Жанр: Электронное издание
Pikul-20
...Вы, - продолжал Менжинский, - не должны обижаться на нас за все те передряги,
которые вам доставила советская власть. Идет страшная ломка - в стране, в людях. Даже в
природе. Иной раз удар падает и напрасно. Вы же - человек удивительно путаный. Если я
напомню вам некоторые факты вашей жизни, думаю - вам станет стыдно. Вы не смогли
остаться до конца даже либералом! Однако мы не видим причин не доверять вам. Вы не станете
нашим другом. Но не станете и нашим врагом. Советская власть учитывает, что ей предстоит
жить и работать с такими людьми, как вы, тоже. И за воротник к подвигам мы вас не потянем...
- Не надо, - сказал Мышецкий. - Я не люблю, когда меня тянут.
Менжинский улыбнулся и заметил с явной укоризной:
- Но и вы, сударь, хороши тоже! То мы вас выуживаем в Туле, то вы попадаетесь в
Ставрополе... Осядьте же, наконец, и займитесь полезным делом. И хочу дать вам один совет...
- Я вас слушаю, - вытянулся Мышецкий из глубины кресла.
- Не надо вам, Сергей Яковлевич, хаять советскую власть. Нам известно, что вы не раз
выражали недовольство ею. Поймите: власть народа сейчас достаточно сильна, чтобы не
бояться наговоров. Но вам (лично вам), - подчеркнул Менжинский, - эти выступления могут
принести осложнения. Вы же неглупый человек! Думайте о власти Советов, что вам угодно -
хорошо думайте, плохо думайте. Но не следует вам привлекать к себе внимание наших людей.
У нас и без ваших анекдотов много работы! Давайте так об этом и договоримся...
Вы согласны?
- Отчего же, - ответил Мышецкий. - Я согласен. Но анекдоты бывают о вашей
милости и презабавные!
- Да, - кивнул Менжинский без улыбки. - Эти анекдоты тем более забавны, что я
почти каждый день встречаюсь с теми людьми, которые эти анекдоты и придумывают... -
После чего спросил Мышецкого совсем о другом: - Скажите, вот у вас семья сейчас в
буржуазной Латвии... Может, вы желаете подобру-поздорову выехать от нас за границу? Мы
вас держать не станем - выпустим...
- Нет, нет, нет, - горячо заговорил Сергей Яковлевич. - Что угодно, только не
изгоняйте. Пусть плохо, пусть так, но только чтобы здесь... Ведь я понимаю: туда -
выпустите, обратно вы меня уже никогда не впустите. А я слишком русский человек...
- Изгонять вас, - ответил Менжинский, - мы вас тоже не собираемся. Живите в стране
Советов, но только делайте что-либо. Трудитесь! Вы же умеете работать, мы это знаем... Знаем,
как в 1904 году вы пропустили через Уренск наплыв партий переселенцев. Нам известно, как
ретиво трудились вы на благо монархии при Государственной Канцелярии императора...
Случайно перехватив взгляд Мышецкого, устремленный на словари, Менжинский вдруг с
нежностью сказал:
- Да, это я для души. Взялся вот за двенадцатый, самый сложный - китайский. Впереди
еще два - персидский и турецкий... Хорошая гимнастика для души... А вы?
- Три языка. Главные. Чуть-чуть - итальянский.
- Вот и ступайте по этой части.
- Кто же меня, "бывшего", возьмет?
- Еще как возьмут! - сказал Менжинский. - Я напишу...
И написал - кратко, на бланке:
"Управлению НАРКОМПРОСА - Предлагаю трудоустроить гражданина С. Я.
Мышецкого (беспартийный), лично мне знакомого. За лояльность его по отношению к
Советской власти я ручаюсь..."
- Теперь, - засмеялся Менжинский, - вы не подведите поручителя.
- Только вы не подведите, - ответил Мышецкий. - Я сейчас выйду от вас, а через
месяц меня снова притянут к Иисусу...
- Сергей Яковлевич, - строго сказал Менжинский, - верьте мне: больше вас никто и
никогда не тронет...
Слова Менжинского оказались пророческими.
