Жанр: Электронное издание
Jrecy
...ыч, его же есаул,
грозят убить вашего батюшку и пожечь... И вам придется, поручик, за то
жестокую экзекуцию мордве учинить и наказать губернатору князю Друцкому,
дабы выслал он по этапу всех задержанных вами в тех местах зачинщиков — в
Москву, в Тайную контору... А уже мы тут знаем, что нам с ними сделать...
Об этом вы не беспокойтесь. А теперь потрудитесь выслушать нашего
преданнейшего доносителя, верного слугу ее величества Ваньку Каина...
Старичок дернул своего помощника за рукав:
— Говори!
Ванька Каин разгладил лоснящиеся от масла волосы и начал, причмокивая
и хватая Петра Филипповича за пуговицы шинели, рассказывать:
— Был я там!.. Видел всю эту сарынь!..* И Михаила Зарю знаю... Логово
его теперь мне известно... В Чертовом Городище оно, под Васильсурском...
Сначала жили под Макарьем... Чужие хлеба приедчивы... Монахи их
прикармливали. — Ванька Каин говорил и весь дергался в такт своим словам:
_______________
* Ватага, шайка, сброд и т. д.
— Человек с полтораста их, разбойников, будет... Один к одному
молодцы; на свет родились и никуда не годились! Евреи среди них есть...
Много их там! Особенно вреден у них сын нижегородского меховщика
Гринберга... Рувимка звать его. Дочка тоже у этого меховщика... — Ванька
подмигнул Рыхловскому глазом. — Ягодка! Говорят, сам губернатор... Товар
полюбится — ум отступится... Ну да что там говорить!..
Старичок дернул Ваньку за рукам: «Не завирайся!»
Ванька поправился:
— Одним словом, пряжки искорками, да вон повыскакали... Всякая вещь
стала мне известна, как бы сей еврей добродетелью себя ни приукрашивал!..
Он самый и есть главный заводчик бунта, к коему готовится мордва и иные
нехристи. Он же и грабленое у воров брал и сбывал на ярмарке в
Макарьеве... Он всему виною является... Сын-то его Рувим в шайке
разбойников самый грамотей, и писарем там он у них состоит... Сказать
прямо: оная свинья хочет иметь бычий рог да конские копыта да православную
церковь убодать и далее скакать... Отрубите мою руку по локоть, коли я
вам, офицер любезный, добра не желаю... Ей-богу!
Ванька вздыхал, божился, один раз даже слезу пустил, зарыдал;
старичок в желтом камзоле фальшиво его как-то успокаивал. А потом Ванька
смеялся, сыпал прибаутками и снова дергал за пуговицы Петра Филипповича,
причмокивая.
И этак продолжалось часа три, а когда кончилось, старичок подсунул
Рыхловскому какую-то бумагу: оказалось, расписка в получении надлежащих
справок «о мордовском воровстве и о разбойниках у Макария» от московского
Сыскного приказа и обязательство «об этом никому не говорить ни слова».
С распискою старичок долго возился около замка; сам никак не мог
отворить, а никому другому ключа не доверил. Но только Рыхловский
повернулся, старичок опять вцепился ему в руку, и, толкнув Ваньку Каина,
строго сказал: «Исчезни!» — Ваньки как не бывало. Словно сквозь землю
провалился.
— Вот что, любезный поручик... — тихо сказал тогда старик. —
Начальник Тайной конторы нашей просил бы вас захватить с собою заплечных
дел мастера Гаврилу Цыганкова в Нижний. Князь Друцкой умоляет выслать ему
одного для обучения тамошних палачей...
Рыхловский побледнел:
— Скажите начальнику Тайной конторы, что офицеру и дворянину
недостойно в одной кибитке с палачом быть...
— Его превосходительство сиятельный князь Крапоткин, начальник наш,
много раз ездил вместе... Однако как хотите!.. Счастливый путь!..
