Жанр: Электронное издание
Jrecy
... ему кулаком. Отец Иван, к великому ужасу присутствовавших, тоже
погрозил ему кулаком.
— Владычествуя, — в кротости суди! — огрызнулся он, ехидно подмигнув.
— Зубы вышибу! — прошипел Варнава.
— Молчи!.. Прелюбодей!.. Помни: цари римские допустише невозбранно
мужу, аще застанет жену свою прелюбодействующу, убити обое: и прелюбодея и
прелюбодейцу... Берегись, Варнашка!.. Стерегут тебя!
Хотя и пьян был поп Иван, а сказал это старцу Варнаве тихо, на ухо,
так что никто слов его не слышал.
— Настал час! — загремел Феодорит. — Немцы сокрушены!.. Восхотели они
проглотить русского человека, ан подавились. Напомню слова его
высокопреосвященства архиепископа новгородского Амвросия: «Был ли кто из
русских искусный, например, инженер, художник, архитект, или солдат
старый, а наипаче, если он был ученик Петра Великого, — они, немцы, тысячу
способов придумывали, как бы его уловить, к делу какому-нибудь привязать,
под интерес подвесть, и таким образом или голову ему отсечь, или послать в
такое место, где надобно неизбежно и самому умереть от глада за то одно,
что он инженер, что архитект, что ученик Петра Великого... Всех людей
добрых, простосердечных, государству добродетельных и отечеству весьма
нужных и потребных, под разными протекстами губили, разоряли и вовсе
искореняли. Равных же себе — немцев — весьма любили, в ранги великие
производили, вотчинами крепостными и многими тысячами денег жаловали и
награждали»... Так сказал архипастырь Амвросий. Ныне сего не будет.
Православная царица прекратила власть иноземцев. Прекратил в Нижнем
Новгороде и его сиятельство князь Друцкой немецкую знать, заточив в
Ивановскую башню заводчика и купца Штейна и отобрав его заводы; и других
немцев он взял и держит в тюрьме на Полях. Татары, чуваши, черемисы и
мордва, поелику к ним обратилась церковь и власть, будем надеяться,
откроют сердца свои для христианского вероучения, не доведут епархию до
раздоров и не воспоследуют коварству немца Штейна и упрямству еврея
Гринберга, не желающего креститься... А посему я и задаю вопрос
находящемуся среди нас мордовскому жрецу Сустату Пиюкову: может ли власть
и церковь надеяться на благоприятный исход и не придется ли власти
предержащей поступать с язычниками руками?
Сустат Пиюков, тяжело дыша, расстегнул ворот у рубахи и громко, грубо
сказал:
— Не надейтесь!
После надменного словотечения Феодорита голос Сустата прозвучал так,
будто бы откуда-то сверху свалилось бревно.
Отец Иван и тот посмотрел на него со страхом и удивлением, хотя и был
в «знатном хмелю». Хотел крикнуть: «В кандалы!», да отрыжка помешала.
Пиюкова стал выручать Федор Догада.
— Трудность великая, — сказал он, — привести язычника к православию
проистекает из того, что проповедники во многих деревнях великие неправды
учиняют, на цепь в церковные подвалы сажают, и бьют их там, и пытают
своевольно...
Отец Иван вспомнил о кандалах, подаренных ему Филиппом Рыхловским, и
крикнул:
— Каков грех, такова и расправа!
Федор Догада уставился на него, продолжая:
— На отца Ивана жаловаться нет надобности, он не бьет и не насилует,
а есть другие, которые...
Феодорит стал громко кашлять, словно пытаясь заглушить Догаду. На его
казначея напал еще более сильный кашель, а Филипп Рыхловский как бы
невзначай задел кувшин с пивом, который с грохотом полетел на пол...
Варнава забубнил себе что-то под нос, а потом засуетился на полу, подбирая
черепки... В этом шуме дальнейших слов Догады никто не расслышал.
Филипп Павлович вскочил и незаметно ускользнул в комнату к Моте,
запел, обнимая ее:
Ах, когда б я прежде знал,
Что любовь родит беды!
Ах, зачем вы обманули,
Полуночные звезды...
