Жанр: Электронное издание
Jrecy
...бидим, — сказал с улыбкой и Михаил Заря, — все
пойдет в дело: богу на свечу, царю в подать, нам на пропитание...
Посыпались шутки. А в это время к костру приблизился один высокий
худой монах, приведя с собой дюжего детину, только что пожаловавшего в
монастырь беглого крестьянина. Был он белокур, молод и простовато весел.
— Как тебя зовут? — обратился к нему Заря.
— Кого? Меня? Василием.
— Чей родом?
— Из-под Нижнего, деревни Монастырки...
— Попал сюда как: охотой или неволей?
— Утек по нужде, от рекрутчины.
— Души не губливал?
Глаза Михаила Зари сощурились; он пристально вглядывался в лицо
присоединившегося к ватаге.
— А что?
— А коли придется — погубишь?
— Нужда заставит — отчего не так?! Согрешу.
— Присягнешь мне служить верой и правдой?
— Присягаю. Вот тебе крест честной!
— Молись на все четыре стороны.
Заря поднялся со скамьи. Встали и все другие.
— Присягаю не щадить жизни своей за атамана и товарищей. Попадусь —
никого не выдавать... Умирать одному за всех...
Он послушно повторял слова присяги за атаманом.
— ...Будут истязать — стану молчать. Резать будут — буду нем как
рыба.
— ...нем, как рыба...
— ...А нарушу присягу — быть мне убитому, как собаке.
Взгляд атамана смущал Василия. Парень подсмаркивался, вертел головой.
Впрочем, Василий оказался малым со смекалкой. При людях он не
высказывал атаману всего. И только после присяги отвел его в сторону и по
секрету на ухо сообщил, что у него важное дело: он, Василий, своими
глазами видел, как губернаторовы люди и монахи грузили в Нижнем в одну из
расшив оружие и церковную утварь. И слышал он, что-де расшиву эту
отправляют губернатор и епископ. А идет она в некое место повыше
Макарьева. И предназначено оружие в чувашские и мордовские земли для
воевод бить разбойников, а утварь для вновь строящихся храмов. С тою
расшивою плывут также пристав, малая команда человек в десять да монаха
два и несколько бурлаков.
Василий крестился в сторону монастыря и клялся до хрипоты, что не
врет, что расшива эта скоро будет даже у самых макарьевских песков.
Крепко задумался Михаил Заря, заходил, нахмурив брови взад и вперед
по берегу. Он строго-настрого приказал парню до времени хранить то, что он
знает, втайне.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Поздно ночью, у костра, Рувим и Турустан знакомились с башкиром.
Хайридин помнил, как объезжали башкирские деревни какие-то «бояр» на
тройках, собирали сходы, поили башкир вином, давали им разных товаров.
Народ удивлялся — откуда ему привалило такое счастье. А после больших
пиров и веселья — «бояр» заставили башкир подписать бумагу. Ну как же
таким людям не подписать бумаги? И «бояр», уезжая, давали башкирам деньги,
и башкиры благодарили аллаха за нежданное счастье. А потом... потом...
деньги вышли, в лесах понастроены были новые избушки, в которых поселились
злые и дерзкие люди, а с ними пришли и попы, чтобы крестить башкир. И
оказалось нежданно-негаданно, что лес и землю башкиры якобы продали
ласковым «бояр»... Башкиры не могли больше сеять хлеба, не могли рубить
себе дров, и, когда наступила холодная и голодная зима, они поняли, почему
так ласковы были с ними «бояр». Хайридин и многие другие его односельчане
взяли луки и стрелы и пошли выгонять из своей земли нахальных и злых
людей, захвативших их села и поля. Тогда царица прислала солдат, и они
огнем уничтожили многих и многих башкир. Остальные разбежались в разные
места. Так же поступил и Хайридин. Он не захотел жить в неволе у царских
купцов и ушел на Волгу. Вот каким образом и оказался он в ватаге у Михаила
Зари.
Тихо потрескивал валежник, искры улетали в темноту, в сторону Волги.
