Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...истом, - сказал он, - я знаю, как применять меру наказания для
человечества, я судил людей на каторгу, но еще не догадался никого осудить за коммунальное
житие...
Мебель его была растащена по разным комнатам. Кожаная обивка кресел была содрана, и
вся квартира щеголяла теперь в новой молодецкой обуви красного сафьяна. Из узорчатого
шелка соф и диванов удалые квартиранты пошили себе блузки и рубашки. Это бы еще ничего,
даже смешно, но пропала библиотека, посвященная истории права в России: восемь тысяч
томов, на шести языках. Сколько горя... Как это мучительно, словно кровь вышла из тела, сразу
постарел!
Сергей Яковлевич обратился в Исполком, и там ему, после долгой канители, дали, вместо
книг, бумажку:
"Вещи бывшего князя Мышецкого, обнаруженные в громадном буржуйском количестве,
распределены Губотсобесом среди неимущих классов передового пролетарского движения.
Бывшему князю оставлено необходимое для нормального прожития человека: стул, стол и
диван. Книжки - частью уничтожены, как явная контра, а другие переданы в клубы солдат и
рабочих швейной фабрики. Непроизводительно ничего не было расхищено..."
Заплакав, он выбросил ключ от своей квартиры. Заросший бородой, страшный и
ожесточенный, Мышецкий ночевал на вокзалах - среди воров и спекулянтов. В солдатской
вшивой шинели, в тюремных валенках ходил на барахолку, промышляя, чем мог. Однажды
княгиня Барятинская, стыдливо пряча от него кружевные панталончики, сказала на торжище
голода и нищенства:
- Что делать, князь? Не подохнуть же нам с вами. Мой кузен уже служит этим бандитам.
Ступайте и вы: свет поймет и не строго осудит... Отойдите теперь, мне неудобно разворачивать
белье перед вами, князь... Прощайте!
Мышецкий задумался о путях жизни. Можно вернуться в Уренск, где его, наверное, еще
не забыли, и затихнуть до времени. Или броситься, очертя голову, прямо в Баусский уезд
Курляндии, где - понаслышке - проживала Алиса с сыном, там на ферме можно решить, что
делать дальше... Но пути-дороги привели его в Москву, здесь он добился свидания с Георгием
Васильевичем Чичериным, ставшим народным комиссаром по иностранным делам.
"Все-таки, - думалось, - дворянин столбовой... заветы прошлого..." Чичерин вряд ли узнал
князя со времени последней встречи в Париже и посоветовал обратиться в Наркомпрод - к
товарищу Цюрупе:
- Поверьте, князь: вас примут, не высекут и не повесят...
В кармане у Мышецкого было всего 900 рублей: это как раз цена трамвайного билета,
если только попадешь еще на трамвай!
- Вот садитесь и поезжайте, - отпустил его Чичерин...
Поехал. Два дня ничего не ел. Ни крошки. Князя шатало.
Тифозные вши ползали по воротнику... Народный комиссар продовольствия Цюрупа
выслушал Мышецкого о том, что он был поэт, был губернатор, был церемониймейстер и
помощник статс-секретаря.
- Благодарим, - ответил, - но нам это сейчас не нужно.
- Может... потом? - спросил Мышецкий, теряя надежду.
- Да и потом навряд ли... А где учились?
- В правоведении...
- Тоже не нужно. Не закон судит у нас, а - народ!
- Вот еще статистика... имею даже труды...
- О! - сразу загорелся Цюрупа. - А в какой области?
- Государственного хозяйства и областной экономики...
- Вот с этого и надо было начинать, гражданин Мышецкий! Бухгалтером сможете
работать по продразверстке? Трудностей много, но надо заставить деревню накормить город,
иначе... Вы же сами понимаете: иначе нас захлестнут с четырех сторон!
- Простите... кто нас захлестнет?
- Оккупанты, интервенты! Немцы, англичане, французы, тот же Колчак, тот же Дутов...
- Давайте договоримся так, - сказал Сергей Яковлевич, - я буду бухгалтером при
Советской власти, вы же, господин Цюрупа, разбирайтесь сами, пожалуйста, и с Колчаком и с
Дутовым, которых я не имел чести знать и в лучшие времена своей жизни...