Мотя слушала, и в глазах ее сияла насмешка. Филипп целовал ее руки и
ползал перед ней на коленях. На лице Моти было такое выражение, будто ей
нравится, как ее барин унижается перед ней, холопкой. Ей действительно
было приятно, что она в эту минуту сильнее его, что она заставила слезы
лить своего хозяина. И другие дворовые девушки — подруги ее —
рассказывали, что и им приятно мучить Филиппа. Пускай завтра, послезавтра
он снова наказывает их розгами, но когда он унижается, это облегчает боль
розог и обиды, и хочется в этот момент, чтобы он от любви совсем «сдох».
Туда ему и дорога! Мотя, глядя в эту ночь на его слезы, готова была
растоптать его, оплевать и выбросить вон, за дверь, на снег: «Пускай
замерзнет, поганая харя».
Слюнявя ей руки, Филипп шепотом упрашивал:
— Пойди спляши!.. Пойди спляши!
В дверь постучали. В комнату вошел Феодорит. Глаза его сердитые,
брови нахмурены, сам весь взлохмаченный.
— Презри рабыню! — громко сказал он. — Вернись к столу мудрости и
спасения...
Рыхловский побежал, сгорбившись, за Феодоритом; в темном коридоре
архимандрит сцапал в объятия Филиппа и сказал торжествующе: «Подался! Иди
помогай!» И щелкнул языком. Когда вошли в горницу, Варнава, юля и
подсмаркиваясь, усердно рассказывал Сустату Пиюкову и Федору Догаде
следующую историю:
— Значит, работали, эт-та, русский с мордвином вместе на Волге да
вместе оттуда и домой пошли. Вот они шли путем-дорогою да оба и приустали.
Мордвин тут же выдумал штуку. «Давай, мол, русский, попеременно друг друга
нести на спине. Поколе я тебя буду нести, ты песню пой, а как ты споешь, я
на тебя сяду — ты меня неси до тех пор, пока я песню спою». Русский
говорит: «Ладно, мордвинушка, я на это согласен. Давай жребий метнем, кому
кого наперед нести». Метнули жребий. Наперед довелось русскому нести
мордвина. Мордвин сел русскому на спину; сидит да песню поет, а русский
слушает да везет. Вот мордвин спел песню; русский сел на мордвина, да и
запел бесконечную песенку: «Ти-ли-ли, ти-ли-ли...» Сидит поет, а мордвин
слушает да везет. Верст десять он провез русского да и спрашивает: «Что,
русский, вся ли твоя песня?» — «Нет, мордвинушка, не вся еще!» Мордвин
вез-вез, из сил выбился; упал, а у русского песня все еще не кончена...
Варнава захихикал. Заржали и Феодорит со своим казначеем. Филипп
сделал веселую гримасу, он думал о Моте и мысленно ругал Феодорита,
который помешал ему: «На тебе бы, окаянном, верхом проехаться!» Федор
Догада смеялся сдержанно. Пиюков мрачно глядел в пустой кубок.
Варнава продолжал:
— Мордвин и говорит: «Ну, русский, хоть вся, хоть не вся твоя песня,
а мне нужно бы отдохнуть. Твои «ти-ли-ли-ли» меня с ног свалили». Мордвин
так и остался на месте, а русский дальше пошел, напевая песенки, какие ему
угодно... Понял?
Варнава вытаращил полупьяные глаза на Сустата Пиюкова:
— Где же вам бороться с русскими? Мы всегда вас перехитрим... Понял?
Отец Феодорит также подал свой голос:
— И силы у вас такой нет, как у нас... Вы — народ покоренный...
Теперь уж и Филипп счел нужным присоединиться к разговору:
— Что лучше: на чужом горбу сидеть и ти-ли-ли-ли петь, либо всегда
под плеткою ходить? Возьми вон Федора Догаду. Плохо ли он живет? Богат.
Пользуется уважением у властей, а у крещеной мордвы почитается едва ли не
святым.
— Истинно!.. — скромно опустил глаза Догада.
— А ты что скажешь, Сустат Пиюков?
