Жанр: Электронное издание
Jrecy
... в
Чертово Городище, а оттуда на низы Волги.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Когда сели в струг и отчалили от берега, утро было в полном расцвете.
Слегка прохладило. На берегу бродили две цапли с любопытством поглядывая
на людей, да из своего окна испуганно следил за стругом набожный
монах-кабатчик, усердно осенявший себя крестным знамением. Вот уже струг и
на середине реки — из воды величественно выросли зубчатые белые стены с
бойницами, окружавшие Макарьевскую Желтоводскую обитель.
Вася, обратившись лицом к монастырским храмам, провозгласил тоненьким
голоском нараспев:
«О преподобный и богоносный отче наш Макарие! Приими сие малое
молитвенное приношение наше, и со пресвятою владычицею и всеми святыми
принеси молитву ко господу богу; да избавит он нас от врагов видимых и
невидимых, от оспы и от губернаторов, от всяких скорбей и бед и иных
напастей, от всякие напрасные смерти и от будущих мук и сподобит своего
небесного царствия, иде же есть люди сытно живущие, веселящиеся, скачущие
и торжествующие, немолчно воспевающие тебя: аллилуйя!»
Атаман Заря и другой гребец с улыбкой трижды повторили: «Аллилуйя!»
Дружно ударили весла по воде, и струг быстро поплыл по течению вдоль
безлюдного, украшенного яркой зеленью, высокого песчано-золотистого берега
нагорной стороны.
Летали чайки; поднималось солнце. Волга дышала утренней свежестью и
могучей пленительной силой молодости.
Тут Петр вспомнил о Рахили. Нет! Он не может уехать, не повидавшись с
ней, он обязательно должен знать, как она там живет, он должен спасти ее,
если ей угрожает опасность... Об этом он непременно поговорит с атаманом
Зарею по прибытии в Чертово Городище... Какой бы он ни был, но он не
разбойник! Никогда он не свяжет своей судьбы с судьбою разных проходимцев
и воров. Он только воспользуется их стругами, чтобы поскорее покинуть
Нижегородскую губернию. А там будет видно, что делать дальше!
XXIII
В эти теплые июньские ночи особенно хорошо пели соловьи. Народ ютился
в шатрах. Плакали ребятишки, матери прижимали их к груди. Мужики варили
похлебку, искоса посматривая в сторону оврага, где Сустат Пиюков совершал
молитву, окруженный освободившимися от обиходных дел людьми.
Великое горе навалилось на мордовские земли. Из Нижнего проезжали
константиновские с базара, рассказывали: идет войско большое. Губернатор
грозит сжечь дотла мордовские деревни и перебить терюхан, всех до единого.
И особенно сердит губернатор на сожжение в Сарлеях православной церкви.
Епископ велел проклинать мордву в нижегородских приходах. Оклеветал
терюхан поп Иван Макеев, хотя и знал, что церковь сожгли рыхловские
крестьяне с Семеном Трифоновым во главе, да разбойники, а вовсе не мордва.
Они же разорили и вотчинника Оболенского. Но епископ приказал обвинять в
этом мордву.
Лицо Пиюкова, взлохмаченного, растрепанного, выражало
самоуверенность. И это в то время, когда каждый богомолец поминутно
оглядывался по сторонам, ожидая: вот-вот из чащи, из оврагов, как черти,
полезут на них губернаторские солдаты...
Сустат, ударяя себя кулаком в широкую волосатую грудь, гремел:
— Нет равных тебе, о великий Чам-Пас, в небе богов! Никто не может
противиться воле нашего мордовского великого бога ни на земле, ни на
небе!.. Никакой народ он не хочет сделать таким счастливым, большим и
сильным, как мордву! О великий Чам-Пас!..