Был выписан мандат. Дали пять ржавых селедок и две буханки хлеба; в мешке лежало 28
000 000 рублей, выданных на дорогу. Разложив паек на ступенях лестницы, Мышецкий первым
делом наелся. Вытер пальцы о штаны. Ознакомился с мандатом. Полномочия его захватывали и
Уренскую область, где он когда-то губернаторствовал. Но эти края пока были захвачены
армией Колчака.
- Ладно, - сказал князь, - без працы не бенды кололацы...
И вскинул на плечи мешок с миллионами.
На вокзале, в гаме и толчее, сразу попал в объятия мужичка. Кургузый тулупчик, на
голове меховой треушек. А глаза глядели на Мышецкого - такие добрые, такие печальные.
- Кирилла Михайлович? - удивился Мышецкий.
Да, это был старый дипломат - Кирилла Нарышкин, известный при дворах Европы
лучше, чем в России; Сергей Яковлевич недоверчиво оглядывал его тулупчик.
- Что вы здесь? - спросил. - А где же ваша семья?
- Семья - в Париже. А я - вот здесь.
- Неужели вернулись?
- Именно так: вернулся.
- Все бегут из России, а вы...
- Да! А я, если угодно, прибегаю. Я не могу остаться вне России, поймите... И я
вернулся, чтобы раствориться в ней. Кто теперь отыщет Кирилла Нарышкина? - Никто: я
решил пропасть в глубине отечества, неизвестный и маленький, но зато - русский!
Сергей Яковлевич поцеловал его в обе щеки:
- Как это хорошо! Я тоже... никуда. Видите - вши? Это ужасно. Что происходит?
Непонятно... Но я, Кирилла Михайлович, вас отлично разумел: только бы дали помереть здесь,
на родине...
Всю ночь мерзли в одном вагоне. На рассвете Кирилла Нарышкин вскинул на плечо
котомку, взялся за палку. В окне виднелась пустынная станция, зябко дрожал одинокий фонарь.
И тропа, едва пробитая в снегу, уводила куда-то в глухую российскую даль - прямо в жуткую
неизбежность глухомани...
Сергей Яковлевич, плача, долго смотрел, как, спотыкаясь и падая, уходил по этой тропе
Нарышкин, и шел так во мгле рассвета, пока не растворился в ней навсегда... "Прощай,
прощай!"
Продразверстка! - Изъятие у крестьян зерна в пользу революции, фактически ничем не
платя за это зерно, ибо деньги обесценены.
Продотрядом командовал товарищ Копрецов, рабочий-металлист, человек жестокий и
душевный единовременно. К бывшему князю он относился хорошо, ни разу не обидел
подозрением, доверял. Между ним и бухгалтером установились ровные отношения, что
помогало в работе... А работа - страшная, волчья, на слезах и крови. Вот придет отряд в село,
начинают продармейцы втыкать в землю длинные щупы, разрывают подполы, копают сугробы
- ищут зерно:
- Отдай, - говорят, - и не греши перед революцией...
Косо глядели мужики, выли бабы, когда уводили со двора последнюю коровенку. Сергей
Яковлевич, замкнув свою душу на замок, подсчитывал, что взято. Выдавал расписки, но
мужики швыряли обратно:
- Подотрись ты ими, сука очкастая!
Копрецов устраивал митинги, говорил о голоде среди рабочих, о всемирной революции,
которая пламенем перекинется с России на Европу, и тогда везде будет так же хорошо, как в
России. Он кричал, что Советская власть вынуждена ввести продразверстку, как явление
временное, на которое нелегко было решиться... Но убедить было трудно: пустой хлев и амбар
красноречивее всяких слов.
Сами же продармейцы сидели на голодном пайке. Копрецов был строг - ни себя, ни
других не жалел. Раз в неделю даст хлеба маслом помазать, и на том спасибо. Но уже
постукивали на задворках деревень кулацкие обрезы, уже летели камни в отряд продармейцев,
уже приближался Колчак...
