Жанр: Электронное издание
Jrecy
...ге, рогаточные караульщики все до единого
на ногах: к городской заставе движется великая колодничья толпа. Издали
слышен звон цепей и крики конвойных солдат. Еще накануне полицеймейстер
объявил о предстоящем прибытии в Нижний партии мордовских бунтовщиков.
Обмороженные, измученные, еле переступая скованными ногами, идут они,
прихрамывая, падая и опять поднимаясь. Их шапки, бородатые, заросшие лица
белы от инея, обвешены сосульками. Цепи посеребрились, оттаяв в поручнях.
Сквозь лохмотья проглядывает опухшее голое тело, желтое, блестящее, как
кость. Лапти у некоторых на ногах — одна видимость, какие-то растрепанные
мочальные култышки. Если бы не мороз — свалились бы они с ног. Глаза
арестованных из-под белых бровей глядят черно, дико, упрямо.
Впереди всех тяжело шагал Несмеянка Кривов, а рядом с ним бобыль
Семен Трифонов. Не в пример прочим, они были окованы и в плечные железа,
называемые «стулом». Трудно было идти, неся на себе, вместе с ручными и
ножными кандалами, два пуда железа. Согнулись оба, но лица их сурово
нахмурены, глаза с ненавистью впиваются в конвойных тюремщиков.
Когда Несмеянка шел по дороге к Нижнему, он страдал не от того, что
был арестован, а от того, что надежды на успех дела рухнули, мордовское
ополчение было разгромлено. Те добрые, хорошие товарищи, с которыми он
провел около двух лет, с которыми делил и горе и радость, попадут теперь в
еще более страшную кабалу.
«Языческие и православные жрецы, — с горечью думал он, — посеяли
предательство и страх в мордовских селениях. Напрасно неутомимый боец
Семен Трифонов пытался примирить русских крестьян с мордвой, — ничего не
получилось. Сустат Пиюков под охраной солдат принял православие, горячо
призывал к тому же и остальную мордву, убеждая ее покориться царской воле,
не проливать понапрасну ни своей и ни чужой крови: «Чам-Пас добровольно
уступил христианскому богу, — говорил Сустат, — Чам-Пас против пролития
крови родного ему народа и велит принять новую веру и следовать указам
царицы».
Это тот самый человек, который еще недавно с ожесточением
проповедывал ненависть к русским и к их православному богу? Который
постоянно бичевал Несмеянку перед его родным народом за то, что он,
Несмеянка, принял христианство! Как же это так понять? Как мог человек так
играть своими словами и своею честью, предавая свой родной народ? Ему
нужен был Чам-Пас, чтобы поссорить мордву с русскими, предать ее полиции и
попам, а затем уничтожить и самого его, Чам-Паса, чтобы помочь попам
окончательно овладеть мордвой.
Стало быть, вот кто он, жрец Сустат Пиюков! Недаром у них была дружба
с Турустаном!
Многое теперь стало ясно Несмеянке.
В те дни, когда мордва уже стала ослабевать, в помощь Сустату явился
из Нижнего и Турустан под охраною команды солдат. Собрал в деревнях народ
и заявил:
— Губернатор милостиво назначил меня, мордвина, вашего брата, в
Терюшево старостой, и приказную избу отдал мне под начало. Не бойтесь
теперь ничего. Я — мордвин и отстою вас, а Несмеянка вам добра не желает.
Он немало погубил людей своим бунтом, а если захотите слушать его далее,
то никого из вас в живых не останется.
Пала духом мордва окончательно.
Два года тянулась война между нею и губернаторскими войсками: много
произошло кровавых стычек и боев за это время, много было убито солдат и
полицейских, но не мало легло и мордвы. До самого последнего боя не
сдавались терюхане, но, когда в этом бою взяли в плен Несмеянку и Семена
Трифонова, двух главных вожаков мордвы, дрогнули они.
День был тихий, морозный. Сосны украсились жемчугом. Снежное поле
пестрело убитыми, покрылось лужами крови. Всюду по полю были разбросаны
ружья, рогатины, вилы, кистени... Мордва, охваченная страхом перед
пушками, бежала.