— Скажу, что живу небогато, народ любит меня и если узнает... Не
выдавайте меня, не губите.
— Да молчит всякая плоть человека и уста наши сию тайну сохранят до
последнего часа, — провозгласил Феодорит, перекрестившись. Перекрестились
и все остальные, кроме Сустата.
После этого Варнава ушел с Сустатом в соседнюю горницу за листочками
о разбойнике Давиде, а Филипп опять побежал к Моте. Сердце его горело;
мучила жажда ближе быть к Моте, чем раньше. Она стала скрытна, задумчива.
Не убежала бы?! От этой мысли сделалось страшно. В опочивальне Филипп
застал Мотю перед зеркалом. Да, она стала совсем не та, что была, когда ее
он взял к себе в дворовые девушки. Того смирения уже нет. Особенно
последние дни.
Не успел он снова стать перед ней на колени и сказать несколько
нежных слов, как в дверь постучали. Опять Феодорит! С негодующим видом он
отозвал Филиппа от Моти и увел в коридор: сообщил на ухо, что ему удалось
выпытать у Сустата Пиюкова о готовящемся в скором времени в Терюшах бунте,
Сустат назвал имя Несмеянки и нескольких русских мужиков, указал место,
где хоронятся разбойники...
Феодорит захлебывался от радости и потирал руки:
— Теперь, друг мой, епископ наградит нас... Воспоследует его и
высочайшая благодарность... Пиюкову приготовь сто рублей, Оранский
монастырь оную сумму тебе возвратит... Человека надлежит одарить. Нужный.
Епископ разрешил.
Филипп беспрекословно выдал Феодориту деньги, а сам побежал к Моте. У
Феодорита раздувались ноздри. Он тихо последовал за Рыхловским и стал
обшаривать дверь — нет ли какой щели, чтобы посмотреть. Не нашел и с
грустью вернулся обратно к гостям, кусая губы.
Мотя сказала Филиппу:
— Нехороший ты человек...
— Чем же я плох для тебя?..
— Чего ради ты назвал попов к себе?..
— Хочу жениться на тебе... по-христиански. Советуюсь.
— Не обмануть вам меня! Знаю все. А чего ради Сустат Пиюков?
— Не надо мне никого... Хочешь разгоню всех?
— Зря я тебя не отравила! — зло, с насмешкой, ответила Мотя,
оттолкнув его прочь. — Скажи мне спасибо! Но все равно ты умрешь.
Филипп вытаращил на нее полубезумные глаза и вдруг, уткнувшись ей в
ноги, зарыдал: «Мо-тю-шка!»
За дверью раздались голоса, звавшие Рыхловского. Он вскочил,
прислушался. Забарабанили в дверь. Вытер слезы.
— Девок! Девок! — исступленно вопил Феодорит.
Филипп Павлович притворился веселым. Открыл дверь. Ворвались Феодорит
и Варнава.
— Веди девок... Нехай спляшут!.. — И кивнули в сторону Моти. — Веди и
ее. Мать пресвятая! Гуляем сегодня!
Рыхловский сбегал к Феоктисте, а через несколько минут десять
дворовых девушек, прячась одна за другую и стыдливо закрывая лицо, вышли к
гостям.
— Мотя! — крикнул Рыхловский. — Ну!
К его великому удивлению, Мотя с большой охотой, веселая, вышла на
его зов. Быстрым взглядом оглядела всех.
— Начинайте! — торжествующе, любуясь на своих дворовых девушек,
кивнул головой Рыхловский.
Они запели робко, стараясь не смотреть на гостей, потому что песня
была площадная, сквернословная. Песню эту Рыхловский перенял у соседнего
помещика и обучил ей своих девушек.
Глаза у Феодорита, у казначея Сергия, у Варнавы разгорелись. Монахи
похотливо рассматривали голые плечи и руки девушек, одетых в одинаковые
сарафаны, и притом без рубашек.
Когда кончилась эта песня, Рыхловский крикнул, чтобы пели плясовую.
Мотя вышла вперед. Как только девушки запели, она пустилась в пляс.