От воды прохладило — тихо шуршали волны в сухих водорослях. На
макарьевской колокольне колокол торопливо отбивал конец всенощной.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Утром Михаил Заря передал своим товарищам рассказ Василия, при этом
заявил:
— Шубин в Работках подождет. Никуда не денется.
Снова разгорелся спор. Ванька Каин опять на дыбы! Зачем-де нам
трогать государев корабль? И чего ради нам ввязываться в дела язычников?!
И черт с ними, и с оружием! Пускай подавятся им воеводы! Пускай перебьют
хотя бы всех чувашей, черемисов и мордву! Не разбойничье это дело. Какая
нажива ватаге от оружия и от поповских риз?! Куда их! Бунтовать Каин
отнюдь не желает.
Михаил Заря слушал его и грустно качал головою: «Ну и ну, московский
вор!» Когда Заря выразил Несмеянке желание познакомиться с Каином, он
думал о Каине совсем иначе. Он считал, что Каин сообщит что-нибудь новое о
власти; прояснит ум волжской вольнице; даст понятие, как жить бездомному
люду дальше? Не будет ли какого снисхождения у властей вольным людям?
Многие ведь рвутся к раскаянию, к оседлой жизни, но... есть ли на милость
царицы твердая надежда? Ванька Каин — московский житель, много слышал,
много знает, и вдруг... такая ошибка! Надежды на лучшее может ли
поддержать в измученной разбойничьей душе этот жалкий воришка?!
Сыч озабоченно следил за выражением лица своего атамана. Не он ли дал
честное атаманское слово помочь мордве? Сыч начал волноваться. Он
догадывался, о чем думает Заря. Всем известно, что атаман многого ждал от
встречи с Каином. И в Лысково-то устремился с низов едва ли не ради этой
встречи с знаменитым московским вором. Он сам, Михаил Заря, тоже ведь
устал. Признавался друзьям. Два десятка лет ведь скрывается он от
губернаторов и воевод как затравленный зверь.
Сычу стало жаль своего атамана, с которым пережил столько горестей и
печалей, и он вспомнил о своих беседах с Несмеянкой. Сыч вдруг крепко
схватил Ваньку за руку, грозно процедив сквозь зубы:
— Смолкни! Утоплю! Совести нет у тебя! Вор!
Каин вырвался, вскочил с бревна, на котором сидел, поднял громадный
камень и стал ругать цыгана матерно. Сыч за кинжал. Разгорячился. Насилу
его сдержал Хайридин.
Михаил Заря сказал Сычу с улыбкой:
— Избегай поспешности!
Ванька Каин, продолжая держать в руке камень, ждал.
С большим трудом удалось успокоить цыгана. Чтобы предупредить драку,
Турустан и Рувим сели рядом с ним, умоляя его не горячиться. Расстрига,
мотая седой бороденкой, яростно набросился на Ваньку:
— Люди предвечного бога, раб Иоанн! Все доброе в человеке божественно
само по себе и не повредит сему брань с воеводою либо с епископом... Ежели
волк терзает овцу — не велика честь тому волку, но ежели лев бросается на
дракона, то сие не унижает достоинства льва... брось камень, раб Иоанн,
пускай порастет он травою, а ты — благоразумием...
Ванька, не обращая на попа внимания, зло следил за цыганом.
Совет есаулов возобновился. Михаил Заря сказал:
— Два медведя не могут жить в одной берлоге... Один вытолкнет
другого. Пускай же этим последним буду не я. Мой сказ: воспрепятствуем
расшиве! Не дадим ей прорваться сквозь наш стан... И нам, и мордве, и
прочим людям будет плохо, коли она уйдет вниз. Каин — человек
чужедальний... Ему горя мало, в кого будут палить губернаторские ружья,
нам же не все равно. Нам от них гибель, коли расшива доставит ружья в
Воротынскую либо Курмышскую тайную канцелярию.
Выслушали атамана с выражением сочувствия в глазах. Ну, конечно! Кто
же послушает московского проходимца! Кто согласится предавать своих же?