Захлебываясь в бешеном восторге, Пиюков восхвалял смирение, кротость
и долготерпение своего народа и призывал все темные силы во главе с самим
Шайтаном обрушиться на головы русских людей. Ни русский, ни мусульманин,
ни чувашин, ни черемис — никто не может сравняться с мордвою в
добродетельной и честной жизни, никто не может сравняться с мордвою в
мужестве и доблести. И кто так обижен властями, как мордовский народ?!
Никто.
Озаренный огнями костров, в каком-то диком, полубезумном бреду Пиюков
доказывал богам, что только мордва заслуживает их внимания. Все люди хуже
мордвы. Никто не желает ей счастья и никто честно не помогает ей, а те из
иноверцев, что лезут к мордве якобы с добрыми намерениями, на самом деле —
истые предатели!
Он провозглашал им страшные проклятия, простирая руки к небу.
— Изгони их из селений наших! — исступленно вопил он. — О Чам-Пас!
Мордва в слезах! Неужели ты допустишь врагов мордвы под видом друзей в
шатры и становища ее?! Отгони новые несчастья! Раскрой всем от мала до
велика глаза на правду! Обман их ведет к конечному истреблению мордвы! Не
надо нам иноверных псов! Помоги нам, о великий владыка! Изгони, изгони из
наших земель! Не надо верить другим народам, помогающим якобы мордве...
Они ищут своей выгоды!..
Неистовыми, полными страсти и отчаяния выкриками он так напугал своих
богомольцев, что те начали с недоверием и опаской оглядываться: нет ли в
соседстве иноплеменников — русского, либо татарина, либо чувашина...
После молян в лесу и в оврагах, где прятались их вооруженные отряды,
они недружелюбно посматривали на своих союзников — русских мужиков и
чувашей, и особенно на ватажников. Стали явно их сторониться. Кое-кто не
утерпел: начал задирать их; задавали вопросы мужикам из села Дальнего
Константинова:
— Зачем вам защищать нас?! Зачем вы к нам пришли? Вы сами сожгли свою
церковь в Сарлеях, а вину свалили на мордву! Зачем вы оклеветали нас?!
Те обиделись и ничего не ответили. Мордовские мужчины и юноши стали
еще подозрительнее и грубее:
— А если вы молчите, стало быть, имеете свою мысль, а мордве добра не
желаете. Вы хотите, чтобы во всем обвинили нас, а вы останетесь чистыми?
Да?! Вы хотите завести свои порядки у нас...
Один рыжий дядя не вытерпел и обругал мордву матерно. С этого
началось. Мордовские ополченцы обиделись — полезли на оскорбителя с
ножами. Тот завопил не своим голосом: «Братцы, спасите! Мордва режет!»
Дальнеконстантиновские схватились за рогатины. Поднялась драка в
овраге. Люди, сидевщие не шелохнувшись, вдруг загалдели, подняли шум.
Забыли, что кругом рыскают драгуны, высланные на разведку, и сыщики из
приказной избы.
Прибежавшему на место драки Несмеянке большого труда стоило разнять
остервенелых драчунов.
И в других местах засады пошли неурядицы. День ото дня усиливалась
рознь между мордвою и примкнувшими к ней соседями. Этого-то именно и
боялся Несмеянка. Он умолял Сустата не навлекать гнева мордвы на
иноплеменников, но тот не слушал его, говоря: «Ты — христианин и поэтому
защищаешь их! Постыдись народа! Ведь ты тоже мордвин! Зачем ты передался
им?»
Православные попы и монахи, в сопровождении военных команд, ходили по
лесам и деревням — проповедовали ненависть к язычникам, к мордве, к
чувашам и ко всем «зломышленным, возгордившимся инородцам!». «Нет никого
более любезного Христу, богу нашему, нежели российский православный
человек. Остальные все псы!»
После поповских проповедей православные христиане загорались еще
большею злобою к соседней мордве. Вытаскивали дреколье, а кто кинжал или
ружье, и выходили за околицу, мучимые жаждой мести, приоткрыв от злобы
рты... Трудно было дышать; стучали зубы, будто в лихорадке... «Умрем за
православную веру, а не дадим ее на поругание!»