Однажды Копрецов отозвал Мышецкого в сторонку:
- Яковлич, - сказал, - ты бумаги прибереги. Коли нужда явится, уничтожь. Дела
плохи... Сам вижу: сколько можно трясти мужика? Он и без того нищ. А мы его с двух титек
сосем и третью ищем... - И, сказав так, сунул Мышецкому наган: - Возьми, бухгалтер. Всяко
в нашей жизни бывает... А наших пытать стали. На березу - и костер под пятками! Так-то,
мил человек... Прочувствуй!
Сергей Яковлевич оружие взял:
- Спасибо, - оценил подарок. - Не кажется ли вам, что мы неверно подходим с одной
меркой и к кулаку и к середняку?
- Типы, - буркнул Копрецов, - середняка туда и сюда склонить можно. Он и бедняка
сторонится и на кулака оглядку имеет. А наше дело - хлеб революции! Давай, бухгалтер, не
будем спорить...
Не стали спорить. Вечером из-за увалов Урала навалилась душная темнота, заплавали в
тенях сугробы. Копрецов двери открыл на улицу - ему из берданки полный заряд в живот
врезали. Успел, падая, закинуть дверь на крючок. Закорчился на полу в сенцах...
Собрались продармейцы:
- Видать, в Уфу надоть - тута врача нету...
Положили раненого на розвальни. Шура Петров, бывший студент, сел к лошадям.
Мышецкий, положив рядом с собой винтовку, присел сбоку розвальней. Поехали. Морозило...
Бежала дорога лесом, прядали ушами лошади, с подталых животов их свисали острые
сосульки.
В проезжем селе смотрели на продармейцев, как на собак: глазами, сощуренными в узкие
щели - от ярой ненависти:
- Эй, куда путь держите, нехристи московские?
- До Уфы бы нам, - отвечал Шура.
- Ну-ну, катайте... Будет вам - и Уфа и лафа!
Стонал Копрецов, задирая к небу жуткое лицо с утонченным от страданий носом.
Мышецкий часто снимал ему варежки, дыханием отогревал черные большие руки. Взглядом,
полным отчаяния и тоски, Копрецов попросил князя нагнуться к нему поближе и шепнул:
- Спасибо... товарищ...
Светало уже. Из-под шинели Мышецкий достал пенсне, нацепил его холодный ободок на
переносицу. Стоял вокруг лес ишевелил лапами. Тонко гудели провода. Одичало и пусто
замерла природа. Встретился им мужик-порожняк на заиндевелой кобыленке.
- Куды-ть вас прет лихоманка? - крикнул. - Стой, московские! Дале пути вам нетути:
кулачье встало... Вертай назад, покеда целы!
- А - Уфа? - растерянно спросил Шура.
- Колчак в Уфе, там вешают вашего брата...
Шура вынул из соломы винтовку, вставил обойму, продернул стылый затвор, потянул за
ногу начальника:
- Товарищ Копрецов, что делать?
Но молчал уже Копрецов, и Мышецкий сложил ему на груди черные, потрескавшиеся от
сибирских морозов руки.
- Поворачивай, Шура, - сказал князь, - в отряд... к своим!
Объезжали кулацкие гнезда проселками, по брюхо в снегу, волокли сани на себе - не
шли лошади. Спокойно и строго лежал Копрецов в розвальнях. Даже не шевельнется на ухабе
- уже застыл, намертво схваченный морозом. Так они и выбирались - к своим.
Ночью продармейцев нагнали кулаки, засвистели пули. Лошади дернули - понесли по
обочине. Шура и Мышецкий палили в кричащую тьму, покрытую матом, рвали кони, пока не
опрокинулись санки. Куда делся Шура - так и не понял Сергей Яковлевич, но только
слабенько щелкнул наган в его руке, и наступила сразу тишина...
Чиркнули спичку, прикрыв ладонями трепетный огонек, и осветили лицо князя -
страшное, заросшее бородой и белое.
- В очках, - сказали кулаки, - сразу жида видать! Тяжело помрешь, Мойша, у нас
жалости к большакам нету... Пошли, коммунар, мать твою растак, до осинки бы тока-тока
выбраться!
Привели в деревенскую избу, посадили на лавку, обыскали.
- Гляди-ка, - удивились, - коммунар-то наш с крестом божьим большакам служит...
Да ты кто таков, паря?
- Бухгалтер продотряда...
Как дали в зубы - так и покатился с лавки. Встал, снова сел.