За ее движениями трудно было уследить, так они были быстры и легки. Сам
Филипп Павлович, красный, возбужденный, вскочил на скамью и давай
прихлопывать в ладоши. Монахи тоже прихлопывали в ладоши. Мотя, казалось,
обезумела... Она бедово играла глазами, проходя мимо Феодорита, как бы
невзначай наклонялась к нему, то заламывала в истоме руки за шею, то
наклонялась, как бы подметая снег, то простирала в бурном порыве вперед
руки, как бы желая обнять.
Наконец монахи не выдержали и тоже вскочили со своих мест и начали
кружиться. Поднялся шум, смех, визг девушек.
Вдруг дверь распахнулась, и на пороге в большой косматой шапке, какие
носят в татарских горах за Доном, появился незнакомый человек. В руке
громадный пистолет. И, несмотря на то что шея его была высоко окутана
шарфом, так что лицо было почти закрыто, Филипп Павлович усмотрел знакомые
черты, а когда зазвучал мягкий, насмешливый голос незнакомца, то у
Рыхловского ноги подкосились и язык отнялся от страха. «Цыган Сыч? Да, да,
да! Он!»
Наведя пистолет на собравшихся, Сыч с улыбкой сказал:
— Хлеб да соль! К самому веселью подоспел! — А затем обратился к
Рыхловскому: — Вот, Филипп Павлыч, заставил ты меня, однако, пожаловать к
тебе в гости! Много же лет мы не виделись с тобой, а поговорить не о чем.
И что такое — объясни?!
Сустат Пиюков незаметно спрятался под стол. Федор Догада повернулся
спиной к Сычу. Поп Иван с испуга стал креститься.
— Не думаешь ли ты, будто мы забыли тебя? Нет, не забыли. — Сыч
надвигался на Филиппа. — Нет, не забыли.
Рыхловский затрепетал, попятился к двери, но только что он хотел
шмыгнуть в нее, как прогремел выстрел, и он со стоном повалился на пол.
Поднялась суматоха, визг, крики. Девушки одна за другой бросились вон из
горницы. Старец Варнава пополз к двери, тоже намереваясь изчезнуть, но его
настиг Сыч.
— Стой! — крикнул он. — Это твои писульки о святом разбойнике
Давиде?!. Атаман! Покинул своих! А вы его в святые за это! Так вот же тебе
за твоего святого Давида!
Другим выстрелом Сыч прикончил и Варнаву.
Остальные все разбежались. Одна Мотя подошла к цыгану и взволнованно
сказала:
— Подожди, я оденусь.
— Скорее. Кони ждут.
Испуганно прижалась она к цыгану и, указав на убитых, попросила его
оттащить их в сторону от прохода. После этого она скрылась в двери. Цыган
сел за стол и допил из кувшина вино, насмешливо оглядываясь кругом: «Ишь,
как зажил кунавинский кузнец!»
Через несколько минут Сыч и дожидавшийся его в саду Турустан, а затем
Мотя, сели на коней и помчались вон из Рыхловки.
IX
Два заброшенных просторных дома в лесной глуши около села Никольского
— Керлей тож — заняли ватажники. Привели их в порядок, отеплили, поставили
стражу. И назвали «Оброчная слобода». Сыч стал полновластно управлять ею.
Зажили тихо, домовно. Свадьбу тайно сыграли — женили Турустана на дому у
родителей Моти. В число гостей попали и Сыч с Рувимом. Невеста появилась
позже. По мордовскому обычаю ее внесли на руках в дом. Закон требовал,
чтобы жених без оглядки убегал в это время в церковь, где и происходило
венчание новокрещенцев; из церкви жених опять-таки должен был сломя голову
бежать домой и прятаться в клеть. Все это с большим усердием и проделал
Турустан, очень насмешив Сыча и Рувима. Бегал он, как чумной, красный,
весь в поту. На пиру и поп Макеев погулял на славу, и Федор Догада, и
Несмеянка. Было весело. На окраине села по снегу в дозоре бродили
остальные ватажники, охраняя гуляющих на свадьбе людей. Поп Иван не узнал
цыгана Сыча. Напившись, стал ругать епископа, а затем вспомнил о
Рыхловском:
— Слава тебе, господи, что нашелся добрый человек, отправивший его к
дьяволам в ад... — широко перекрестился отец Иван. — Еще бы надо тут
двоих, бог с ними!.. И Варнаву так и надо!.. Легче дышать на Руси стало.