Если попадались случайно проходившие по дорогам иноверцы, мужики их
свирепо били; потешались над ними, когда те, сбитые на землю, ползая в
дорожной пыли, молили о пощаде... Женщину, если таковая попадалась им в
руки, тащили в овин со смехом, ругательствами и прибаутками.
Нескладно пошло. Трудно было понять — как так случилось: совсем
недавно окрестные, недовольные властью, жители дружно, как один, поднялись
против губернаторского войска, невзирая на язык и веру, яростно изрубили
отряд Юнгера, а теперь ни с того ни с сего полезли в драку друг на друга?!
В эти дни Несмеянке пришлось распрощаться с покидавшими мордовские
земли ватажниками. Хайридин и Сыч по приказу атамана Зари возвращались со
своими молодцами в Чертово Городище. А затем ватага Михаила Зари должна
была покинуть Нижегородскую губернию, чтобы не быть захваченной войском
казанского губернатора.
— Прощайте, братья, бейтесь до последнего!
На конях выехали из своей засады Несмеянка, Сыч, Хайридин и Мотя,
направившись в сторону реки Суры, а за ними следом пошли ватажники,
распевая песни, хотя Хайридин и упрашивал их не петь. Но трудно было
сдержаться, у каждого загорелась в душе радость великая, что скоро снова
увидит он Волгу, снова грудь вдохнет ее здоровый, вольный воздух — надоело
толкаться на одном месте! Что может сравняться с матушкой-Волгой?
У села Антонова навстречу ватаге выбежали караульные солдаты, но,
увидав разбойников, побросали ружья и в страхе разбежались. Хайридин
подарил все десять ружей Несмеянке. Много было смеха. «Ну и храбрецы —
губернаторские молодцы!»
Мотя отказалась уйти с Сычом из родных мест.
— Умру я здесь... Пускай меня убьют, а никогда я не брошу своих...
Забудь обо мне...
Цыган готов был заплакать. Сморщился.
— Ой, и как тяжело мне на белом свете, — давился он слезами, —
покидать тебя! Кого же я в своей жизни мог так любить, как тебя, пернатую
чечетку?! О... о... о!..
Мотя утешала его:
— Найдешь другую.
— Нет! Нет! Никогда! Ой, и как же ты плохо знаешь меня, батюшки! Могу
ли я теперь полюбить другую? Не такой я человек!
И впрямь Сычу казалось, что никого и никогда он не любил, и не только
не любил, но и вообще не знал никогда ни одной женщины; только Мотя — его
единственная и первая любовь. Чтобы никто не видел, как он ревет, он
задержал своего коня, отстал от своих товарищей.
— Вот она — разбойничья жизнь! — говорил он. — И любить-то нам на
свете заказано...
Мотя, глядя на цыгана, сама чуть не заплакала, но все же сдержалась.
Затем Несмеянка облобызался с Хайридином и Сычом, крикнул Мотю и,
круто повернув, хмурый, озабоченный, понесся вместе с Мотей в мордовский
стан.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На дворе стояла ясная, теплая погода.
В полях — благодать! Повсюду заговорили о хорошем урожае. Рыбаки
уверяли, что рыбы ловится много, а особенно окуней и ершей, — значит,
изобильно уродится пшеница, ячмень, рожь, полба. Комары тоже с весны
вились высоко — овес должен быть высок. Да и бабочек желтых, белых,
красных и голубых появилось в полях и на лужайках невиданное множество, —
имевшие пасеку радовались предстоящему обилию меда. Лежавшие в засаде люди
знали, что все это — вернейшая примета урожая. На что ни взглянешь — все
говорит о том, что «мордовские боги услышали молитву терюхан», и однако...
до урожая ли теперь, когда в Терюшевскую волость каждый день приходят
духовные и военные команды и ловят там и сям мирных поселян, приводят их в
приказную избу? На днях захватили мордвина Сесю Петрова (ладно, пистоль
парень вовремя упрятал в кусты за околицей!). Окружили его, допрашивали:
«Зачем сожгли православную церковь? Зачем разорили вотчину Оболенского?»