Из носа, стекая в бороду, густея, струилась кровь. "Ах, - думал он, - вспоминая
Нарышкина, - может, это и хорошо? Погибнуть вот здесь, чтобы затеряться в неизвестности,
раствориться навеки в этих русских лесах, что шумят за окном..." Снова спросили:
- Говори - кто будешь, курва?
- Я уже сказал... И не надо, пожалуйста, выражаться.
- Тогда жди. Придет есаул, он тебе японскую пытку учинит...
Скоро пришел высокий колчаковский офицер, долго отряхал снег с высоких фетровых
валенок. Новенькая портупея поскрипывала на нем, полушубок был чистенький, из шкур
телячьих. Отбросив голик, повернулся офицер к Мышецкому и сказал так:
- Ну, добрый вечер, князь. Вот и встретились!
Перед Мышецким стоял... Ениколопов.
- Вот уж не думал я, Вадим Аркадьевич, что вы станете офицером... Да и где? В армии
Колчака... Что с вами?
- Вспомните наш старый разговор об алмазах. Этот погон на моем плече - еще одна
грань алмаза! Видите, как сверкает? Да и где же мне быть еще, князь? - Ениколопов скинул
полушубок, добротный английский френч ладно облегал его располневшую к старости
фигуру. - Адмирал, - продолжил он, - человек вполне демократических убеждений, и скоро
будет в Москве... А как вы? Может, войдем в белокаменную вместе, ваше сиятельство?
- Я недавно оттуда. Там уже полно демократов, и лишних даже высылают...
- Например... вас? - усмехнулся Ениколопов.
- Например, и меня, согласен...
Ениколопов задернул ситцевую занавеску, делившую избу надвое, перешел на
таинственный шепот:
- Уж вам-то стыдно, князь. Стыдно. Ведь я знаю вас за человека передовых убеждений.
Как вы оказались в стане большевиков?
- Служить России можно разно. Только бы в России - главное!
- России давно нет, а есть Совдепия, - возразил ему Ениколопов. - Любой дворянин
сейчас знает, что Россия осталась только за Уралом да надвигается со всех сторон на Москву
истинно русскими добровольческими армиями...
- Это очень печально, что на Москву, сердце всей России, надвигаются русские же
армии... Что мне с того? - вздохнул Сергей Яковлевич. - Я могу не оправдывать своего
поступка. Но вас, Вадим Аркадьевич, я тоже не оправдываю. Все гораздо сложнее, и я не берусь
разобраться в том, чего не понимаю... Но часто мне приходит мысль: а, может, так и надо?
- Нет, так не надо, - сказал Ениколопов, снова берясь за полушубок. - Пойдемте,
князь, я выведу вас из деревни, ибо другим вашу особу не доверю: слишком много бедствий
народу принесли именно вы - продармейцы...
Под звездами, провожая Мышецкого на дорогу, Ениколопов долго говорил о
преемственности демократий. Свою мы не можем создать, не доросли, - убеждал он князя, -
таким образом, справедливо призвать на глупую Русь демократию из Англии, САСШ,
Франции.
Ениколопов достал револьвер, выстрелил. Мышецкий судорожно сжался всей спиной, но
пуля ушла в глубокий сугроб.
- Все! - показал Ениколопов в сторону деревни. - Я, кажется, вас расстрелял, пусть
так думают... Можете идти, князь, куда угодно. Но куда бы вы ни пошли - вы всегда будете
раскаиваться потом, что не пошли вместе с Колчаком! Я не один у него уренчанин - с нами и
Геннадий Лукич Иконников, он был бы рад вас встретить.
- Кланяйтесь ему от меня!
- Тогда я сказал, я кончил, я ухожу, я прощаюсь...
Сергей Яковлевич скинул треух с головы:
- Я тоже... Я тоже все сказал, кончил, ухожу и прощаюсь...
Два тяжких года - самых трудных в истории Советской страны - Сергей Яковлевич
прослужил на задворках бывшей империи, по крупице, по зернышку отвоевывая и собирая
продовольствие для Красной Армии, отбивавшейся на все четыре фронта. Многое не нравилось
Мышецкому в новой системе, не всегда ему встречались такие честные люди, как Копрецов, не
могли убедить его речи большевиков - комиссаров о будущем светлом рае социализма. Но
зато не убедили его и враги, кишевшие вокруг, вроде Ениколопова.