Несколько лет проработал в сельских школах колхозной провинции, после чего подался в
Санкт-Петербург, в Питер, в Петроград, ныне носивший имя человека, "который (как говорили
люди бывшего света) и устроил всю эту заваруху!"
На улице Восстания (бывшей Знаменской), если идти от проспекта 25 октября (бывшего
Невского), стоял по левой стороне большой дом (бывший Павловский институт). В тридцатых
годах, как и сейчас, там размещалась школа, и в ней-то Сергей Яковлевич стал учительствовать
по мере способностей.
Школа эта считалась чем-то вроде опытного участка. К ученикам было отношение, как к
подопытным кроликам. Экспериментировали вовсю! В период появления Мышецкого широко
проводился в жизнь "Дальтон-план", внедряемый левацкими идиотами. Суть этой методы
сводилась к следующему: избирали из класса одного балбеса, одаренность которого выявлялась
скоростью, с какой он решал шарады и головоломки. Например, продернуть ключик через
веревочку! После чего выставлялись из классов парты, все ученики гоняли лодыря на дворе, а
один избранный "гений" должен был отвечать уроки за весь класс. Мало того, педагог
становился сам экзаменующимся, отвечая на вопросы одаренных олухов.
Всю эту галиматью проводили в жизнь педагоги, старые девы или, наоборот, слишком
молодые люди, кричавшие, что Пушкин нам давно не нужен, если уже есть Юрий Лебединский
с его романом "Неделя"! Ученикам же "Дальтон-план" очень нравился, ибо детство есть
детство, и всегда приятнее гонять лапту на дворе, нежели сидеть в классе и не вертеться. Но
каково было учителям?..
Мышецкий был не одинок в своем возмущении. Такие отличные педагоги, как
преподаватель литературы Александр Иванович и географичка Елизавета Ивановна
Бронзова, всеми силами, идя на риск, противостояли этому крайнему опыту зарвавшихся
педологов. С каким умилением вспоминал Сергей Яковлевич сельскую школу, где колхозные
детишки, славные и умные, выслушивали стихи Пушкина и Некрасова, бойко решали в
самодельных тетрадках задачки.
А вместо этого здесь, в бывшей столице, где каждый камень пропитан высокой поэзией,
собирались галдящие ученики, устраивали суд над Евгением Онегиным, называли Пушкина
"отрыжкой буржуазии", несли ахинею, которая непонятно каким образом могла уместиться в
детских головах. Если же Мышецкий начинал отстаивать свое право быть педагогом -
учить! - ему устраивали обструкцию... Конфликт зашел слишком далеко, и самое обидное,
что из числа старых гимназических педагогов, из числа тех, что дрожали за свою шкуру,
нашлись некоторые, которые "сверхреволюционно" отстаивали именно дикий "Дальтон-план".
- Вы, как педагог, - внушали ему, - должны доверить себя одаренности детей!
- Одаренности или одуренности, мадам?
- А вы предлагаете вернуться к буржуазному методу преподавания? - спрашивали его
педологи, явно провоцируя.
- Послушайте, - возмущался Мышецкий, - а кто вам сказал, что учить детей
последовательно, без бахвальства и разумно, есть буржуазный метод?
- Зато "Дальтон-план" развивает инициативу детей!
- Даже слишком развивает, - не уступал Сергей Яковлевич. - Педагогу остается
ничего не делать. Я не верю в левацкие методы обучения, существует классика в педагогике,
как и в искусстве! Мы к ней обязаны вернуться...
Приехало важное начальство, чтобы рассудить, кто прав, кто виноват. Некий товарищ
Лучезарный... Мышецкий ахнул, когда увидел в лице инспектора Лучезарного уренского
господина Бобра. Бобр постарел, но с каким апломбом говорил, как мастито держался!
Портфель у него был, словно сундук, носил Бобр ныне скромную партийную "сталинку" и
парусиновые баретки на резиновой подошве.
На педсовете, на котором обязательно должны были присутствовать и ученики (вот
ужас-то!), Бобр учинил разгром Мышецкому:
- Мы знаем вашу реакционную сущность, - намекнул он педсовету, - мы видим, чем
вы дышите... В такие великие времена, когда весь наш народ, под руководством великого
товарища Сталина, идет прямо в пожар мировой революции, находятся еще некоторые
попутчики, вроде гражданина Мышецкого... А нам бы интересно знать, что делал гражданин
Мышецкий до восемнадцатого года?