Сеся Петров сказал, что он ничего незаконного не чинил и церкви не
жег, и Оболенского не зорил. Пороли Сесю, вырвали ему ноздри и заковали в
цепь. Не стерпела мордва. Начались новые баталии. Напал на мордву
присланный в помощь премьер-майору Юнгеру капитан Лазарь Шмаков. Произошли
два больших боя между мордвою и войсками губернатора — мордва глубоко
отступила в леса, а капитан Шмаков на преследование ее в лесу не решился.
Он направился вместе с попами и монахами в опустелые мордовские селения.
Пустынная, безлюдная дорога между Нижним и Терюшевской волостью
оживилась. Замаршировали по ней солдаты, драгуны; проносились одинокие
гонцы на взмыленных конях, озираясь по сторонам и дрожа от страха;
временами медленно двигались в Нижний молчаливые, разношерстные, в цепях,
под конвоем солдат, толпы арестованной мордвы и русских крестьян.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Мотя скрывалась в лесных дебрях с отрядом отборных мордовских воинов
под началом Несмеянки. Она с большим уважением относилась к вождю мордвы и
повсюду сопровождала его, решив вместе с ним сражаться и умереть.
В эти дни солнце было особенно ласковое, яркое. Оно прорывалось в
чащу леса и наполняло золотистым теплом лагерь терюханских беглецов. В его
лучах весело сверкали белоснежные ромашки, привлекая к себе беззаботных
мордовских ребятишек. А по вечерам, при бледном свете луны, вблизи шатров,
в овраге, опять появлялись со своими заклинаниями у костров жрецы.
XXIV
Рахиль сидела на скамье у ворот фактории Лютера. За холмами медленно
опускалось солнце. Внизу, у подножья Девичьих Гор в позолоте прощальных
лучей его дремали насытившиеся дневным теплом ржаные поля. Устало
возвращалось из ближней рощи стадо — пестрое, шумное, поднимая пыль на
дороге. Щелкал кнут пастуха.
В такой вечер могут утихать печали и гнев у обиженных, у юношей
пробуждается горделивое ощущение силы молодости; старые люди в такие
вечера способны к мудрому, кроткому примирению с тем, что жизнь их
кончается.
Рахиль следила за лучистым веером, свертывающим свой красный шелк в
сумеречной синеве, и вспоминала о Рувиме. Что с ним? Где он? Давно уже не
слышала Рахиль ничего о нем. Жив ли он? Вспомнила она и о своем недавнем
знакомце — Петре Рыхловском. Когда уезжала со Штейном в Девичьи Горы, у
него была ссора с полковым командиром. В этот день Петр был мрачен и
говорил о смерти. Не лучше ли ему умереть теперь? Она его утешала,
уверяла, что грех убивать себя. Дальше она ничего не знает, ибо на другой
же день тайно уехала из Нижнего, переодевшись крестьянкой.
Лютер не обрадовался своей неожиданной гостье, а когда узнал, что она
еврейка и что ее ищут губернаторские сыщики, — тогда и вовсе повесил нос
старик. Больше всего ему было досадно, что приходится скрывать еврейку.
Штейн внешне старался быть приветливым. На самом деле ни Лютер, ни
Штейн не считали Рахиль достойной того, чтобы садиться с ней за одним
столом и вести беседу, как с равной. Она была совершенно одинока. Тяжело
было ей переносить нудную баронскую кичливость Лютера. Она много всего
наслушалась в доме Лютера и многому научилась... Она стала вникать в
политику разных стран. Лютер и Штейн больше всего говорили о
государственных и военных делах. Особенно много говорили они о Елизавете и
смеялись над теми, кто ее возвел на престол. Мужики, солдаты! Они пошли за
ней, как за дочерью великого Петра... Они думали, что снова повторится
петровское время — глупцы!