Человек в желтом камзоле торопливо удалился.
Вырвавшись в город, Рыхловский почти бегом бросился по набережной
Москвы-реки, но ему еще долго казалось, что за него цепляется этот
старикашка и пальцы Ваньки Каина дергают его за пуговицы.
В предвечерней тишине бойко журчали потоки воды, стекавшей с улиц в
Москву-реку, и неотразимо давили низким великопостным гудом колокола
кремлевских соборов.
«Поскорее бы в Нижний!» — в страхе и тоске думал Рыхловский,
направляясь в Ямской приказ.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В этот же день о «бывшем лейб-компанце Петре Рыхловском» Сыскной
приказ сообщил в Тайную контору, что «оный лейб-компанец держал себя
задирчиво с чинами приказа, не как простой офицер, а со значением и
наотрез отказался доставить заплечного мастера в Нижний и поносил
начальника Тайной конторы непорядочно, якобы он высшую при дворе опеку
имеет. Сыскным приказом замечено, что оный офицер имеет в себе какую-то
задумчивость, а по какой причине — не дознано». Московская Тайная контора
послала такую же промеморию в Петербург начальнику Тайной канцелярии
Александру Шувалову, присовокупив: «Что прикажет делать впоследствии ваша
светлость?»
Одновременно Тайная контора послала заплечного мастера в Нижний, а с
ним вместе препроводила копию с этой переписки нижегородскому губернатору
князю Друцкому, уведомив о надлежащем наблюдении «за оным лейб-компанцем,
устраненным от двора ее величества».
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Рыхловский нанял уже лошадей, уселся в сани и велел гнать скорее к
заставе, махнув на все рукой. Бог с ней, с Москвой! Но тут-то и произошло
совершенно неожиданное происшествие.
На Неглинной набережной в тот самый момент, когда Петр усердно
крестился направо и налево на попадавшиеся по пути церкви, готовый с
радостью покинуть первопрестольную столицу, вдруг на его лошадей
набросились и повисли на них два каких-то обормота, две наглые тупые рожи.
Остановили кибитку и, молча, с ехидными улыбками, сунули Петру в руки
бумагу, а в той бумаге вершковыми буквами было написано:
«Ее императорскому величеству известно учинилось, что в Москве многие
всяких чинов люди ездят на резвых лошадях и давят и побивают людей; того
ради ее императорское величество указала: от Главной полицеймейстерской
канцелярии в Москве тем обывателям объявить подписками, чтоб никто в
Москве по улицам на резвых лошадях отнюдь не ездил и людям утеснения и
убийства не чинил; а ежели кто на таких резвых лошадях ездить будет, тех
велеть через полицейские команды ловить, и лошадей и их, взяв, отсылать на
конюшню ее величества».
— Пожалуйте, господин поручик, в полицейскую будку...
— Зачем?
— Вещи, принадлежащие вам, вывалить, да вас высадить, и лошадей с
отпиской, вместе с вами, направить в Главную полицеймейстерскую
канцелярию, дабы свели вы самолично коней на дворцовую конюшню под
расписку...
— Я же офицер и послан царицею в Нижний...
— Мы этого не знаем...
— Вот грамота... — в волнении засуетился Петр, доставая из кармана
бумагу.
— Прогонные грамоты и деньги и всякие вещи отбирать не приказано ни у
кого, токмо лошадей... Не извольте сердиться... Мы исполняем волю
матушки-государыни... Давайте лошадей...
— Но ведь я же еду с ведома губернатора и Тайной канцелярии!
— Никакие чины и прежде пожалованные права и почести не должны
препятствовать выполнению царских указов.
Тогда Рыхловский, изругавшись крепко, велел ямщику ехать дальше.
Ямщик ухнул кнутом по коням, свистнул — и остался на месте, как
окаменелый. Оказалось, что лошадей под уздцы ухватили словно из-под земли
выскочившие еще двое таких же бродяг, а двое прежних грозно навели на
ямщика пистолеты.