Он остался верен себе, иначе - самой России и народу, который на свой лад он сильно
любил, в величии которого он никогда не сомневался. Эта любовь к России, просеянная тонкой
мучицей страданий, помогла ему выдержать и не сбежать. Не раз его подозревали в "контре",
не раз грозили стенкой, но с угрозами и подозрениями он уже свыкся и научился, как мог,
отражать удары судьбы.
Сергей Яковлевич видел, как некоторые бывшие сановники, из числа лицеистов и
правоведов, чтобы спасти свою шкуру, втирались в доверие к новой власти, больше других
вопили на собраниях, носили на груди пышные красные банты. А потом, прокравшись в
партию большевиков, сами же и вредили ей - по мере своих способностей. Мышецкий не
делал этого, не лез вперед с речами, ограждал себя - сознательно - от общения с такими
"попутчиками": они были ему неприятны, для них он подобрал хорошее веское слово -
"рептилии".
Начальники попадались ему разные. Анархизм был еще в моде, у господ-анархистов было
много заслуг перед революцией, и вот один из них, некий тип по кличке Мухомор-Черняга,
здорово испортил голубую кровь Мышецкого. Один стакан самогонки - ничего человек, два
стакана - еще можно разговаривать. Но как третий хватит с мороза, так сразу - за наган, и -
орет благим матом:
- Подать сюда эту княжью контру!
Продармейцы прятали Мышецкого где-нибудь в укрытии, пока хмель не вышибало из
анархической башки. Выбрав трезвую минуту в своем начальнике, Сергей Яковлевич в один из
весенних дней 1921 года сдал полный отчет, попрощался и сказал:
- Ну, а теперь попрошу от вас "спасибо".
- Ну, спасибо, - хмуро буркнул Мухомор-Черняга.
- Вот и все! - Мышецкий застегнул на себе красноармейскую шинель. - Можете мне
верить: это ваше "спасибо" есть единственное, что я заработал за эти годы... Я согласен даже
унизиться: можете обыскать меня, но, кроме вашего "спасибо", ничего не сыщется...
Стучали колеса теплушек. В раскрытых дверях вагонов, свесив ноги в солдатских
обмотках, катался Сергей Яковлевич по стране, начинавшей оживать после разрухи. Было ему
всего сорок шесть лет, но, казалось, что жизнь уже перекинулась на старость: нелегко дались
уральские да сибирские ночи, просверленные ночными выстрелами. Колчак кончился, и...
"Где-то сейчас Ениколопов? А куда бежал Иконников? Где-то они все, мои уренчане?.."
Никто сейчас не узнал бы в сухом жилистом человеке, подбиравшем на перроне
махорочный окурок, бывшего князя, бывшего губернатора икамергера. Он был никто - просто
так, человек ("бывший").
Продразверстка была заменена налогом: деревня стала крепнуть, наливались на бахчах
арбузы, вжикали на рассветах косы, подсекая росные травы, послышались над новой Россией
новые песни. И ехали обозы. Из деревень - в город. Кидали бабы ему румяное яблочко:
- Эй, прохожий, кусни-ка.
- Благодарю! - ловил Мышецкий яблоко, раскусывал его сочно...
НЭП! Залоснились вынутые из сундуков шубы - бобровые, засверкали на пальцах
перстни - припрятанные. Но это его не касается. Пускай сами разбираются, как хотят. Он
искал медвежьего угла, где бы можно было пристроиться на скромное жалованье и затихнуть.
Такой городок, тихий и ласковый, весь утонувший в яблонях, он и отыскал однажды, входя в
него на рассвете. Пели петухи, визжали телеги. Большая свинья, волоча отвислые титьки,
перебегала дорогу.
На крыльцо обветшалого особняка вышел человек с челкой на лбу, сам в ярко-малиновой
куртке, бренчала по ступеням длинная сабля.
- Эй... ты! - позвал он Мышецкого.
- Меня?
- Да, тебя. Документы...
Сунул документы в карман, не читая, исказал мрачно:
- Заходи, давай, будь - как дома...
ЧК. Без лишних разговоров кинули в общую камеру. Сиди!