Лютер и Штейн зло смеялись над русским народом.
Незаметно сумерки перешли в ночь. Громко затрещали коростели в полях.
Повеяло холодком из низин.
Рахиль слышала издали, как гордый потомок немецкого реформатора
Мартина Лютера играл на клавесине какую-то молитвенную мелодию. Играя
молитвы, он обыкновенно закатывал глаза к небу, довольный своим высоким
происхождением. Что за дело ему до всех других людей? А тем более до его
приживалки, еврейской девушки? Если бы она просидела тут всю ночь, то и
тогда никто бы о ней не вспомнил. Ведь ее даже и поселили в отдельной
маленькой деревянной хибарке в саду, в стороне от каменного, выкрашенного
в серый цвет, дома хозяина.
Раздумье Рахили было нарушено. Конский топот?! Насторожилась. В
темноте ничего нельзя разглядеть. Топот вдруг стих. Рахили стало страшно.
Она бросилась к калитке, но тотчас же в испуге попятилась, уцепившись за
изгородь. Ясно было — приближаются два человека. Она все же успела
спрятаться за деревом. Отсюда ей слышны были их голоса. Один тихо сказал:
— Хорошо ли ты знаешь? Девичьи ли это Горы?
— Как не знать! Нищим хаживал сюда. Высматривать.
— Но как же нам найти Рахиль?
— Будем просить ночлега... Якобы заблудившиеся путники...
— А кони?
— Коней проведем сюда, укроем где-нибудь в саду. Сад большой.
Рахиль еле держалась от страха и волнения на ногах, прислонившись к
дереву. Один голос показался ей знакомым. Да и другой тоже... Она
набралась сил и храбрости и вышла за изгородь.
— Кто тут?! — робко окликнула она. — Кто вы такие?!
— Ты?! — раздался негромкий голос Петра Рыхловского. — Рахиль?
— Я.
— Рахиль! А мы ищем тебя!.. Насилу нашли.
После объятий и восторженных приветствий они стали беседовать. Рахиль
рассказала Петру о своем житье-бытье все, без утайки.
— Как же быть?! — проговорил задумчиво Петр. — Захочешь ли ты бежать
со мною?
— Бежать?! — всполошилась девушка.
— Да! Я теперь — беглый, дезертир... Меня разыскивают, чтобы
заковать...
— Ну и я такая же... Меня тоже ищут, чтобы посадить в острог... И
здесь мне очень плохо. Лютер обрадуется, если я уйду. Не хочет он
ссориться из-за меня с властями... Тяготится мною.
Высокий бородатый сказал грубо:
— Сажай на коня, вот и все!
— Поедешь?! — крепко сжал ее руку Петр.
— Да. Я сбегаю к себе в горницу и захвачу с собою свою одежду.
После ее ухода Петр сказал озабоченно:
— Не красна ей жизнь будет и у нас.
Спутник Петра подвел к калитке двух коней.
— Ничего не говори ей о Рувиме... Не знаем — и все. Слышишь? — И он
вздохнул.
Рахиль пришла с узлом. Бородач мгновенно выхватил его у нее и положил
на свою лошадь.
— Айда, скорее! Не теряй времени!
Петр усадил девушку на коня. Мелкой рысцой они стали удаляться от
Девичьих Гор.
Все забыл Петр: и губернатора, и сыщиков, и дезертирство, и нудные
тревоги, и печали последних дней, чувствуя у своей груди теплую худенькую
и такую близкую теперь любимую девушку.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В Чертовом Городище буйным вихрем мечутся песни. В освеженной
накануне теплым дождем зелени мелькают красные, белые, желтые рубахи
ватажников, голые коричневые спины и мускулистые руки. Есаулы кликали
отплытие:
«Бра-атушки-витязи, забудьте гнев! Облобызайте веточки, хоронившие
нас от непогоды и вражеского ока! Готовьтесь к бранному союзу с нашей
родной великой матушкой-Волгой... Снаряжайтесь! Обряжайтесь, в
путь-дороженьку подымайтесь!»