Развалить ватагу не захочет ни один разбойник, ибо, развалив ее, погибнет
он и сам.
С атаманом все согласились, кроме Ваньки Каина: лучше умереть, а
губернаторскую расшиву не пропускать вниз по Волге в тыл ватаге. Беда,
если воротынский или васильсурский воеводы умножат свои команды. Они тогда
загородят ватаге ход на низы, дорогу к отступлению. Да и мордве и чувашам
горе наступит великое. Губернатор и епископ хорошо знают свое дело.
XVI
Началась подготовка к достойной встрече с губернаторской расшивой.
День был серенький, ветреный, Волга — беспокойна. В прибрежье появились
вороны. Возбужденные оживленьем людей, они нахохлились, каркали, носились
в воздухе, садились на ближние сосны.
Атаман Заря надел шлем и кольчугу. Эти военные доспехи сняты были под
Астраханью с одного раненого ватажниками воеводы.
Заря как будто не чувствовал тяжести кованой рубахи; она не стесняла
его движений, он легко ходил по берегу, покрикивая на своих помощников, и
словно бы не замечал Ваньки Каина. Ватажники подтрунивали: «московский
воробей» и «волжский кречет».
Атаман Заря подошел к цыгану.
— Надо бы спешить. Ветер попутный. Скоро подойдут.
— Рувим побежал за ними в монастырь.
— Кличь и других.
— Турустан кличет. Скоро сойдутся.
— Струги?!
— Упрятал их Никодим в заводь.
— Дай монету отцу Никодиму за старание. Бог с ним!
Сыч указал на Каина:
— Ишь, съежился! Эх, и что за люди!
Михаил Заря промолчал.
Ветер усилился, волнуя Волгу, взбивая на воде полчища беляков; согнул
дугою прутняки на побережье, — вода с ревом набрасывалась на отмель, а
уходя, шипела, как тысяча змей. Кто осмелится плыть по Волге в такую бурю?
Атаман озабоченно посматривал на реку.
Сыч вздохнул:
— Э-эх, кабы тихо!
— Ладно. Барывались и не с такими ветрами. Каспий побеждали.
Поборемся и теперь. Пускай бахилы оденут... на бахилы — лапти... Холодно,
да и намокнем, гляди... Не застудились бы. — Вина, небось, добудем на
расшиве — обогреемся. Вот что!
Цыган, насвистывая, пошел к лесу, а навстречу ему и сами ватажники:
кто с ружьем, кто с луком (башкиры и черемисы); кто с пиками, с саблями, с
кистенями и пистолетами; в длиннополых кафтанах, в полушубках, в армяках,
в чернецких рясах, подпоясанные веревками, цветными кушаками. Засиделись в
скитах, на готовых-то харчах. Да и монахи поусердствовали — кормили на
убой. Будь паспорт, да совесть чиста, никуда бы, кажется, не ушел из
керженского леса да от монастырских приятелей. Но уходить надо, судьба
навеки связала с ватагой. Один скорее пропадешь. Места много, а
привалиться негде. Куда голову-то склонишь? А здесь товарищи клятву дали
один за другого жизнь положить, коли понадобится. К тому же атаман —
человек незаурядный, умный. Без вожака-то как? Вожак — единит всех, а
удача — дружный нахрап любит. Разбойник свою судьбу знает. Атаман всегда
говорит: либо в стремя ногой, либо о пень головой. И нет такого человека
даже среди самых забитых крепостных, который бы стал о пень головой
колотиться. У каждого нога к стременам тянется. Отвага мед пьет и кандалы
трет; бог с ней и с жизнью! Лучше умереть в бою, чем неволя.
Вот почему с такой готовностью собираются ватажники.
Цыган Сыч сказал о бахилах. Но и тут опоздал. Все уже были обуты, как
того требовал атаман. Порядок известен.
На скрипучих телегах привезли мешки с хлебом. Рувим и Турустан
хлопотали около подвод, считали и перетаскивали к стругам провизию.