Драгуны догоняли, рубили ее беспощадно.
Это — последнее, что помнит Несмеянка. Дальше — головная боль,
беспамятство. Когда вернулось сознание... факелы, кузнец, солдаты, цепи,
стук наковальни... Конец свободе!
Но где Мотя? Ее нет среди арестованных. Жива ли она? Во время боя
Несмеянка видел ее в поле, окруженную драгунами. Она отчаянно старалась
пробиться сквозь их кольцо. Удалось ли ей?
Размышления Несмеянки нарушил грубый окрик сержанта. Толпа замерла.
Застава!
— Эй, вы, голодаи! Уши после потрем. На столованье прибыли...
Подтянись!.. — кричал сержант.
Караульные ринулись наводить порядок среди кандальников: сбивали их в
шеренги, толкая прикладами и неистово матершинничая. Каждый норовил
выслужиться перед начальством.
Колодники ежились, загораживали руками бока, грудь, живот, гремя
цепями. Раздались их стоны, выкрики, звериное урчанье. Хлыст сержанта
впивался то в одну, то в другую спину. С большим трудом удалось конвою
построить арестантов, как того требовал начальник.
— Эй, столбы! Начальству кланяться в ноги, когда будем в Нижнем!
Чтобы мне вас не трясти. Умел тилибонить* — умей и покоряться! Ну, айда в
город! — крикнул сержант. Увидев, что одна из женщин отстает, подбежал к
ней, шлепнул ее хлыстом: «Сука!»
_______________
* Т и л и б о н и т ь — воровать, поворовывать.
На улицах пустынно. Бабы у колодцев при виде надвигавшейся на них
громадной, пестрой толпы арестантов и солдат бросились в ворота. Подняли
на ноги домочадцев. Через калитки робко просунулись встревоженные лица; к
окнам прильнули женщины и дети.
— Где же он?! — напряженно таращили глаза.
— Кто он?
— Вожак-то их?!
— Говорят — пойман.
— Ой-то, слава богу! Ой-то гоже!
Крестились суетливо, в большом волненье. Целых два года всяк за свою
шкуру дрожал, боясь нашестия «мордовской орды». Страх ходил на посаде.
Пугали на базарах. Пугали монахи. Пугали попы и приказные. Пугали
полицейские. Нагнали такого страха — деваться некуда. Одна заботливая
тетка на Печерских выселках зарыла кубышку с деньгами в землю, в огороде —
десять червонцев (всю жизнь копила, убогая!), а их кто-то и выкрал. Баба
рехнулась, на цепь посадили. Вот до чего добрых людей доводят страхи. И
все какой-то там Несмеянка! Хуже зверя расписывали его. Василиску подобный
изверг, как демон кровожадный. Не загубив в сутки нескольких православных
душ, спать, сатана, ни за что не ляжет! Крови требует! И вдруг такому бы
чудовищу, да в самом деле Нижний в лапы достался, что бы он сотворил с
ним?! Всех бы жителей мордва перерезала.
Ведь это самый злой народ на свете!
Так об этом вдалбливали в церквах попы в головы своих прихожан.
Страшно!
— Вон, вон, двое впереди-то, закованные наглухо! Должно быть, они и
есть! Вокруг четыре дюжих солдата... Конечно, они самые! Который же тут
будет Несмеянка?!
И решили, что большой, а поменьше — его есаул.
Но где же мордовка-разбойница, которая у маленьких детей, будто рысь,
горло перегрызает и кровь невинную тут же высасывает?! Нет ее! Какие-то
бабы, правда, ковыляют позади. Но нет. Ее повели бы отдельно и оковали бы
так же, как и этих двух передних! Вот бы над кем посадские бабы учинили
свой суд и расправу! Кровь у младенцев? А-а-а-а! Господи!
