопольские казармы... Ах, Казань, Казань, -
вздыхал всю дорогу, - как ты мила моему сердцу! Здесь впервые я вкусил твоих сладостей...
Приехав на Суконную, он повелел дежурному по казармам:
- Где командиры полков? Постройте солдат.
- Простите, с кем имею честь?
- Князь Волконский, - назвался граф Адлерберг. - Могли бы и сами догадаться, что
перед вами генерал-адъютант...
Прибежали взволнованные обер-офицеры:
- Командир двести тридцать шестого Лаишевского полка!
- Командир Ветлужского полка!
Князь Волконский устроил парад войск, гремела музыка.
- Государь император, - прокричал генерал-адъютант, - послал меня к вам, высочайше
повелеть соизволив, дабы я объявил вам, солдаты, его сердечную благодарность за вашу
неутомимую борьбу с шайкой казанских социал-демократов... Уррра-а!
На выходе из казарм, прослышав о появлении высокого гостя, князя Волконского
встречали сам председатель казанских монархистов Баратынский, городской голова
Попрядухин и ученый мулла Абдул-Гамид Апанаев. Волконскому была тут же поднесена на
богатом блюде хлеб-соль, которая и была милостиво принята.
Из колясок, выставив букеты шляп, взирали дамы.
- Последуем же, - сказал Волконский в сторону дам, - примеру Минина и
Пожарского, которые здесь, отсюда, от этих самых казарм, повели народ спасать отечество от
самозванцев...
Дамы позвонили казанскому губернатору Рейнботу о том, что появился у нас и прочее...
Рейнбот, человек солидный, полковник Генерального штаба, начал крепко думать:
"Уж не самозванец ли какой? Князь Волконский... Волконский? Но, пардон, я такого
генерал-адъютанта не знаю. Может, недавно назначен? На всякий случай, пусть он не замедлит
явиться ко мне для представления..."
Оглядевшись вокруг, князь Волконский закинул "хлеб-соль" через забор, и теперь
Рейнбот мог его искать хоть со свечкой. Князя Волконского тут же не стало: он превратился
уже в близкого друга царя, князя Валентина Долгорукого (без громких титулов он не мог
обходиться)... На забитых путях вокзала разыскал эшелон.
- Вы куда, господа, направляетесь? - спросил грозно.
- В Тифлис! Для подавления мятежа...
- Имею точные сведения; с Тифлисом уже покончено. Кто начальник эшелона? Ах, это
вы, полковник... очень приятно. Высочайше уполномочен подавить смуты в Уренской
губернии, отныне будете исполнять мои приказы... Освобождайте пути - едем!
Как свидетельствует хроника того времени, капитан "был встречен офицерами эшелона с
полным вниманием, какого заслуживали его высокие заслуги". Действовал он решительно, по
вдохновению свыше.
Вот его точные исторические слова:
- Поручик Евсюко
...Закладка в соц.сетях