Доставили все это базарные торговцы. Не особенно-то весело выглядели
макарьевские прасолы, но ни слова не решались говорить против. Таскали на
своих же спинах взятый у них хлеб. Между колес суетилось воронье.
Из заводи ватажники с криком и смехом выводили струги и нагружали их.
Ванька Каин все время сидел на камне задумчивый, следя исподлобья за
всеми приготовлениями. Атаман Заря достал уголь из кармана, подозвал
Рувима и, получив от него лист пергамента, крикнул Хайридину:
— Зови!
Тот свистнул что было мочи. Повалили ватажники к атаману.
— Волга! — сказал атаман, проведя на бумаге две черты. — Стрежень!
Место около стрежня и будет твоя засада, Сыч. Бери три струга с баграми.
Задержишь расшиву, когда выйдет на стрежень. Мы ударим с этой стороны,
только не все разом. Ты, Хайридин, — первый, потом я. У них есть пушка.
Плывите не густо. Остерегайтесь!
Толкая один другого, склонились над бумагой, засопели в раздумье.
Атаман чертил путь расшивы и расположение своих стругов. Он объяснял
каждому, кто и что должен делать. Его слушали с большим вниманием. Мало
того, после он расспросил каждого, хорошо ли тот знает свое место и дело.
Три струга предназначались для погрузки отбитого добра. Рувиму Заря
сказал:
— Спиши, что сложим в струги. Все должно быть цело. Турустан и ты
будете в ответе.
Ванька Каин вздохнул, неодобрительно покачав головою. Постояв
несколько минут около ватаги, он снова сел на камень и задумался:
«Э-эх! Зачем я утек из Москвы? Плохо ли там жилось?» — И с грустью
размечтался он о московской жизни. Что Сыскной приказ? Не страшен он
теперь! Обворованные, ограбленные кидаются туда и сюда, но нигде толка они
никакого не добиваются и не добьются. И бывает так, что и вор пойман, и
вещи найдены, а жалобщик остался ни при чем. Знай Москву! Подьячий с
полицейским офицером толк в вещах не хуже воров понимают. Первые, они
присваивают себе все самое лучшее из краденого, а остальное делят
секретари и асессоры. Ни одна вещь зря не пропадает. А воры отпускаются на
волю. Вот тебе и закон! Ловкость человеческая превыше всякого закона.
Можно кого угодно в случае нужды подкупить. Это ли не жизнь?! А что такое
полицейский?! Самих полицейских при обысках москвичи бьют до полусмерти. И
безо всякого ответа. «Э-эх, глупый, глупый! То ли не жизнь была тебе в
Москве? По кой же дьявол залез ты сюда, в эту глушь и нищету? Много ли ты
взял с Макария? Ничего. Где знаменитый золотой крест? Нет его!» Если бы
он, Ванька, стяжал крест, давно бы его уже не было здесь. «Видать, пива не
сваришь с этим упрямым дядей. Ломается, как арзамасский воевода...
Подумаешь, завоеватель какой! Пропадут воры от таких глупых атаманов».
Пока Ванька грустил о Москве, — ватажники успели уже обрядить часть
стругов и спровадить на них цыгана Сыча с товарищами на ту сторону Волги.
При отходе стругов атаман Заря двуперстно перекрестился, хмуро
покосившись на Ваньку. Затем отдал приказ грузиться Хайридину. Сам
распределил пули. Они были разные: одни литые и круглые, другие —
продолговатые, граненые, грубо нарезанные из свинца. Эти пули назывались
«жеребьями». Кому не хватило пуль, атаман давал тем смешанную со
свинцовыми стружками крупную дробь.
— Между штурмою пули не расходуй! — наставительно говорил Заря. —
Жалейте! Работайте наиболее саблей и кистенем.
В полдень все приготовления были закончены. Ватажники укрылись под
берегами, притихли, направили взоры свои вверх, на Волгу. Только ветер
по-прежнему набрасывался на воду, на кустарники, на людей, на струги.