Главная улица Нижнего хотя и опустела, но была наполнена невидимым
оживлением. За воротами, заборами, в окнах и чердаках — везде притаились
люди, везде глаза и уши, везде шепотливые, таинственные разговоры, везде
радость, что наконец-таки губернатор победил мордву, спас Нижний Новгород
от ее кровавого нашествия.
— У! Отребье! — шипели купцы. — Что значит нехристи! Сразу видать!
Ишь, глазищи-то!
Около Ивановской башни, у кремлевского острога, необычайное
оживление. В башне приготовлен уже и каземат, отведенный теперь тюремным
начальством для особо опасных преступников.
Одна половина расположенного у подножья башни острога вмещала в себя
преступников, отправляемых на каторжные работы в Петербург или Регервик,
другая — подследственных арестантов.
В застенке, под самой кремлевской стеной, в некотором расстоянии от
острога, шли свои приготовления. Палачи раздували огонь в очаге,
налаживали дыбу, один из губернаторских секретарей сидел уже перед большой
прошнурованной книгой и задумчиво ковырял в носу. Московский кат вспотел
от хлопот, покрикивая на двух нижегородских своих собратьев, «приучая их к
делу». Он был в черном фартуке; на голове, словно архиерейская митра,
большой парчовый колпак, рукава засучены до самых плеч. На голых руках
клейма. Безбровое и безусое лицо его в отсветах очага блестело, будто
покрытое лаком. Он велел своим помощникам приготовить две рубахи и порты
для приговоренных к смерти. Сам с серьезным видом стал высыпать из банки в
чашку порох для клеймения.
— Возьми голик! Подмети! — крикнул он. — Срамота!.. Волосья, тряпье,
ногти... В печь бросай!
В застенок заглянул поп.
— Не привели воров? — крикнул он заискивающе кату.
— Нет. Отходную, что ль, служить?! Завтра приходи.
— Его преосвященство приказали присягу взять.
— А ну-ка, батя, благослови!
Кат смиренно подошел к попу, сложил ладони в пригоршню, склонился:
— Благословен господь наш, иже во святых святей. Да подкрепит дух
твой и да простит тебе прегрешения твои. Аминь.
Кат звонко поцеловал поповскую руку.
После ухода попа, глядя насмешливо на присмиревших в углу
нижегородских палачей, он сказал:
— Простота человека к богу приводит. Вот что. Наше дело такое — по
Деяниям апостолов живем! Христианству помогаем. С апостолами заодно.
Тихо засмеялся — безбровое лицо покрылось морщинами, бородка
затрепыхалась, как у козла в минуты озорства.
Вбежал вратарь с изрубцованным лицом:
— Эвона! Казались! — И скрылся.
Палач шагнул к двери:
— Благоразумные слобожане! Встречайте народ! — крикнул он
торжествующе.
Вместе с клубами морозного воздуха в застенок хлынул шум голосов,
звон цепей, свист, лай собак. По кремлевскому съезду к острогу быстро,
почти бегом, спускалась толпа колодников. Усердно работали хлыстами и
палками конвойные солдаты.
Московский кат с ног до головы осмотрел Несмеянку и бобыля Семена,
как будто мысленно оценивая их.
— Не люблю крамольников! — вздохнул он.
— Чего? — поинтересовался секретарь.
— Глубина человеческая в них! Вечному воздаянию задержка. Вот на этих
голубчиков мне Ванька Каин в Москве и указывал... Уж не атамана ли еще
Зарю ведут?!
Секретарь промолчал. Он с тревогой ожидал появления в застенке
«страшного бунтовщика», мордовского вождя Несмеянки Кривова, о котором он
исписал столько бумаги и о котором по губернии ходило столько жутких
рассказов. Под начальством этого человека мордовские ватаги почти два года
непрерывно разбивали губернаторские команды.
Несмеянку и Семена провели прямо в застенок. Пожаловал сюда и сам
губернатор, а с ним полковник гарнизона и поп.
Губернатор оглядывал Несмеянку и Семена Трифонова презрительно
прищуренными глазами. Полковники зло насупились, держась на всякий случай
за рукоятки сабель. Казалось, вот-вот они сейчас выхватят их и изрубят
колодников.