Рыхловский позеленел от злости:
— Прочь, разбойники!
Один из полицейских с морщинистым, пьяно улыбающимся лицом поклонился
низко и сказал:
— За оный разбой нас полицеймейстерская канцелярия по рублю с лошади
одаривает... Не откажите и ваша светлость осчастливить нас наградою...
Петр вытащил из кармана трехрублевую бумажку и бросил ею в пьяного
сыщика. Тот кинулся, будто собака на кость, на брошенные ему деньги.
Остальные, раздувая ноздри, навалились на него, и началась у них схватка.
Тем временем ямщик хлестнул лошадей, и они помчались, что было мочи,
далее, оставив позади себя царских слуг.
Однако и этим дело не кончилось.
У заставы, близ «конторы Камер-коллегии по деланию около Москвы
земляного рва», именуемого с той поры «Камер-коллежским», опять лошадей
остановили. Теперь конные драгуны — застава! Чиновник Камер-коллегии
вместе с начальником караула осмотрели сани, обшарили ямщика: нет ли
неявленных товаров, корчемного питья и по какому делу едет он,
Рыхловский... Начальник караула осмотрел его подорожную и охранную
грамоту, но так как он был малограмотным, то ему все решительно сделалось
подозрительным. С великим недоверием он отнесся к каждой букве.
Ознакомившись с бумагами, он учинил настоящий допрос:
— Стало быть, вы — офицер?..
— Да. Видите сами.
— Куда держите путь?
— В Нижний. В бумагах писано.
— А зачем?
— Послан царицей... Да в бумаге и оное указано. Вы же ее читали!
— А кто писал бумагу?
Взгляд стал самым подозрительным.
— В канцелярии генерала Шувалова...
— Когда же вы выбыли из Санкт-Петербурга?
— И сие в подорожной обозначено.
— А раньше вы бывали в Нижнем?..
— Родился и вырос там...
— А как же вы попали в Санкт-Петербург?..
— Служил там...
— Где?
— Во дворце...
— Кем?..
— Начальником караула...
— Почему же вы едете в Нижний?..
— Для усмирения разбойников и бунтовщиков.
— Каких бунтовщиков?
— Мордвы и других.
— Нешто они бунтуют?
— Накануне того.
— Но почему же вы это знаете?..
— Я не обязан вам об этом рапортовать, господин капитан! Больше я не
буду отвечать. Не забывайте, что вы и я — офицеры!.. Недостойно так
изъясняться нам при низких людях! — с раздражением сказал Петр и стукнул в
спину ямщика. — Пошел!
Тот хлестнул лошадей, свистнул, и кибитка понеслась через ров прочь
от заставы.
XIII
Весна и богатырский разлив Волги не принесли радости узникам
Ивановской башни. Стало еще холоднее в каземате, поползли капли со стен.
Липла к одежде, к поручням и цепям гнилая испарина от кирпичей. Казалось,
что сырость проникала в кровь, связывала мускулы, леденила мозг.
— Бог дает человеку силу... Бог охраняет его... А если бы не он —
может ли человек вынести такую жизнь? — грустно качал головою Залман.
Теперь он молился не только о себе, но и о хиттиме*. Кто знает, может
быть, тем самым он совершает великий грех? Может быть, за хиттима не
следует молиться? Но... не сказано ли в книге Второзакония: «Люби
пришельца и дай ему хлеба и ризу»? И у Левита сказано: «Возлюбише его, яко
самого себя, ибо и вы пришельцами были в земле Египетской». А в Талмуде:
«Кто герой? — Превращающий в друга врага своего».
_______________
* Х и т т и м — христианин.
Залман перебрал в своей памяти все, что только знал из священного
писания, могущее оправдать его. Постепенно у него крепла уверенность, что
он поступает правильно, ибо сам царь Давид и тот не гнушался другими
народами, имел их в войсках своих, а Соломон даже употребил значительное
число их для построения храма господнего.