Бог с ними!
На Несмеянку он грозился пальцем и говорил:
— Думаешь, не знаю?! Все знаю. Под рождество кто отнял у меня в лесу
мордовские подарки? Ты.
Цыган Сыч рассмеялся:
— Вот и ошибся, батя! Не он, а я...
Поп долго всматривался в цыгана.
— Нет. Не ты! — сказал он. — Да ладно, я не обижаюсь. Насмехайся!
— Не слышал ли ты чего о разбойниках? — спросил Несмеянка.
— Вот им скоро покажут! — угрожающе метнул бороденкой поп Иван. — Я
слышал, губернатор облаву готовит... Перепугались помещики после убийства
Филиппа, а епископ, говорят, так рассвирепел, что сам хочет сюда с
солдатами ехать... Ой, что будет! Батюшки! Старца Варнаву, считает он,
убила мордва... Ой, дела будут!
Так и не понял Макеев, что гуляет на разбойничьей свадьбе.
Ночью Турустан увел свою молодую жену на заставу. В деревне было
опасно оставлять Мотю, а тем более оставаться самому. Ватага в
торжественной тишине, ночью, на конях провожала на хутор Мотю, ехавшую
верхом рядом с Турустаном и Сычом.
— Аде ервэне оцо кишнь панима, пси ламинь пидимо!* — сказал
Несмеянка, тоже сопровождавший молодых в Керлей.
_______________
* Иди, невеста, большой хлеб печи, горячи щи варити! (мокш.).
Мотя стала хозяйкой в Оброчной слободе. Она готовила вкусную похлебку
из грибов и кореньев, которыми снабжали ватажников мордовские деревни,
чинила их одежду, а по вечерам пела им старинные мордовские песни.
Несмеянка стал часто бывать в Оброчной; целые дни иногда проводил у
ватажников. Он заботился о них как о своих детях. После свадьбы Турустана
он привел как-то раз в Керлей своего друга, деда Ивана Рогожу, который по
просьбе молодых спел им под струны кайги песню.
Теде веде
Садонь мазысь эзь кирдевть;
Теде веде
Садонь мазынек ливтязь тусь.
Кува ливтясь — пух нолдась,
Кува ливтясь — толгат тувць.
Сонзэ мельга минь сынек,
Сонзэ следга панинек*.
_______________
* «В эту ночь из сада наша пава улетела, в эту ночь краса нашего
сада улетела. Где она летала — пух пускала, где она летала — перья
роняла. За нею мы пришли сюда, по ее следам пригнали мы».
Старик играл, и слезы текли у него по щекам, хотя он и улыбался.
Несмеянка понимал Ивана Рогожу, и от этого лицо его было сурово. (Обоих
сыновей убили у старика на войне, а жена умерла с горя о них.) Рувим
задумался об отце, о сестре, слушая унывные звуки кайги, Несмеянке жаль
стало Турустана. Как хрупко, как ничтожно счастье его!
Но сам Турустан был счастлив. И в то время, когда Сыч и другие
ватажники провожали Несмеянку обратно в Сарлеи, он бойко запел в ответ на
песни Ивана Рогожи:
Вай пасиба, пасиба!
Пасиба пазнэнь паронень:
Пиже човоргать сия юткс,
Дуганок човоргать минек юткс,
Мои човоргадынь од родняс,
Апак содак ломань юткс*.
_______________
* «О, спасибо! Спасибо богу доброму: серебро смешалось с медью,
медь смешалась с серебром, сестрица смешалась с нами, я смешался с
новой родней, с незнакомыми людьми».
Все сначала насмешливо переглянулись между собою, а потом
рассмеялись.
— Без вина хмельной! — покачал головой Несмеянка.
— Что ему! — причмокнул Сыч, кивнув в сторону Моти.