Палачи, секретарь и поп, а с ними и конвойная команда, очистили перед
губернатором место. Красный, с пухлыми щеками, в громадном седом парике,
парадно разодетый, губернатор воинственно надвинулся на колодников.
— Который мордовский вор? — крикнул грозно.
— Вот он! — метнул лезвием в сторону Несмеянки конвойный офицер.
— А этот?!
— Русский смерд... бобыль... его есаул.
Губернатор покачал головою:
— И не стыдно тебе заодно с нехристями? Эх ты! Какой же ты
россиянин?! Какой же ты христианин?!
— Я тоже христианин, — усмехнулся Несмеянка.
Друцкой опять прищурил глаза:
— Востер на язык, видать!.. Изрядно! Желательно было бы, однако, от
тебя услышать: знаешь ли ты, что всякой вещи, всякому имению есть свой
владелец?
— Знаю.
— Какой же ты христианин, коли посягнул на чужое добро?
— На чье добро?
— На земли, которые тебе не принадлежат, на людей, которые в крепости
у тебя не состоят, а являются подвластными вотчинникам?! Христианин не
должен грабить.
Губернатор обернулся к попу:
— Не так ли, батюшка?!
— Истинно так, ваше сиятельство, — поспешил отозваться поп и,
обернувшись к Несмеянке, закричал: — Не христианин ты, а грабитель! Велика
твоя вина перед богом и земными властями! Покайся! — И поднял поп высоко
над собою крест и Евангелие.
Несмеянка и Семен Трифонов переглянулись.
— Э-эх, отец, подумай и сам ты! За что страдаем? — ответил мордвин. —
Мы ничего не похитили у хозяев нашей земли, но они отнимают у нас все: и
собственность и жизнь! И почему ты, как честный слуга Христа, не назовешь
их (Несмеянка кивнул в сторону губернатора и полковников) грабителями и
душегубами?!
Поп смутился, опустив крест и Евангелие. Полковники судорожно сжали
рукоятки оружия. Московский кат смотрел на Несмеянку снисходительно, с
улыбкой, как будто говоря глазами начальству: «Ладно, пускай потешатся
перед концом! Тоже люди!»
Губернатор не шелохнулся. Он продолжал негодующе смотреть в лицо
Несмеянке.
— Подумай-ка, хамская харя — на что решился ты и какие разрушения
произошли по твоей прихоти, зажигатель?!
— Ты добр и многосведущ, — ответил Несмеянка губернатору, — но не
обладаешь здравым умом. (Опять все испуганно зашевелились, глядя на
начальника губернии.) Попав в утробу чудовища, не будешь ли и ты стараться
выйти из нее? К тому стремятся мордва и русские тяглые люди.
Друцкой побагровел.
— Язык вырву! Падаль! — задыхаясь, крикнул он.
— Не раздражайся, ваше сиятельство, по поводу всякой малости! —
вступился за товарища Семен Трифонов.
Несмеянка вздохнул.
— Э-эх, князь! Кого ты захотел обмануть! Иди себе... пользуйся пока
жизнью! А нас вели казнить! Вот и весь наш сказ. Не дитя ты, и мы не дети!
Губернатор многозначительно поманил пальцем секретаря и, когда тот
мелким бесом подскочил к нему, что-то прошептал в секретарское ухо, а
затем повернулся и осанисто пошел в сопровождении полковников вон из
застенка. Поп остался на месте.
После ухода начальства к арестованным приблизился секретарь. Тихо,
вежливо изогнувшись, он обратился к Несмеянке:
— Добрый человек! Его сиятельство не хочет губить тебя, он желает
тебе добра.
Несмеянка, усмехнувшись, поклонился:
— Бью челом! Но легче от доброго получить злое, нежели от злого
доброе.