- Пусть он ответит нам, - сразу оживились ученики.
- Я, учитель, не стану отвечать ученикам, - вспыхнул Мышецкий.
Улучив момент, он перехватил в коридоре Бобра-Лучезарного:
- Не стыдно вам, сударь? - сказал Бобру. - О великих временах не вам бы судить. И не
вам, только не вам, кричать...
Бобр побагровел, баретки его скрипели:
- Вот оно, вот оно, - ответил. - Вижу лицо двурушника и несознательного попутчика.
Извините, князь Мышецкий, но я вынужден пойти, куда следует, и доложить о ваших
настроениях...
- Эх, вы! - покачал головой Мышецкий. - Неужели в гимназии вас ничему не
научили? Первый урок в первом классе в Твери - я отлично помню его заветы: не фискаль -
вот главное!
- Однако...
- Что "однако"? - Мышецкий был уже калач тертый, шинель поносил изрядно. -
Попробуй, - сказал он Бобру, - попробуй, и я скажу, как ты хоругви таскал по Уренску...
Все! Прощай, школа, прощай, дикий "Дальтон-план". Зато как был рад Сергей Яковлевич,
когда вскоре всех педологов разогнал товарищ Киров, и образцово-показательная школа на
улице Восстания стала вдруг "трудновоспитуемой". И всех оставили на второй год, чтобы
переучивались. Снова вернулись к классике: учитель учит - ученики учатся.
- Чем велик Пушкин? - спрашивали, и попробуй не согласиться: двойку тебе - раз, и
все в порядке.
Прошлое уже запорошило в памяти - прошлое отодвинулось.
Осталось насущное, ежедневное. Жить было трудно, денег мало, продукты по карточкам.
Сергей Яковлевич вина не пил, жил скромно. На шее у него, перекрученный в веревочку,
болтался жиденький галстучек. В руке - портфельчик из пожарного брезента. Чувствовал он
себя хорошо. Даже очень хорошо для его лет. Он окреп, говорил тихо, всегда был вежлив со
всеми. Иногда же прошлое хватало его за ноги, тянуло за собой. Так, не однажды, встречаясь на
улице с "бывшими", он получал приглашения, сказанные шепотом:
- Умерла княгиня Барятинская, завтра у Николы отпевание... приходите, будут только
свои.
Иногда приходил. Лежала в гробу, укрытая флером, княгиня Барятинская, которую
Мышецкий помнил еще молодой львицей, а возле гроба бабушки стоял ее внук Алеша
Барятинский - комсомолец и курсант Артиллерийского училища.
Жизнь брала свое - печали прошлого опадали с души, почти неслышно, как осенние
листья. Дереву даже не больно: всему есть срок очищения. Одному был рад Сергей Яковлевич,
что мудро поступил в 1918 - не бросился бежать по льду Финского залива в Терийокки, а
потом и дальше, в Париж или в Буэнос-Айрес. А иные бежали и дальше: сейчас горестные
письма из Кейптауна или Алжира - березка, русская березка да печаль родимых полей мучили
их в бесплодных скитаниях. Как-то Мышецкий получил через почту письмо, и был поражен:
"Осенив Себя Крестным знамением, объявляю сим всему Народу Русскому... Российские
законы о Престолонаследии не допускают, чтобы Императорский Престол оставался
праздным... А посему Я, Старший в Роде Царском, Единственный Законный Правопреемник...
Сына же Моего, Князя Владимира Кирилловича, провозглашаю Наследником..."
И подписано: "Царь КИРИЛЛ I".
Сергей Яковлевич был возмущен: почему ему не доверяют? Воображение его сплело
целую хитроумную паутину. Ивонна Бурже путалась с Владимировичами, как раз с этим
Кириллом, ОГПУ знает о шашнях князя с Ивонной, отсюда и вывод.
Захватив "манифест", он отправился на площадь перед Зимним дворцом, просил
следователя принять его безотлагательно.