Много повидал за эти годы Сергей Яковлевич, немало видел людских страданий, не раз
слышал свист пуль. Но такого еще видеть не приходилось. Ни в чем не повинных людей
расстреливали пачками, волокли женщин на казнь, и они бились на полу в истерике:
- За что? Я справку пришла получить, я только за справкой!..
Мышецкого на допросе избили до потери сознания. Допрашивал его какой-то грузин
лихого вида - весь в красных бантах.
- Вэрны дэнгы! - кричал он. - Тэ, что ты, паразыт, с частный трудовой народ грабыл...
Вэрны цэнность!
Сергей Яковлевич, облитый водой, лежал на полу, медленно приходил в себя.
- Примитивное мнение о князьях... Не все же были князьями Юсуповыми, я жил только
жалованьем, бывали князья и нищими на Руси!
- Кназ? - кричал грузин. - Я сам кназ, мэна вся Грузыа знаэт. Вэрны дэнгы...
Вечером начальник ЧК, одетый в малиновую куртку, вызвал его к себе. На столе лежала
груда свежей, только что пойманной в реке рыбы: окуньки, шестоперы, попался и один
налимчик - толстенький такой, жирненький... Мутно зеленела в бутылках самогонка.
- Чисть, - сказал малиновый гад.
- Не стану, - ответил Мышецкий.
- Это почему же ты не станешь, коли я тебе приказываю?
- А потому, что ты - хам... Хам, хам, хам!
Начальник повернулся к своим собутыльникам:
- Орлы, - сказал, - завтра и этого... в расход!
Ночью Сергей Яковлевич крепко спал. А утром приехали московские чекисты и стали, ни
слова не сказав, расстреливать местных "чекистов", как бешеных собак. Целые полчаса стучали
кольты и браунинги, добивая сволочей, прятавшихся по углам и огородам. Трупы кидали на
дворе навалом - без паники и сантиментов. Словно цветок на куче навоза, цвела сверху груды
убитых малиновая куртка.
Потом в коридоре раздался чей-то голос:
- Ты кто? За что? Выходи... Мадам, не плачьте, вы свободны... А вы, гражданин?
Можете итти тоже... А вы, отец? Идите с богом...
Медленно приближались шаги к камере Мышецкого, лязгнул запор, вошел высокий
костистый большевик в кепке:
- А вы? - спросил. - Кто? За что?
- Видите ли, товарищ, я, как бывший князь Мышецкий, не могу сказать вам конкретно,
за что меня захомутали...
- Тогда посидите, - сказал чекист, - потом разберемся!
И уголочком рта, скупо сжатого, чуть-чуть улыбнулся князю, как хороший знакомый.
Вскоре он вызвал Мышецкого к себе в кабинет. На том столе, на котором ему предлагали
чистить рыбу, теперь навалом, как хлам, лежали дела арестованных местными "чекистами".
- Искал я вот здесь ваше дело, князь. Но разве же тут найдешь? Послушайте, не могли
бы вы сами разобраться в делах? А? Заодно и с вами выясним, что и как...
- Если изволите, - согласился Мышецкий. Московский чекист разлил по кружкам чай,
положил два кусочка сахару, и вспомнилась Лиза, Лизанька, которая его разлюбила. Сергей
Яковлевич присматривался к горбоносому профилю чекиста:
- А вас, - спросил, - прислал, наверное, Дзержинский?
- Да. Владимир Ильич обеспокоен тем, что враги народа сумели пробраться даже в ЧК.
На Украине и вот в таких глухих местах, как здесь, они, будучи созданы слишком рано,
принесли тьму зла людям ни в чем неповинным. Вы даже не знаете, князь, сколько врагов у
Советской власти!
- Простите, но отчего вы меня постоянно величаете князем?
Чекист вдруг весело рассмеялся:
- Да потому, что... по привычке! Я ведь, Сергей Яковлевич, знал вас князем и
губернатором в Уренске... Казимир Хоржевский, - протянул он руку, - неужто не помните?
Я был в Совете - вместе с покойным Саввой Кирилловичем... Ну, вспомнили?
- Извините... нет.