Секретарь, будто не слыша, продолжал ласково и вежливо:
— Одного только мы желаем от вас, честные люди, откройте нам, кто
были у вас ближними товарищами в смуте, коя постигла ваши несчастные
селения, и не знаете ли вы, где хоронится жалкая разбойница, девка по
имени Матрена, беглая дворовая Рыхловской вотчины? Не утаивайте от нас
ничего — тогда будете помилованы губернатором и его преосвященством
епископом нижегородским и алатырским... И воздаст вам хвалу и славу
царская власть.
Несмеянка гордо поднял голову.
— Слава состоит в преданности народу, в твердой самоуверенности духа
и в бесстрашии...
Поп и московский кат переглянулись, покачали головами, зевнули от
скуки.
— Говорил я... — шепнул попу на ухо кат. — Человеческую глубину век
не испытаешь!..
— Чего ради удлинять краткий путь ко аду?! Охо-хо-хо! — вздохнул
батя.
Секретарь не смущался и настаивал на своем:
— Гордиться должны не словом, а делом и подвигом общеполезной
добродетели. А что есть полезнее выдачи воров властям?!
Несмеянка отвернулся, не желая продолжать разговор. Семен Трифонов
зло проговорил секретарю:
— Не будь цепей, укокал бы я тебя, христопродавца!
— Ну и что же?! А далее что? Боль совести! Не стремись, добрый
человек, ко истреблению, но наипаче пекись о сбережении. Такой же я
невидный раб божий, как и ты. Чего же для умерщвлять меня?! Все мы люди,
все рабы единого господа бога, творца вселенной.
Московский кат и поп опять переглянулись. Нижегородские палачи,
плотно сжав губы, почесали затылки.
— Какого дьявола, блудник, ты липнешь к нам?! — вспылил Семен
Трифонов, рванувшись к секретарю. Тот отскочил назад, наступив на мозоль
вскрикнувшему от боли попу. Конвойные вцепились в Семена. Оттащили его.
«Ишь, здоровенный какой!» — ворчали они.
Секретарь смиренно отошел в угол, сел за стол, обмакнул перо в
чернила, задумался, что-то деловито написал себе в книгу. После этого с
улыбкой кивнул он попу. Тот направился к арестованным, держа в руке крест
и Евангелие. Перекрестился.
— Братие! Воспомяните вечное житие, царство небесное, уготованное
праведникам, и тьму кромешнюю, уготованную грешникам, опомнитесь и
покайтесь. Отвечайте же мне, братие, стремитесь ли вы душою в райские
обители или прельщает вас ад, царство сатаны?!
Несмеянка спокойно ответил:
— Непокорную чернь вы отправляете в ад!.. Но будет ли она и там
терпеть тяготу, кою не хотела терпеть на земле? И если нет, то куда же вы
из ада денете ее, егда она сотворит и там бунт?! Ответь мне, ибо ни на
земле, ни в аду никто не захочет быть рабом!
Московский кат фыркнул. «Мозговит!» — прошептал он секретарю. Поп
закашлялся, видимо, обдумывая свой ответ колоднику, но у него ничего не
получилось, кроме: «Покайся, подумай о смерти, явись перед богом
облегченным от грехов, не губи своей души...»
Кончилось тем, что Семен Трифонов, поблескивая покрасневшими белками
глаз и отчаянно ругаясь, вышел из себя, набросился на попа. На Семена
навалилось пятеро конвойных, он начал отбиваться, лежа на полу, пихая
солдат ногами.. Лапти с него слезли. Обнажились голые ноги. Сержант
принялся стегать его по ногам хлыстом.
Московский кат посмотрел сердито на сержанта.
Секретарь сорвался со своего места и схватил сержанта за руку:
— Не полагается. В застенке хозяин — заплечный мастер!
Семен катался по полу, никого не подпуская к себе.
Во время свалки Несмеянка был недвижим. Его взгляд вдруг встретился с
глазами московского палача. Несмеянка хотел найти в его лице хотя бы
крупинку человеческого... но этого не было. На Несмеянку смотрел тупой
холодный человек, с масленым краснощеким лицом, поросшим редкой
бороденкой. Палач улыбнулся. От этой улыбки, похожей на гримасу зверя,
стало холодно, дрожь пробежала по всему телу Несмеянки.