- Как вам не стыдно! - сказал Мышецкий. - К чему эта неумная провокация? Если вы
мне верите - так и верьте. А за "манифест" мне доставалось еще при его величестве. Я им
отныне не верю!
Следователь показал ему целую пачку таких "манифестов":
- Вот! Не вы первый... И не мы вас провоцируем, а действительно сам "царь" Кирилл
пишет вам из Парижа, чтобы вы знали - царь уже имеется... Что вас смутило, гражданин?
- Но откуда Кириллу знать, что я проживаю по Софийской улице, дом 2, когда Кирилл
никогда и не был на этой улице?
Следователь листанул старый справочник "ВЕСЬ ПЕТЕРБУРГ":
- Вот и вы, Сергей Яковлевич, церемониймейстер и помощник статс-секретаря,
Фурштадтская, 14, со второго подъезда... Так и подбирают из тех, кто был на виду в прежнее
время. Ну, нашли и Софийку, это нетрудно - через справочный стол.
- Вы, пожалуйста, сделайте так, - сказал Сергей Яковлевич, успокоенный, - чтобы
царь Кирилл более не писал мне. Я и в старые добрые времена не считал его за джентльмена, а
теперь... Право, пусть он больше не пишет!
Софийская улица - всего лишь проулок, что углом выходит с Международного (бывшего
Забалканского) проспекта на Обводной канал, а вдоль всего проулка тянется большой
коммунальный дом, в нем-то и проживал отныне Сергей Яковлевич в квартире из трех комнат,
занимая одну из них по праву социального распределения.
Вошел как-то сосед, рабфаковец Коля, и сказал:
- К тебе, Сергей Яковлевич, старушка какая-то... Выйди.
На пороге уже стояла старуха, чем-то отдаленно похожая на него самого, на бывшего
князя Мышецкого. Грязные обрывки фуфайки покрывали ее согбенную фигуру, а седые патлы
волос свисали из-под ситцевого платочка.
- Д о д о ? - заплакал Сергей Яковлевич. Додо швырнула на кровать нищенскую
котомку:
- Я, милый, я... Сережа, была я там, куда и ворон костей не заносит. Прошу тебя...
- О чем, Додо?
И сестра поклонилась ему со страшной улыбкой:
- Не изгони! - сказала. - Более идти некуда...
Жизнь пошатнулась, Додо пропадала на барохолке, что-то маклача, что-то организуя,
что-то секретничая от брата. Но результат спекулятивных напряжений был один и тот же - все
пропивалось.
Додо - тоже было то старое, что хватало его за ноги, увлекая назад... "А что делать?
Ведь и правда: не изгонишь..."
После конфликта с Бобром, Сергей Яковлевич на некоторое время вернулся к пиле и
топору, памятным еще по отсидке в "Крестах", пилил и колол дрова по дворам Ленинграда.
Заработок был вполне приличный. Потом он устроился на "Ленфильм"... Кем? - Он и сам
точно не мог сказать, кем являлся, но все относились к нему с уважением. Например, снимается
какой-либо фильм из прошлого...
Сергей Яковлевич иногда вмешивался, говоря:
- В сценарии, товарищи, сказано: дом среднего дворянского достатка... Так? Но вот у
вас на стене висит портрет дедушки героини фильма. Так? Какой же это орден? Андрея
Первозванного - такие ордена давали право на третий класс по Табели о рангах.
Следовательно, дом уже не может быть среднего достатка... Значит, или дом высшего достатка,
или убрать этот портрет!
Или так:
- Что это у вас, товарищи? - говорил Мышецкий. - Дама высшего света сидит в
первом ряду театра! Ну, разве же станет дама высшего света сидеть в первом ряду? Никогда...
Это же - неприлично, это низкий пошиб. Первый ряд занимают всегда биржевики, купцы и
вообще все те люди, вкус которых сомнителен...