Михаил Заря сидел на корме, смотрел вдаль. Ванька Каин тоже влез в
один из стругов и, рассматривая свой пистолет, вертел его в руках,
вздыхал.
Рувим и Турустан поместились рядом с атаманом.
Небо темнело. Наползали облака. Холодало. Того и гляди, пойдет снег.
Люди кутались в зипуны, растирали уши, руки.
Действительно, вскоре, чуть заметное, показалось судно. Люди
встрепенулись, глаза их блестели — каждый из них крепко сжал в руках
оружие.
— Она! — молвил Заря.
Расшива, покачиваясь под порывами верхового ветра, быстро шла вниз по
течению. Громадные паруса ее надулись, сверкая своей белизной.
Гребцы приготовились. Одно слово — и струги ринутся на середину реки.
Расшива медленно огибала стрежень.
Пять стругов Хайридина стали быстро удаляться от берега. Башкирец
вытянулся во весь рост на корме, обнажив свою саблю. Он пригнулся, как
будто хотел прыгнуть через воду на видневшееся вдали судно. Везде и всегда
Хайридин первый бросается в бой и теперь, казалось, не стерпит, вот-вот
ринется через борт. Но нет... Он застыл.
Прогремел залп. Сыч начал действовать. Около расшивы заколыхались его
струги. Маленькие, еле различимые на воде, они рвались вперед, к расшиве,
отбрасываемые течением и ветром. Хайридин крикнул, чтобы гребли скорее,
согнулся еще ниже, вытянул саблю... заскрежетал зубами...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На судне поднялась тревога. Пристав, зверски вытаращив глаза, кричал
на перепуганную команду, заставляя ее стрелять.
— Разбойники! Разбойники! — бешено метался он по палубе.
Солдаты растерялись не на шутку. «Много ли нас!» — думали они.
Разбежались. Пристав попробовал зарядить пушку сам. Ахнул и повалился в
ужасе на пол. Солдаты приободрились. Подскочили к пушке, начали возиться
около нее, попробовали даже стрельнуть, но ничего не получилось. Ядро не
вылетало. Пристав плевался, пинал сапогом то одного, то другого стрелка.
А тут какой-то бурлак влез на нос расшивы и давай размахивать красной
рубахой; орет на всю Волгу, дает сигналы.
Пристав с размаху ударился в него по-бычьи головой, сбил его за борт.
Над головой прожужжала пуля. Снизу, со стругов, сыпалась страшная ругань.
В ужасе распластался на палубе испуганный командир расшивы.
— Бей их, окаянных!.. Бей разбойников! — вопил он, барахтаясь на
животе.
Приподнявшись и заглянув за борт, он увидел быстро подплывающие к
расшиве еще новые пять стругов. Он вскочил и принялся как попало стрелять
в эти струги.
Солдаты продолжали возиться около орудия, тщетно стараясь выстрелить.
Что такое случилось с пушкой?! Не испортил ли ее пристав? Зарвались
солдаты. Забыли даже, что вокруг идет пальба. Только когда один из них
упал, убитый ватажниками, все они разбежались по разным углам палубы,
улеглись ничком.
— Давай якорь! — ревело внизу множество голосов.
Пристав, стуча зубами от страха, дрожащею рукой заряжал ружье и снова
стрелял без толку. Но вот впереди наперерез расшиве с того берега
показались еще новые струги. Руки и ноги у пристава похолодели. Он понял —
бороться бесполезно. «Откуда эта чертова пропасть?!»
— Якорь! Якорь! — галдели ватажники.
Бурлаки вопросительно переглядывались между собой. Хриплые, злобные
вопили внизу голоса:
— Кидай, сволочь! Хуже будет!..
— Бурла-а-аки!..
Вой ветра, рев воды, остервенелые вопли разбойников вывели бурлаков
из оцепенения. Они быстро поднялись и побежали к якорю. Пристав, увидев
это, подкрался к ним ползком, размахнулся и давай лупить бурлаков
прикладом: «Иуды проклятые!» Ударил одного, другого, третьего, ругаясь
всячески. Один из бурлаков все же ухитрился столкнуть пристава в трюм,
вместе с его оружием. Икнуть не успел, как его уже на палубе не стало.