— Эх, Гринберг, счастливый ты человек! — вздыхал Штейн, слушая
вдумчивые рассуждения старика. — Многие страдают от преизобилия слов, по
причине скудости воображения, а ты страдаешь недостатком слов, дабы
передать богатство твоего плодоносного ума... Мне трудно найти у себя
мысль, и еще труднее быть достойным твоим собеседником.
Залман поглядывал на своего соседа с беспокойством... Чтобы утешить
его, ласково улыбался:
— Зачем тебе говорить? Не надо! У меня еще есть сила. У меня есть
мысли... Пока не растеряю их, пока бог дает мне эти слова, буду говорить.
Ты начинаешь ослабевать... Я понимаю тебя. Тело питает пламя разума. Самый
преизящный разум, не пообедав, бывает под вечер весьма плох. Теперь ты мне
должен верить. Ненависть приносит зло, а любовь — благо... Я это знаю.
Предупреждай своим приветствием каждого человека. Недостаточно держаться
на мирной ноге только при случае. Следует подготовлять мир и предупреждать
рознь и раздор, делая невозможным их возникновение! О, Талмуд — мудрая
книга. Верь мне! Конечно, в каждом народе найдешь сына, не уважающего
своего отца. У каждого народа есть люди, не любящие платить долги. У
каждого народа встретишь скупца, отказывающего в помощи своим же
соотечественникам. А почему? Потому что отцы внушают чувство ненависти
детям своим к другим народам и особенно к соседям. Сосед соседу завидует,
сосед у соседа хочет отнять то, чего у него у самого нет... И за такие
чувства отцы благословляют детей. А правители награждают их. И христиане,
говоря о любви к ближнему, усердно проливают человеческую кровь, и евреи
презирают гоев*, запрещают детям своим вступать с ними в брачный союз,
хотя Моисей и учил состраданию и человеколюбию. И так везде. Но я вижу...
верь мне, Штейн, — дружба будет!
_______________
* Г о и — христиане.
Штейн со вниманием слушал Залмана. Бодрость, вера в будущее и
набожность старика действовали успокаивающе. Когда Штейн засыпал, Гринберг
начинал усердно молиться, будучи уверенным в благости божьей, и шептал:
«Благословен господь, Иегова предвечный! Основной камень и сила — он».
Однако мирным беседам еврея и немца пришел конец.
Однажды немец проснулся от страшной головной боли, трясясь в великой
лихорадке. Башенный тюремщик по просьбе Гринберга позвал к больному
лекаря... Тот, осмотрев больного, покачал головою, велел снять с него
ручные кандалы. И ушел. Штейн лежал красный, вздрагивающий на своей койке,
а рядом с ним сидел Гринберг, усердно прикладывая мокрую, холодную тряпку
к его голове. Залману мешали цепи, звенели, беспокоя больного, — он
извинялся, досадовал на себя, но ничего поделать с этим не мог.
Теперь окончательно изчезли между ними отчужденность и недоверие друг
к другу. Жутко и тяжело стало в башенной темнице обоим.
Штейн в полубреду принимался рассуждать. Он даже мог размахивать без
цепей руками во время своих слов. С трудом переводя дыхание, он говорил:
— Царице шелк нужен. Ишь ты! Я знаю... Не сажали бы нас в кандалы,
хотя мы и не русские, если бы производили мы не меха и не сталь, и не
железо, но шелка... Я знаю, я знаю... Армянин Ширванов в Астрахани, какой
же он русский?! Разве он православный?! Тоже иноверец, а привилегию дали
ему на шелководство и сеяние сорочинского пшена. У него фабрика. Человек
наживается... Торговцы шелком и от пошлины освобождены... Полюбила их
царица... Шляпные фабриканты тоже... Да! Поощрение видим фабрикам, кои
украшают, приумножая роскошь и моды, а не тем, кои кормят, тепло одевают,
дают жилища... Все то ныне в изрядном забвении. Нет ныне в России
правителя, коему была бы дорога промышленность железная и стальная...