Турустан будто не слышит, но когда после этого его слуха коснулся
разговор между Несмеянкой, Сычом и Рувимом, который они вели в сенях, то
беспечность с него мигом слетела.
— Управляющий царевича Бакара князь Баратаев вчера призвал Федора
Догаду и Тамодея к себе и прочитал письмо епископа. В том письме приказ о
разорении татарских мечетей и о понуждении мордвы и прочих иноверцев к
обязательному крещению... Епископ требует, чтобы светская команда помогала
попам и монахам обращать в православие язычников. Говорят посадские, что
из Москвы солдат высылают, чтобы мордву бить. Поп Иван не зря болтал на
свадьбе у Турустана: что-то готовится. Быть грозе!
— Какой же ответ дали Догада и Тамодей князю? — спросил Рувим
Несмеянку.
— Тамодей сказал, что мечетей у нас нет и приказ тот к нам не
подходит, а креститься в православие заставить насильно мордву нельзя. И
дабы убытка не было царевичу от сего несогласия с духовною властью,
надлежит просить царевича не допускать духовных отцов к устроению смуты
среди мордвы и иных народов, живущих на Волге, на Суре и на Кудьме.
— Ответил ли князь?
— Просил успокоить мордву и обещал вновь послать письмо царевичу в
Петербург о нас.
Турустан прислушался к этому разговору, и стало ему вдруг страшно.
Выйдя из горницы в сени, он сказал товарищам:
— Надо бы поднести подарки царевичу от мордовского народа... Надо бы
его уважить нам... Пускай знает — мордва хочет мира.
Несмеянка взглянул на Турустана внимательно.
— Нуждается ли он в наших подарках? И не торопись, Турустан, искать
милости у них! Не бойся богатых гроз, бойся бедных слез.
Не понравились молодому мордвину вразумительные слова Несмеянки. А
тот, помолчав, опять обратился к Турустану:
— Сладкого пей не досыта, горького не допьяна. Не думай, что ты в
своем царстве живешь. Чужое оно нам.
— Эх, трудно! По себе знаю... — вздохнул Сыч за Турустана. — Птицу
кормом, нашего брата божьей благодатью... Сам знаешь — около печки как не
раскраснеться...
Разговор этот почему-то обеспокоил Турустана. И не столько его
опечалил своими словами Несмеянка, сколько цыган Сыч, который за него
заступался. С первых же дней прихода Моти в Оброчную он много раз
выказывал свое сочувствие Турустану, подмигивал, причмокивал и вообще
радовался его счастью. Не мог не обеспокоиться этим молодой мордвин. Во
время скитаний с Сычом по разным местам был он не однажды свидетелем того,
до чего доводят Сычовы ласки всякую женщину, которой он оказывает
внимание. Не дай бог! Было у цыгана немало столкновений в деревнях. По его
милости приходилось и Турустану не раз обращаться в бегство, спасаясь от
ярости обиженных мужей. Правда, избежав опасности, Сыч обыкновенно с
презрением осуждал обманутых им мужей. «Лучше, — говорил он, — погибнуть
от чумы, чем от паршивой собаки!»
Турустан никогда не был на его стороне в таких случаях. Теперь он не
на шутку задумался: не попасть бы и ему в «паршивые собаки»!
Что будет дальше? Конечно, хорошо, что Мотя стала его женой. Но будет
ли он счастлив с нею среди разбойников? И не погубит ли он Мотю,
бродяжничая с ней по лесам и пустыням? Вся беда в том, что нельзя ее
поселить у отца в дому. Об этом он уже советовался с цыганом. Сыч сказал:
«Из дома ее опять уведут, и уже не к помещику, а прямо в тюрьму, ибо она
не что иное, как жена вора и разбойника, о чем и в государственных
приказах есть: «родню разбойника, как и самого его, хватать где ни на есть
и бросать в тюрьму, пытая, а затем казня смертию».
Как поступить? Поневоле придется таскать и ее с собой. Да и то
неизвестно: согласится ли атаман Заря? Турустану приходилось не раз
слышать, как атаман неодобрительно отзывался о женщинах.