Солдаты и бурлаки бросили якорь и крикнули что было мочи:
— Эй, не губите?!
— Примайте! Спускай канат!..
И кому бы пришло в голову спорить из-за каната, когда нужно свою
жизнь спасать?!
— Сарынь на кичку!* — крикнул Михаил Заря.
_______________
* Ватага, на нос судна!
Около расшивы закопошились в волнах разбойничьи струги. Ватажники
стали карабкаться по канатам на палубу, стиснув в зубах ножи. Поднялись на
судно и есаулы — Сыч и Хайридин, а за ними и сам атаман.
Заря оглядел палубу деловито, по-хозяйски, и приказал привести к нему
пристава. Бурлаки спустились в трюм, вытащили его оттуда. Волокли под
руки. Он плакал, упрашивал отпустить его. Не губить.
— Куда плыл? — сурово спросил атаман.
— На Суру...
— Зачем?
— Ополчение собирает сергачский воевода...
— Какое ополчение?
— Христианские храмы, вновь строящиеся, защищать...
— Так ли? Смотри, в Волгу бросим! Говори правду.
— Воры с низов прибыли... разбойники...
И пристав завыл тоненьким голоском.
— Ну?
— Хоть убейте! Не знаю я ничего...
— А церковную рухлядь куда?..
— В чувашские и мордовские деревни...
Пристав совсем растерялся — он узнал атамана. Ведь это тот же самый
подрядчик, которого он видел в Нижнем и который доставил Строганову соль.
— Где деньги? — строго спросил Заря.
— Нет их у меня... Берите все! А деньги я потратил в Нижнем... Ни
копеечки нет!
— Где деньги? — Заря приставил к его лбу пистолет.
Пристав побелел от страха:
— Не губи души христианской, всю казну отдам. Не мои они!
Губернаторовы.
— Эй, христианская душа! — крикнул ему цыган. — Скажи-ка нам, сколько
ты загубил душ: христианских и не христианских?!
— Покайся, демон! — дернул пристава за чуб расстрига.
— Каюсь! Каюсь! — упав на колени, зарыдал он.
— Вставай!
Еле передвигая ноги, побрел он в трюм, сопровождаемый атаманом и
есаулами. В сундуке нашлось и золото и серебро. В трюме было много мешков
муки, круп, пороха, ружей.
Рувим, расположившись на одном из ящиков, усердно писал, а Турустан
складывал переписанное в сторону для переноски в струги. Ватажники
подшучивали друг над другом и, смеясь, принялись за работу.
— Дуван будет знатный... — радовались они, взваливая себе на спины
мешки и поднося их к борту. Заботливо обвязывали веревками и с песнями
спускали вниз, в струги.
Пока происходила перегрузка, атаман отбирал у солдат оружие, а у
бурлаков — паспорта.
— Чтобы вы не бежали с судна да не известили кого, по простоте
душевной не проболтались, мы вас всех свяжем. Таков наш закон. Души губить
бурлацкой не будем. Живите и про нас поменьше болтайте!
Солдаты и бурлаки покорно растянулись на полу. Ватажники перевязали
их.
Затем атаман и есаулы обсудили, что делать с приставом. Кто предлагал
его утопить, кто зарезать, кто сжечь, а кто просто связать и оставить на
расшиве, не убивая. Решили не губить.
— Помни, коли расскажешь кому о нас, — карачун тебе. Везде найдем.
Нигде не укроешься! — заявил Заря. По его приказу пристава заперли на
замок в «казенку».
Вход в трюм заложили досками. На палубе погрузка товаров и провианта
закончилась. Пушку атаман также велел снять с судна. Выволокли и найденные
в трюме ящики с церковной утварью. Поповские ризы и подризники убрали в
струги, а чаши и кресты побросали в реку.