Каждый есаул кликал по-своему, а ватажники слушали их присказки с
веселым любопытством. Пройдет один, говорят: «Хорошо!», другой: «Зело
хорошо!», третий: «Лучше всех!» А сами не покладая рук налаживают струги,
челны и всякие другие малые и крупные суденышки.
«Кукиш получит казанский губернатор со своим войском! Пускай ловит
ветра в поле! Прощай, значит, нижегородская сторонушка! Прощай! А может
быть, бог приведет, и снова увидимся! Неволен разбойничек зарекаться в
том! Господствует он в тех местах, где ему сподручнее да доходу больше...»
Атаман Заря и вовсе возмечтал заняться торговлей на низах. Шерстью и
рыбою торговать. Мысль — накопить богатство, составить крепкую дружину и
уйти в Сибирь, зажить там безбоязненно под защитою своей силы. А может
быть, и бунт поднять, собрав тамошних переселенцев и колодников. В Сибири
еще он не был, а слухи до него доходили о богатстве этого края — и о
просторе полей и лесов и о слабой силе губернаторов тамошних. Астраханские
и Донские степи утомят хоть кого, и опасность день ото дня возрастает там.
Лучше Сибири ничего не придумаешь! Ватажники, всяк по-своему, размышляли
об устройстве своей судьбы, а больше надеялись на смену царей и
помилование от тюрьмы и пыток, и на возвращение к мирному земледельчеству.
Да что говорить! Кому не ясно? Надоело уж об этом и языки-то чесать!
На Дону, в Поволжье, в Приуралье и на Украине только того и ждут, когда
пробьет час, чтобы двинуться всем скопом на Питер... Кто-то приволок из
Нижнего нарисованный неизвестным художником портрет Елизаветы. Все ребята
собрались, стали с любопытством его рассматривать. Один из ватажников —
поп-расстрига — вскочил на камень и, указывая на портрет, с презрением в
глазах, горячо произнес:
— Взгляните на сию бледную красавицу, беспечно лежащую! Скука
одолевает ее, праздность лишает ее телесных сил, расслабляет ее сердце и
притупляет все чувства. Соблазнительные помыслы окружают ее заблуждениями
о народах России, о себе, о своих близких, привлекая за собою пороки. Не
достойна она ни нашей любви и ни жалости! Другого царя нам надо: умного,
доброго и хорошего!
— Давай огня! — крикнул кто-то хриплым сорвавшимся голосом.
— Жечь! Жечь! — подхватили остальные. — Давай царя другого!
Портрет, при сосредоточенном торжественном молчании ватажников, был
сожжен под витиеватые причитания попа-расстриги башкиром Хайридином. Зубы
его стучали, будто в лихорадке, когда он подносил головню к портрету. Да и
остальным ватажникам не стоялось на месте — каждому хотелось протянуть
также руку с головней к царице, как и Хайридин, и поджечь ее, но
ограничились тем, что кое-кто уловчился плюнуть в полный бледный лик «ее
величества», пока его не пожрал огонь: «Баб не надо на царстве — пускай
царем будет мужик!»
Появление в лагере Петра с Рахилью было встречено шумно и весело.
Люди высыпали им навстречу. На одной лошади сидел Петр, на другой Рахиль,
а Сыч шел позади них с сияющим от удовольствия лицом. Ватажники были в
восторге от того, что их товарищем стал Преображенский гвардейский офицер.
«Мать честная! Вот, стало быть, какие мы люди!».
Сыч не открыл Петру, что он его отец. Ему не хотелось разочаровывать
разбойников, не хотел он унижать в их глазах и Петра, да и не особенно
привлекало его удовольствие объявить себя отцом Петра в среде бездомных,
обездоленных бродяг. Но при всем том он старался быть полезным Петру,
ухаживал за ним, будто слуга. Несмотря на свое дезертирство, Петр все-таки
ставил себя выше всех этих воров и разбойников, держался от них особняком.