Отношения с коллективом у Мышецкого были хорошие. Работа ему нравилась, никто не
колол ему глаза словечками "бывший" или "попутчик". Да и сами слова эти уже выветрились
- появилось новое грозное сочетание: "враг народа". От хорошей жизни Сергей Яковлевич
даже завел маленький роман. Не с актрисой, конечно, а с осветительшей. Рубенсовские формы
бой-бабы, которая с грохотом биндюжно двигала прожектора, приводили князя в умиление. Но
роман был чисто платонический - без черемухи и соловьев, под слепящим светом
кинопрожекторов... Советская кинематография делала тогда успехи небывалые, покоряя мир
своими боевыми глубокими фильмами, и Мышецкому было приятно ощущать отблеск этих
побед на своем скромном челе "консультанта"... Ладно, каждому свое воздастся!
В последний день пятидневки (тогда не было еще недельного счета времени) Сергей
Яковлевич гладился, чистился, брился тщательно и выглядел вполне приличным
"совслужащим". Свободные дни он посвящал визитам вежливости.
В доме Сабанеевых его принимали, как своего, и милая состарившаяся Лиза, любовь его
юности, поила его крепким чаем с лимоном. Уклад семейной жизни четы Сабанеевых был
прочен, чист, без изъянов. Сергею Яковлевичу было приятно бывать в этом доме со старинной
мебелью, с портретами предков, пожухших от времени, где чай сервировался на посуде с
инициалами прадедов и прабабушек. Сам же глава дома, вице-адмирал Сабанеев, был вполне
доволен судьбой и тем, что в 1918 году связал свою жизнь с советским флотом.
Он уже командовал не дивизионом, а бригадой эскадренных миноносцев, хвалил устои
комсомольской дисциплины на флоте, тягу молодежи к технике и знаниям. Сабанеев еще в
конце двадцатых годов вступил в партию большевиков, и Мышецкий понимал: этот поступок
не имел никакого нажима и не знал секрета потаенных пружин самоохранения - вице-адмирал
был человеком честных прямых взглядов, он делал то, что хотелось делать от чистого сердца.
Но однажды летом Сабанеев вернулся из Кронштадта чем-то сильно озабоченный, и
Елизавета Васильевна кинулась к нему с испугом:
- Асафий! Случилось нехорошее... да?
Сабанеев рассказал, что была чистка в партии, и его исключили. "За что?" - В ответ
моряк хмуро поведал:
- Меня отнесли к разряду "пассивных". Да, я не пою дифирамбов на собраниях, что
Сталин велик и гениален, как всевышний. Но я не пел хвалу и его величеству при старом
режиме. Я - моряк, мое дело - миноносцы. Чтобы корабли были всегда готовы к войне. Вот
моя задача, как адмирала, и - как большевика, если угодно...
- Что же вы намерены делать? - спросил Мышецкий. - Уйдете?
- Ни-ко-гда! Флот есть флот, и его назначение мне хорошо известно: война на море. К
этому готовлюсь сам, готовлю и своих ребят на эсминцах... Пусть так: пассивный на
собраниях, я буду активным в деле подготовки своей бригады к боям... Если, конечно, -
добавил угрюмо, - бригаду у меня не отнимут!
Но иногда Мышецкий покупал букетик ромашек или флакончик одеколону - шел на
Рузовскую улицу, где жила Сана, друг его уренской эпопеи. Сана была вторично замужем за
пожарным (у нее издавна была какая-то окаянная страсть к пожарным), вместе с нею рос ее сын
Володя Бакшеев, славный малый, работник райкома комсомола и заочник ленинградского
университета.
В этом доме жизнь носила иной уклад - более приниженный к земной плоскости. Сана
пекла пышные пироги с треской, супруг ее, Иван Васильевич, ловко вышибал тылом ладони
пробку из пол-литровки. И приходили гости: соседи по квартире или сподвижники по
героическим тушениям пожаров. Заводили патефон (тогда патефоны входили в моду) и до
беспамятства слушали, как "расцветали яблони и груши" или Леонида Утесова "Раскинулось
море широко..."
Вместе с пожарными, раскрасневшись от рюмок, подпевал и Сергей Яковлевич -
душевно и надтреснуто:
...и волны бушуют вдали.
Товарищ, плывем мы далеко...