Залман, слушая Штейна, думал: «Когда пастух сердится на свое стадо,
он дает ему в предводители слепого барана, так и царица!»
Штейн говорил медленно, однообразно, временами останавливался,
задыхаясь от волнения, кашляя и с трудом дыша простуженным горлом. Голубые
глаза его, скорбные, усталые, смотрели в сырой потолок неподвижно.
Гринбергу жаль стало своего товарища. Желая успокоить его, он сказал с
усмешкой:
— Кто же знал это?! Никто не знал... И железник и меховщик тоже
трудятся, работают, и не могут же они, сидя в каземате, шляпы царице
делать?.. Дела везде много всякого, и всякий маленький человек не зря
живет... Великий муж еврейского народа Моисей, не воспрещая ни торговли,
ни художеств, был уверен, что они суть необходимое последствие земледелия.
Он указал еврейскому народу на него как на первейшее художество. Вначале
цари нашего народа были земледельцами и пастырями, и даже до рассеяния
своего евреи не переставали оказывать предпочтение сельским занятиям, но
где ты теперь увидишь евреев земледельцев или пасущих стада свои? И не
потому ли того мы не видим, что у евреев земли нигде нет и не дают им жить
в деревнях начальники государств?! Что же делать?! Сильнее силы не
будешь...
Ему казалось, что Штейн с ним во всем согласен. Немец, слушая его,
уснул. И слава богу! Сон для больного — самое главное. Пока больной спал,
Гринберг снял со своей койки войлок, решив, когда Штейн проснется,
подложить войлок под него, чтобы было ему мягче. Сам лег на голых досках.
С наступлением весеннего времени в казематы Ивановской башни не стали
давать свечей, дабы сократить расходы по содержанию арестованных. Залман
упросил караульного снять кандалы с больного, давать свечи по-прежнему,
так как больной по ночам не спит и за ним нужен уход. Явился лекарь, молча
осмотрел Штейна.
Залман обрадованно раскланялся: «Спасибо господину лекарю! Какой же
он преступник? Штейн не вор и не убийца, помилуй бог!» Лекарь посмотрел на
еврея равнодушно и, ничего не ответив, порывисто вышел из каземата.
Цепи с больного сняли, свечи выдали, и два раза лекарь осматривал
Штейна. Залман остался всем этим вполне доволен.
Штейн быстро стал поправляться.
— Спасибо, Гринберг!.. — сказал он однажды. — Ты выказал истинную
дружбу, добродетель и бескорыстие, которые нечасто встречаются в наш
век... Теперь я выздоравливаю, и никогда я не забуду, что ты сделал мне
добро.
Разве мог Гринберг не ответить на эти слова Штейна? Разве мог он
вообще теперь мало говорить, когда его друг, его сосед, начал
выздоравливать?!
Залман уверял Штейна, что не он, Гринберг, причина его выздоровления,
а бог, сотворивший вселенную своим всемогуществом. Все от него происходит
и все к нему обратно возвращается.
О боге Гринберг мог говорить бесконечно. Так это было и на этот раз,
но вдруг заскрипели замки снаружи, раздались голоса тюремщиков, и дверь в
каземат отворилась. Произошло все так быстро и неожиданно! Гринберг не
успел подняться с койки, как конвойные солдаты стащили его на пол и
поволокли за дверь.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В нижегородской губернской канцелярии за столом сидели губернатор,
князь Друцкой, его секретарь и тюремный поп. С усмешкой переглянулись они
при появлении Гринберга.
— Признаешь ли ты Христа, бога единого? — спросил Друцкий строго.
Гринберг развел руками:
— Но ведь я же еврей!.. Откуда мне знать Христа?
— Думаешь ли ты о нем?