Это ничуть не раздражало ватажников, наоборот, внушало им какое-то особое
почтение к нему, как к знатному, выше их стоящему пришельцу в их стан.
Петр снисходительно принимал услуги Сыча, обращался с ним, как со
своим денщиком. Он со спокойной совестью примирился с тем, что он и Рахиль
ехали верхом на лошадях, а Сыч шествовал за ними пешком.
Атаман Заря распорядился отвести Рахили отдельный шатер. Он тоже был
рад тому, что к его ватаге примкнул дворянин, гвардейский офицер. Заря
любил людей образованных, бывалых, относился к ним с большим уважением,
сразу же приблизил Петра к себе, как первого советчика.
На следующий день после приезда Рахили в ватагу, атаман отдал приказ
плыть на низа. Для него и Петра с Рахилью приготовили один из самых
просторных стругов, раскинули на нем шатер, покрыли днище коврами и
втащили на струг маленькую пушку, взятую некогда на расшиве.
Рахиль испугалась, когда два дюжих ватажника подхватили ее на руки и
перенесли в струг. Все собрались на берегу в том месте, где стоял струг
атамана, громко выражая удовольствие, что с ними в поход отправляется
девушка. Они весело подшучивали над испугом Рахили, отыскивавшей глазами в
толпе Петра. Увидев его, она протянула к нему руки, как к спасителю. Петр,
подвернув штаны, торопливо пошел по воде, высокий, смуглый, сильный. За
ним, таким же образом, двинулся и атаман Заря.
Все бросились к стругам. Развернулись паруса; словно лебеди, забелели
они над темной, слегка волнистой водой. Струги медленно поплыли вниз.
Грянула песня. Тихое летнее утро огласилось могучими голосами ватажников:
Шел, пошел наш воевода
Вдоль по Волге погулять;
Вдруг ненастная погода —
Пришлось дома тосковать.
Под окошком его скачет
Мужик с бабою сам-друг:
Не горюет он, не плачет,
Дует клячу во весь дух.
Ах вы, горе-воеводы!
Нет удачи вам в гульбе.
Много чести — без свободы,
Черт ли в этакой судьбе!
У вас каменны палаты, —
Уж куда как высоко, —
Вы и знатны и богаты,
Лишь от счастья далеко!
Рахиль с удивлением и любопытством прислушивалась к песне ватажников,
прижавшись плечом к Петру, как бы боясь, что кто-то ее отнимет у него.
— Смотри, какой простор! — улыбнулся Михаил Заря. — Ватажники — народ
не опасный. В сей тихой и мирной дружбе с нами скоротечно проведете вы
время, а там, в Астрахани, у меня есть надежный рыбак. Доставит вас в
полной сохранности по Каспию, а если пожелаете, то и в Персию... И в
Персии есть у меня купцы знакомые... А сыщики царские со своею глупостию,
пронырством и невежеством больше вам не опасны... — И, немного подумав,
вздохнул:
— Э-эх, уж скорее бы конец...
Неохватная ширь Волги, солнечное тепло, кроткая, полная любви улыбка
Рахили — все это немного сгладило на душе Петра грусть об утрате им
положения в обществе, об утрате им мнимого дворянства и непрочного
офицерства.
— Прощай, Нижний!.. — сказал он теперь так же, как некогда сказал:
«Прощай, Петербург!»
Рахиль крепко сжала его руку.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Соборный колокол звал к заутрене. Глухо текли по обледеневшим улочкам
и переулочкам печальные звуки меди. Бревенчатые домишки скорчились,
прижатые к сугробам.
Под тяжелыми шагами ночных караульщиков — нахтвахтеров, отбивающих
восемь часов утра, гулко скрипит снег. Неуклюжие, в больших широких
тулупах, стоят часовые у кремлевских ворот.
В поле, на Арзамасской доро
...Закладка в соц.сетях