Потом он уходил в комнату к Володе, а добрейший Иван Васильевич, муж Саны, шепотом
говорил своим приятелям про него:
- Голова! В губернаторах был... С самим царем вот как мы сейчас - запросто. Теперь
кином вертит...
Володя, Санин сын, нравился Мышецкому - было в нем что-то добротное, он создавал
свою жизнь руками: кирпичик к кирпичику. И росли знания - рос человек. Мышецкий
помогал ему во французском языке, "натаскивая" Володю в разговорах, которые вел радостно.
Но однажды Володя попросил его:
- Сергей Яковлевич, вы уж никому не говорите, пожалуйста, что моя мама держала в
Уренске молочную торговлю. Я везде пишусь в анкетах, как сын прислуги...
Поздно вечером шел из гостей к себе на Софийку бывший князь Мышецкий, ныне
совслужащий. И к этим маленьким людям Сталин уже подобрал определяющее их слово:
винтики! - слово, впрочем, весьма унизительное для человека. Следует отдать справедливость
этим "винтикам" - в тридцатые годы они вращались очень быстро: СССР с утра до ночи стоял
на лесах.
Не признать успехов Советской власти не могли даже бывшие кадеты, вроде Милюкова,
даже сын адмирала Колчака выступал в эмиграции за СССР, невольно восхищаясь подвигами
советского народа. В белой эмиграции, особенно среди молодежи, громко говорили о
возвращении на родину, упрекая родителей:
Зачем меня, девочкой глупой,
От страшной, родимой земли,
От голода, тюрем и трупов
В двадцатом году увезли?..
Это явление было добрым знаком всего того положительного, что делалось в нашей
стране тогда - под водительством Сталина.
Трудно забыть этот день - первое декабря 1934 года: в этот дань, в коридоре Смольного,
неким Николаевым, членом ВКП(б), выстрелом из револьвера был умерщвлен человек,
которого любили и знали все ленинградцы, вся страна... Киров! Просто - Мироныч...
Я был еще мальчиком, но до сих пор вижу, как будто сегодня, балкон наш в доме № 70 по
Международному проспекту, я стою возле окна, а вдоль проспекта, обжигаемые лютым
морозом, двигаются к Смольному рабочие "Скорохода" и "Электросилы". Не знал я лишь
тогда, что где-то в толпе взволнованных людей, стоявших на панелях, мерзнет и мой герой -
Сергей Яковлевич Мышецкий; он тоже был взволнован, заражен общей тревогой народа, а
факелы двигались вдоль темного проспекта, уплывая вдаль Международного от самого
Пулково, и было что-то жуткое и пророческое в этом колыхании дымного пламени...
Потом до утра сидел Мышецкий на кухне со своим соседом Колей, жгли они папиросы и
спички, говорили. Тихо и приглушенно. Говорили о "врагах народа". Коля обрисовывал перед
Мышецким страшную картину вредительства: масло есть нельзя - в нем толченое стекло,
ездить на поезде опасно - враги народа разбирают рельсы. Всюду враги - всюду, всюду! В
каждом человеке надо докопаться до его сущности, и тогда увидишь, что он совсем не то, за
кого себя выдает. Все притворяются преданными, а на самом деле...
- Сажать их надо! - сказал Коля под утро. - Пусть останутся только преданные... А
про тебя, Сергей Яковлевич, думаю часто: хороший ты мужик, но черт тебя разберет, кто ты
такой?
- Коля, - попросил Мышецкий, - не надо... Не надо так. Зачем ожесточать свое
сердце? В мире и без того много горя. Посмотри, как ты живешь, Коля?
- А как живу?.. Мы самые счастливые люди на свете!
- Верно. Жена и ты спите в одном углу, на голове у вас лежит счастливая теща, а дети -
под кроватью. Надо Россию строить. Строить надо, а не болтать! Вот и Ленин, я ведь знал его
за блестящего статистика, он тоже говорил - стройте. А ты... сажать?
- Ты, Сергей Яковлевич, ни хрена в политике не смыслишь!
- Это верно. Я знаю очень мало. Вы, молодые, забьете меня цитатами. Но вот я читал
"Завещание" Владимира Ильича, где сказано...
- Это какое же завещание? - спросил Коля. - Уж не контра ли?