В одну из риз укутали убитого солдата.
— Жаль сердягу! За чужие грехи поплатился.
Сам атаман и другие ватажники подняли труп и бережно спустили в воду.
— Спи, брат, опочинься, ни о чем не кручинься... Все мы, кряхтя,
живем. Ну а теперь, братцы, всяк в свой струг ныряй... Погостили на
корабле — и довольно.
Уселись в струги. Атаман велел обрезать якорь.
— Пускай плавает на водах, яко Ноев ковчег! Аллилуйя, аллилуйя, слава
тебе, боже! — перекрестил расшиву расстрига.
Теперь ватажники поплыли вниз по Волге к намеченному месту для
зимовья — к Чертову Городищу, что пониже Васильсурска. После разгрома
губернаторской расшивы оставаться в Татинце было небезопасно.
Заколыхалась и расшива и поползла стороною вниз тихо и неуверенно,
одинокая и безлюдная среди волнующегося водяного простора.
В лодке атаман посмотрел книгу, в которой была переписана добыча.
— Зимовье будет безбедное... — с видимым довольством проговорил он,
потрепав за вихор Рувима, которого полюбил за ум и трезвое поведение.
Ванька Каин сидел темнее тучи. Не нравилось ему все это. Вздыхал и
говорил, не глядя ни на кого:
— Птицы божии и те воровством живут, а вы меня оттираете... Бог вас
накажет. Нешто так можно!
Общее молчание было ему ответом.
XVII
25 апреля 1742 года в торжественной обстановке в Москве совершена
была коронация царицы.
Ликовало дворянство. Ликовало духовенство.
Когда в Успенском соборе Елизавета стала на императорском месте, а
выписанный ею в наследники из-за границы герцог Голштинский,
переименованный в Петра, — на царицыном месте, — знаменитый оратор,
архиепископ новгородский Амвросий, захлебываясь от радости, обратился к
царице:
«Прииде, о Россия, твоего благополучия твердое и непоколебимое
основание! Прииде крайне частых и весьма вредительских перемен твоих
окончание и разорение! Прииде тишина твоя, благосостояние и прочих желаний
твоих несомненная надежда!.. Церковь православная радуется, яко своего
благополучия крепкую получила защитницу... Радуется и весь
правительствующий синклит, что как чести и достоинства своего утверждение,
так и живой образ милости и правосудия от нее восприемлет. Горит пламенем
любви и несказанной ревности к своей природной государыне и все воинство,
яко праведную за обиды свои в произведение рангов отомстительницу и
мужественную в освобождении России от внутренних разорений героиню
приобрести сподобилось. Радуются и гражданские статы, что уже отныне не по
страстям и посулам, но по достоинству и заслугам в чины свои чают
произведения»...
Находившийся в Успенском соборе в это время с генералитетом Петр
Рыхловский искоса посматривал на вновь испеченного обер-егермейстера
фаворита Алексея Григорьевича Разумовского. Совсем недавно был он всего
только простой певчий. Теперь удостоился носить за Елизаветой шлейф ее
платья. Ему завидовали многие. Кроме придворного чина он в тот же день
удостоился еще другой награды: получил через плечо александровскую ленту.
Ревнивыми глазами смотрел Петр то на царицу, стоявшую во всем
великолепии на возвышенном государевом месте, то на Разумовского. Высокий,
румяный, он вытянулся во весь рост у подножия царского трона. Оглядывал
окружающих с явною надменностью.
Амвросий прослезился, прославляя новую царицу. В то же время он
свирепо обрушился на Россию, на весь русский народ.
«...но, о Россия! — сверкая белками, гремел он. — Посмотри притом и
на себя недремлющим оком и рассуди совестно — как-то бог милосердный не до
конца гневается, ниже ввек враждует? Наказал было тебя праведный господь
за грехи и беззакония твои самым большим наказанием, т. е. отъятием Петра
Второго, первого же внука императора Петра Великого. И коль много по
кончине его бе
...Закладка в соц.сетях