Семена Трифонова, по приказанию секретаря, поволокли из застенка.
Трудно было справиться команде с сопротивлением силача. Солдаты потащили
Трифонова в каземат Ивановской башни.
Когда Несмеянка остался один, поп снова приблизился к нему и тихо
спросил:
— Брат мой, согласен ли ты указать властям воров и злодеев, кои тебе
помогали? Вспомни о Страшном суде!
— Эх отец, — покачал головой Несмеянка. — Лучше бы ты заступился за
христианина, коего сейчас били у тебя на глазах. А меня оставь в покое.
Секретарь сделал знак попу, чтобы он уходил из застенка.
Поп послушно заторопился. Завернул в черный лоскут крест и Евангелие
и вышел вон.
Палачи облегченно вздохнули.
Секретарь откашлялся, молча перелистал лежавшие перед ним бумаги и
встал, одернув камзол и поправив бант на груди.
— Милый человек, — заговорил он вкрадчиво. — Ужели мятежи и смуты
есть цель жизни человеческой? Не есть ли это лишь застой жизни, разрушение
разумной цели бытия? Мятежи ведут к праздности, они расслабляют душевные
силы. Но ты нам известен как разумный человек. И должен ты знать, что даже
низкое животное и то редко не исполняет своего труда, предназначенного ему
богом. Тем более человек создан не для праздности, а он есть раб господина
своего. Чего же ради вы зорили своих добрых властелинов, хозяев ваших
земель — несчастных вотчинников? Чего добивались вы? Куда и почто вел ты
мордву и беглецов-крестьян?!
Несмеянка ответил:
— Вы хотите убить меня. По-вашему, это цель жизни человеческой?!
Морить народ голодом, держать его в кабале и за всякое недовольство
надевать на него колодки, бить батожьем, плетьми... Это ли, по-вашему,
цель жизни человеческой?..
Секретарь кивнул палачам. Они дружно подошли к Несмеянке, деловито
стали снимать с него цепи.
— Если цепи мешают тебе говорить правду, мы снимем их с тебя, —
улыбнулся секретарь.
Ерзавшие по телу Несмеянки холодные, липкие, как ужи, пальцы палачей
приводили его в содрогание.
— Ну, брат, цепи сняты. Ждем твоего слова.
— Предательства не жди! Я не Иуда!
— А может быть, скажешь?
— Нет! Не ждите!
Секретарь сел за стол, поморщился и вдруг шлепнул ладонью по столу.
Два палача мигом вывезли откуда-то из угла большое деревянное кресло,
усадили в него Несмеянку. Железными скобами они приковали его ноги, руки и
грудь к этому креслу. Обвязали кругом ремнями, надели ошейник. Несмеянка
теперь не мог повернуть головы.
Секретарь во время подготовки сидел, уткнувшись в свои бумаги, как
будто его совершенно не интересовало то, что происходило здесь.
Когда палачи отошли от мордвина, секретарь встал со своего места и
тихо подкрался к Несмеянке.
— Видишь? — спросил он подсудимого. — Знаешь, что ты теперь в полной
нашей власти?
— Да, знаю, — с трудом ответил Несмеянка, начавший терять силы.
— Но мы тебя можем изъять из тисков. Объяви имена всех воровских
людей. Укажи, где оружие, яви нам место становища лесного и донеси, где
разыскать вашу мордовку-разбойницу, ушедшую от команды. Вот и все! —
закончил секретарь. — Ну! Мы ждем!
Палачи замерли в ожидании, глядя на высоко поднятую в тисках
неподвижную голову Несмеянки. Лицо его покраснело, натужилось — ремень
давил горло. Руки и ноги онемели, стиснутые колодками.
Секретарь мягко, спокойно, как будто бы при самых обыкновенных,
будничных обстоятельствах, наклонив свое ухо к лицу Несмеянки, спросил:
— Ты женат?
Несмеянка молчал.
— Пожалей жену... детей... свое доброе имя... Не скрывай ничего! Ну!
Ну! Сказывай?!