- Ну, ничего. Машинистов в депо ведь много было. Могли и запамятовать. Да и я после
каторги сильно изменился... Садитесь же, Сергей Яковлевич, выпейте со мной чаю и беритесь
за работу. Охрану с него как-то незаметно сняли. По вечерам он гулял в садике ЧК, ходил за
кашей на кухню и ел за одним столом с московскими чекистами. Он слушал их боевые
рассказы, они с удовольствием выслушивали его истории - придворно-служебные анекдоты. А
ночевал Мышецкий по-прежнему в камере, где сидели спекулянты и самогонщики, которых
Хоржевский потом - без паники и сантиментов - всех перестрелял. Целый день, с утра до
позднего вечера, как на службе, Сергей Яковлевич разбирал местный архив, расставлял по
полкам скорбные "дела". Нашел и свое - показал Казимиру.
- Вот, полюбуйтесь: я - "расстрелян".
Хоржевский ознакомился с документами, кое-что расспросил, и Сергей Яковлевич
поинтересовался:
- Вы меня долго ли будете проверять?
- Зачем? Вам советская власть уже однажды доверила. И я вам верю. Да и документы
говорят за вас...
- Выходит, вы и на слово мне верите? - удивился Мышецкий.
- А почему бы и нет? - спросил Хоржевский. - Как жить тогда, как управлять страной,
если не верить слову человека? Мы же - не волки серые! Мы - люди! Мы обязаны верить...
Без этого нельзя.
Из тощей папочки, поверх которой кляксой стояло "расстрелян", выгреб большевик все
документы, отдал их Мышецкому. Взялся было за перо, но тут же опустил его:
- Знаете, Сергей Яковлевич, не буду я писать вам, что вы были задержаны местным
ЧК... Разные есть люди - еще придерутся потом! Да и вам ни к чему это, зачем бумаги
пачкать?
Смотрели на князя жесткие, спокойные, но чистые глаза хорошего человека, все
понимающего. Глаза, которым суждено потухнуть в тридцать седьмом году в застенке
Ежова-Берия.
Но устами Казимира Хоржевского мед не удалось пить.
Слишком напряженна была борьба, слишком много козней окружало молодую страну.
Еще бросались бомбы в окна клубов, еще резали скот в юных колхозах, взрывали первые
электростанции. Вредительство преследовало рост социализма, возникло "шахтинское дело",
потом громкий процесс "Промпартии". Жернова классовой борьбы еще вращались, и князь
Мышецкий, как "бывший", не раз попадал между ними, жестоко истираемый в порошок.
Не однажды его забирали, проверяли и выпускали. Ни фамильных бриллиантов, ни
сбережений, закопанных в лесу, ни таинственных связей с заграницей за Мышецким не
замечалось. Но личное знакомство с организаторами "Промпартии", профессорами Рамзиным,
Рязанцевым и Каратыгиным, привлекло к нему более пристальное внимание ОГПУ, и на этот
раз Мышецкий был препровожден в Москву, где его держали в тюрьме на Таганке полтора
года...
Был чудный весенний день, когда Мышецкого провели в кабинет на Лубянке. Сергей
Яковлевич чуял окончание следствия, ожидал видеть самого Дзержинского, но, вместо него,
князя принял полный круглолицый человек в вышитой крестиком рубашке, с аккуратными
руками природного интеллигента.
Смотрел он на Мышецкого из-под стекол пенсне, а на столе у него было полно словарей,
начиная от китайского и кончая персидскими наречиями.
Это был Вячеслав Рудольфович Менжинский...
- Вот ваше дело, - сказал Менжинский, кладя руку на пухлую папку. - Здесь все, что
вас может волновать и трогать. Честно скажу, я тоже был расстроган, проследив вашу судьбу
по бумагам. Здесь все - с самого начала... Еще со справки тверского предводителя дворянства
при вашем поступлении в Правоведение. И до вырезки из "Биржевых ведомостей", где ядовито
сказано, как вы кутили в Париже с кокоткой Ивонной Бурже... Мы знаем вас отныне,
гражданин Мышецкий, так, как вы не знаете себя сами! Садитесь, пожалуйста, нам надобно
серьезно переговорить...
Мышецкий сел, с испугом провалившись в глубину кожаного кресла, так что высоко
вскинулись его худые коленки.
-
...Закладка в соц.сетях