— Зачем еврею, и притом же сидящему в кандалах и в каземате, думать о
Христе? Я думаю только о детях своих и о том, за что меня посадили и что с
ними будет?!
— Кто же, по-твоему, истинный бог и учитель наш: Иисус Христос или
Моисей? Чьи законы ты считаешь лучшими?
— Богов много на земле — столько же, сколько разных вер в мире, и
столько же пророков. И все народы им верят и каждый по-своему, а кто прав
— мы узнаем только после смерти... И законы везде разные. Я их тоже не
знаю. Я знаю только закон Моисеев. Он нас учит, что первое благо, которое
всякое общество обязано доставить своим членам, есть безопасность их
жизни. Не довольно того, чтобы войска защищали весь народ от
неприятельских нападений, но надо, чтобы и благонамеренные законы защищали
каждого гражданина от насильств. А я не знаю, что стало с моим сыном
Рувимом и что стало с дочерью моею Рахилью... И не знаю, за что меня
посадили в темницу и что будет со мной... Прошу объяснить мне: какой же
это закон?
Встрепенулся поп. Глазки его сузились.
— А скажи-ка, нет ли у вас закона, дабы еврей постоянно заботился
всеми мерами об истреблении людей, не признающих вашего закона, и всех
врагов его, и даже убивать иноверцев, читающих ваш талмуд?.. И в писании у
вас сказано: «Моисей дал нам в достояние свой закон!» Значит, только вам и
никому другому. Не так ли?
Гринберг удивленно посмотрел на попа.
— Где ты читал такое?
Поп покраснел. В голосе его послышалась досада:
— Но не у вас ли в законе сказано: «Если видишь хорошо строенный дом
акимов (христианскую церковь), скажи: «Боис гойим исах Адойной», то есть
«дом гойев (христиан) бог сокрушит»... И если видишь его развалины, скажи:
«Эйл нойкумес Адойной!» — значит — «бог есть мстительный»!..
Гринберг вздохнул:
— Ну, что я вам могу сказать, чтобы вы мне поверили? У евреев не
больше неприязни к чужим храмам, чем у христиан и у других иноверующих...
Мне шестьдесят четыре года, и я знаю: татарин не будет плакать, если
разрушится наша синагога или христианский храм, и православный христианин
не плачет, когда уничтожают по приказу Синода татарские мечети или
еврейские синагоги...
Друцкой ударил кулаком по столу:
— Молчи! Взять его!
Поп сделал миролюбивое движение рукою, останавливая губернатора:
— Успеем, ваше сиятельство! Разрешите еще спросить его, ваше
сиятельство, об одном. — И, обратившись к Гринбергу, сказал: — Наши купцы
в тяжкой обиде на тебя. Недовольны. Несправедливо ведешь ты торговлю свою.
Скупаешь повсеместно шкуры лесных зверей не только в русских, но и в
чувашских и в мордовских селениях... При том же ты преуменьшаешь свои
доходы!.. Обманываешь государыню. Покайся, сколько ты нажил денег и где
они? Покаешься — облегчим твои муки.
— Но в чем же каяться, господин священник? Шкуры я покупал у тех, кто
продавал мне их... Я даже сам никуда не ездил...
— Однако нам известно, что по деревням рыскал твой сын.
— Он молод... Он плохо вел дело, бедный Рувим!.. Он не торговый
человек. И не ради него носили мне сырые шкуры, а ради того, что деньги я
платил честно. И русский, и чувашин, и мордовский охотник — все хотят
есть, как и я... А именитый купец Рыхловский или Авдеев равняли охотников
едва ли не с лесным зверем. Они видят в них рабов. Денег им не платят и
задерживают... Нехорошо так!
Гринберг умолк. Поп снова оживился:
— Милый человек, укажи нам, где спрятаны у тебя деньги?
— Нет их у меня...
— Куда ты их дел? Говори!
— Прожил. Ведь я же не один!