— Отойди! — насколько хватило сил, ответил Несмеянка.
Секретарь молча пожал плечами, отошел от подсудимого и стукнул
ладонью по столу.
Палачи встрепенулись. Московский кат напялил на голову Несмеянки
широкий кожаный ремень, который скрутил при помощи винта, и крепко сжал им
череп мордвина.
Секретарь сделал знак рукой. Кат остановился. Допрашивающий опять
подошел к Несмеянке:
— Ну, как?! — спросил он заботливо. — Больно?!
Несмеянка молчал. Глаза его, налитые кровью и вылезавшие из орбит от
туго стягивавшего голову ремня, глянули на мучителя страшным, безумным
взглядом.
— Ну, каешься?!
— Нет, — тихо молвил Несмеянка.
— Прибавь! — крикнул кату секретарь.
Кат снова начал вертеть винт. Секретарь дал знак рукой. Кат
остановился, пошлепал Несмеянку ладонью по голове:
— Кайся. Хотя и крепка, как я вижу, мордовская голова, но могет
лопнуть! Русская легче!.. У каждого народа — своя порода! Э-эх, господи! —
И захихикал. Прыснули со смеху и два младших палача.
— Выдашь?! — опять спросил секретарь.
— Нет! — еле слышно сказал Несмеянка.
Снова заскрипел винт под громадными волосатыми, со следами ожогов,
лапищами палача...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Губернаторские капралы окончательно покорили мордву.
Одно за другим вернулись в свои дома семейства терюхан. Запалили
очаги, а есть нечего. Благодетелями объявились Турустан и Федор Догада.
Они усердно возили хлеб, продавали в долг — брали расписки. (Подороже, чем
на базаре, но в долг.) Турустан, как терюшевский староста, большую силу
возымел теперь над своими соотечественниками. Никогда он не думал в былые
времена, что ему придется так по нраву властвование. Теперь же ради
господства над своим родным, забитым, обездоленным народом он пошел на
все. Те, которых он раньше ненавидел, стали друзьями его теперь во имя
укрепления власти его, Турустана; они дали ему в помощь солдат,
полицейских и палачей. Он рад был этому. Приказная изба постоянно была
набита недовольными им, Турустаном, людьми. Он готов был заключить союз с
кем угодно, лишь бы его народ молчал, покорился. Он не задумался бы
призвать к себе извне какую угодно враждебную мордве силу, лишь бы держать
в страхе родной народ, лишь бы мордва примирилась со своей рабской участью
и не была бы свободной, и не вышла бы из повиновения у вотчинников и
приставов. Теперь ему стали дороги даже и попы, предававшие анафеме
бунтовщика Несмеянку за то, что он желал сделать свой народ независимым,
свободным, имеющим право трудиться для себя, а не для других, имеющим
право безбоязненно растить своих детей, не отдавая их, ради прихоти,
вотчинникам в гаремы и для продажи, как скотов... Все то доброе, хорошее,
чего сам некогда добивался Турустан для своего народа, теперь стало ему
ненавистным... Он желал теперь всех благ только себе одному. Он знал, что
мордва не на его стороне, а на стороне Несмеянки, и это его еще более
озлобляло против родного народа. Он завел себе доносчиков, платил им
губернаторскими серебренниками. А то, что они ему сообщали, посылал
губернатору же.
Все покорились всесильному Турустану. Только Мотя, Иван Рогожа и еще
трое молодцов из Большого Сескина не покинули леса. Напрасно их
разыскивали пристава и конные стражники — нигде не могли найти беглецов.
Между тем они делали набеги на малые команды и из-за стволов деревьев
стреляли в солдат, а солдаты в страхе бежали от них, оставляя колодников
на дороге. Ватажники сбивали колодки с арестованных и уводили их с собой в
лес, давая им ружья. Так множилась ватага непокорных беглецов, предводимая
Мотей. А по вечерам в темной, сырой землянке старый мордовский певец Иван
Рогожа, под тихий, грустный звон струн, пел:
...Закладка в соц.сетях