Обращался Турустан за советом к Рувиму, которого полюбил как брата,
но и тот не утешил его ничем. Сам он раньше мечтал увезти Рахиль из
Нижнего и поселить здесь же, в Оброчной, но теперь видит, что трудно
женщине и опасно находиться среди беглых.
Попытался было Турустан поплакаться на судьбу перед Мотей, она
ответила: «Не боюсь я ничего!»
Не нравилось все это Турустану. Раньше Мотя не такая была. Маленькая,
слабая, совсем девочка. Откуда же эта дерзость и бесстрашие? Мордовская
женщина должна быть тихой, покорной, должна молиться и плакать да мужа
слушаться. Он не сдержался и сказал ей об этом. Тут она еще более его
удивила.
— Я жила у врага и перестала быть доброй.
— Но я не враг тебе...
— Не надо говорить об этом... — Мотя отвернулась от Турустана. — Ты —
слабый!
Цыган Сыч, слушая это, утешал раскисшего окончательно Турустана. Он
даже спел песню:
Будь же сердце твое, парень, молодецкое
Крепче твердого булата, крепче камени.
Унывать ли тебе о том, молодцу,
Что найдешь ты, молодец, смерть в бою?..
И улыбался весело, обнажая свои белые зубы.
Получалось: пожилой человек Сыч, с сединой в голове, а куда веселее,
бодрее и будто бы моложе Турустана.
Многим песням научился Сыч на низах и пел их каким-то тоненьким,
дьявольски лукавым голосом. Мотя с удовольствием его слушала. Самое
ужасное то, что ей нравились его песни.
День ото дня она все более свыкалась с ватажниками, исправно работая
на них, всегда веселая и приветливая. И к тому же очень разговорчивая. Все
Мотю полюбили. И каждый по-своему, кто и как мог, старался выказать ей
свое внимание: кто на прорубь сходит, на коромысле водицы ей принесет, кто
из лесу тетерьку или рябчика; цыган Сыч и она на конях съездили в соседнюю
деревню за овощами. Ему завидовали. Турустан смотрел на всех исподлобья.
Насторожился.
Беззаботно зажили ватажники в Оброчном в ожидании весны, один
Турустан, к великому своему удивлению, становился все беспокойнее... Мотя
как будто не замечала этого. Сыч исподтишка наблюдал за ним.
— Э-эх ты! — сказал он ему однажды. — Для того ли ты сошелся со мной,
чтобы добиться невесты и, взяв ее в жены, забыть всех? И можно ли выше
своего народа ставить бабенку?! Ты думаешь, легко тебе будет расстаться с
вольной бродячей жизнью?! Э-эх тихоня! Запомни: кто, увидав в стороне
ягоду, свертывает с главной дороги, тот увязает в болоте. Бог с ними и с
ягодами, если идешь на брань, когда опасность кругом. Глупый разбойник
тот, который две жизни прожить думает.
Долго рассуждал цыган Сыч, стараясь вселить в душу Турустана доверие
к молодой жене:
— Либо всем гибнуть вместе, не добившись чего хотим, либо побьем
врагов и сообща будем пировать и радоваться, а баба так бабой и останется.
Никто ее у тебя не отнимет. Никому она не нужна. Много и без нее.
Говорил он это нарочно при Моте. К своему великому удивлению,
Турустан заметил, что Моте слова Сыча нравятся, на щеках у нее играл
румянец. Почему же она не обижается?!
Турустан, озабоченный, расстроенный, убежал после этого разговора в
лес, будто бы на охоту, а сам лазил по снегу и все думал, думал: куда ему
деваться с Мотей? Как ему устроить свою жизнь, чтобы они были только
вдвоем и никто бы им не мешал любить друг друга и никто бы его не учил как
жить.
Со своими тревогами и мыслями он ходил, как в тумане, не замечая, что
товарищи его озабочены другим. Они бродили по селам и деревням,
притворяясь странниками, убогими, и выведывали везде, не слышно ли что о
губернаторе, о епископе, готовится ли в Нижнем поход на мордву или на
разбойников. Узнавали вообще все новости по окрестностям.
Сустат Пиюков на молянах руга
...Закладка в соц.сетях