- Нет, не контра. Ленин дал характеристику Сталину, чтобы до руководящей работы в
партии его не допускать. Ибо он своеволен, капризен, подозрителен и любит загребать себе
необъятную власть И сейчас он - диктатор, только себя любит, себя слушает...
Коля сразу соскочил с плиты, погасил окурок:
- Вот что, Яковлевич, пора спать... И давай так условимся: между нами никакого
разговора не было. И ты мне про это завещание никогда не говорил. Знать ничего не знаю.
- Ну, ладно, - согласился Мышецкий. - Я, действительно, ничего не говорил. Мы ведь
только соседи...
Ленин указывал в своем историческом "Завещании", что нетерпимость Сталина, его
невежливость, зазнайство - все это "не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить
решающее значение". Кажется, пророчество великого Ленина уже начинало сбываться: сумма
мелочей, составляющих характер Сталина, уже оказывал на общество свое решающее значение.
Я помню от тех времен плакаты, расклеенные по городу: стоит бодрый Ежов и в ежовых
рукавицах давит какого-то хилого интеллигента в очках и старомодных ботинках. Судя по
морде Ежова, ему это занятие очень приятно, но бедному интеллигенту пришел капут.
Бдительность "рыцаря революции" Феликса Дзержинского обернулась вдруг "ежовыми
рукавицами", которые давили правых и виноватых. Из машины государства выскакивали
каждую ночь "винтики", западая в щели застенков, и те "винтики", которые бывали порой
маховыми колесами, - без них машина двигалась с трудом, едва поскрипывая. Но Сталин
голословно объявил:
- Незаменимых людей нет! - И, поверив, ему долго аплодировали.
В эти годы люди научились не ходить друг к другу в гости, озирались и переглядывались:
кто тут враг? Кого возьмут в эту ночь?
Однажды Мышецкого вызвали в отдел кадров. Пошел.
И уж Отечества призванье
Гремит нам: "Шествуйте, сыны!"
За столом сидели, помимо начальника, еще двое. Весьма подозрительных типа. Которые
доверили разговор начальнику, а себе оставили только премудрое исподлобья-глядение. Волки,
а не люди!
Вот и первый вопрос - весьма знаменательный:
- Гражданин Мышецкий, расскажите нам, как вам удалось пробраться на работу в
киностудию и заявить себя хорошим работником?
- Я подал заявление, - ответил Мышецкий, - приложил фотокарточку, заполнил
анкету... меня приняли!
Двое усмехнулись: мол, вот дитятко, идиота корчит.
- Не об этом мы вас спрашиваем, - продолжал начальник отдела кадров. - Вы нам
скажите, как вам удалось скрыть от народа свое княжеское происхождение и то, что вы верой и
правдой служили кровавому режиму Николая II - режиму жандармов и сыщиков!
- А я разве что-либо скрывал?
Раздался дружный смех, покачивание головами с упреком: мол, что же ты, гражданин, за
дураков нас считаешь? Сергей Яковлевич тут вспомнил Менжинского: чекист-ленинец говорил
с ним, не унижая его достоинства, хотя и не снисходя, оставаясь на высоте своего карающего
положения. А эти...
- Я все указал в анкете, ничего не скрывая! - повторил он.
Вот анкету-то они, оказывается, и не смотрели. Погорячились! А когда прочитали, то там
все было: и чин и титул. Это озадачило допытчиков, велели выйти, подождать в коридоре,
снова позвали:
- Подавайте заявление... по собственному желанию.
- Можете взять от меня подобное заявление... Я уволен, как говорилось в старину, по
"третьему пункту"!
Потом он узнал, что начальника отдела кадров, не в меру ретивого товарища, взяли на
следующий день.
- Бог шельму метит, - сказал Мышецкий. - Вот пусть он теперь хлебает шилом
патоку.
Бухгалтером никуда не брали, об учительстве и думать не приходилось. Теперь анкеты
читали внимательно. А скрывать свое прошлое Мышецкий не считал нужным. Каждый человек
имеет свою судьбу - каждому свое. Не виноват он, что родился не в бараке...
И тогда снова приобрел он себе
...Закладка в соц.сетях