Друцкой что-то прошептал секретарю. Тот вышел в соседнюю комнату, а
вернулся в сопровождении трех солдат.
— Пытать! — кивнул в сторону Залмана губернатор.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Штейн с нетерпением ждал возвращения Гринберга. Просидеть несколько
часов в полном одиночестве ему было уже не под силу. Пустая койка еврея
наводила на мрачные мысли. Чтобы занять себя, он вытащил войлок, который
Залман отдал ему во время его болезни, и снова постелил его на койку
Залмана. Он убрал его постель с большой заботливостью.
Штейну было сорок четыре года, Залману шестьдесят пять: старик
относился к нему как к сыну, а Штейн почитал его теперь как старшего, как
отца. Гринберг рассказывал ему много печального из своей скитальческой
жизни: как ушел он пятнадцать лет тому назад со своей женой и двумя малыми
детьми из Стародубья, спасаясь от жестокостей польских панов, ушел с
толпою переселенцев, раскольников, которым было разрешено вернуться в
родные места. Дорогою у него умерла жена, оставив ему двух малюток. Они
выросли в Нижнем. Малютка Рахиль и маленький Рувим стали большими. И
теперь старик в унылом недоумении часто спрашивал кого-то, глядя в окно,
на мутное небо: «Зачем, зачем я их растил?»
В ожидании товарища Штейн начинал серьезно волноваться. Теперь ему
казалось нелепым то, что раньше он презирал старика Гринберга. Он уже не
видит в нем еврея. Теперь для него Гринберг был только человек.
В самом деле: сошлись они здесь случайно, и оба люди разной веры и
разных понятий, и вот оба сроднились душой, и одному без другого страшно
оставаться.
Штейн влез на подоконник, заглянул в окно. По кремлевскому съезду под
конвоем солдат возвращалась толпа связанных друг с другом колодников.
Полураздетые, грязные, многие — босые, опутанные цепями и веревками, глухо
шлепали они по талому снегу; сержант покрикивал на них, размахивал
тростью. Каждый день ходили они так по улицам, по обывательским домам, по
кабакам, по церквам и по торговым рядам, уныло выпрашивая подаяние. Деньги
у них тут же отбирал унтер-офицер и сдавал тюремному казначею на . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Утром тюремный поп донес епископу: «Колодник Захар Гринберг умре
по-христиански».
XIV
Колокольный благовест. Петр высунулся из кибитки. Виднеются домишки
на горах, мельницы и церкви.
Нижний!
Трудно примириться с тем, что лошади плетутся почти шагом. Кибитка
идет — не идет. Полозья, опускаясь в лужи, неприятно растирают оголившийся
суглинок, цепляются за земляные бугорки. Петр нетерпеливо тычет ямщика в
спину — толку от этого мало! Хлестнет лошадь, она рванется вперед — тем
дело и кончается.
Когда поравнялись с выселками, поднялся неистовый собачий лай. Псы
рвутся с цепей, так и набрасываются, а некоторые и вовсе вылетели на
дорогу, хватая лошадей за ноги... Совсем одичали тут!
Петр нащупал пистолет. Опротивел ему этот ужасный, непрерывно
провожающий его от Питера и до Нижнего песий лай. Он продолжал звучать в
ушах даже на перегонах, там, где никаких и псов-то не было.
По сторонам домишки, пустынные поля, одинокие деревья и низко
нависшее величавое весеннее небо, уходящее вдаль, за покрытую мраком
Волгу. Пустынно кругом, безлюдно.
Кибитка въезжала в город.
Итак, Нижний, родные места, служба в расквартированном здесь
Олонецком драгунском полку, тихая одинокая жизнь провинциала. «Господь с
ними и с придворными красавицами, не имеющими права превышать своею
красотою царицу и наипаче — обольщать кого-либо во дворце! Бог с ними и со
старухами, тихими и набожными сплетницами,
...Закладка в соц.сетях
