Жанр: Электронное издание
Jrecy
...сторожащими дворцовую
нравственность и тщетно оберегающими девическую честь императрицы! Долой
лесть, лицемерие и вероломство! В Нижнем этого не будет. Слава в вышних
богу и на земле мир!» — думал Рыхловский, крестясь на видневшиеся
невдалеке церкви.
— На Почайну! — скомандовал он ямщику; сам, откинувшись на спину,
стал обдумывать, какие дела предстоят в Нижнем. Первым долгом надо
передать Друцкому две промемории: одну — начальника Тайной канцелярии,
другую — канцлера Бестужева, затем представиться командиру Олонецкого
полка, передать назначение на службу командиром эскадрона в чине
ротмистра. Из офицера-то дворцовой гвардии, из телохранителей царицы да на
положение армейского ротмистра! Дальше надо было двинуться на избиение
терюшевской мордвы... Увы, за время переезда воинственный пыл у Петра
понемногу ослаб. Эта нелепая война с безоружными язычниками стала казаться
теперь просто оскорбительной. Это после того, как он воевал с храбрыми
шведами и получил серебряную с золотом саблю, отбитую у неприятеля! И
неужели для того он ее получил, чтобы рубить ею безоружный сброд
бестолковой мордвы? Позор!
Кибитка запрыгала по уличным колдобинам, направляясь к родному дому
Петра Рыхловского. Вот уже чернеют в сумраке и вишневые сады, заполонившие
улицу и склоны оврага, где некогда мальчишкой Петр гонялся за синицами и
лакомился сочной ароматной вишней. А там вдали Волга, Волга!..
Приехал.
В ответ на стук за дверью послышался хорошо знакомый голос Марьи
Тимофеевны.
— Это я, Петр!
Произошла загадочная суматоха за дверью. Петру показалось, что кроме
старушки в доме находится кто-то еще, видимо, женщина. Ему послышались два
женских голоса. Но, может быть, это только так послышалось?
— Скорее же! Отворяйте!
Марья Тимофеевна прятала у себя скрывавшуюся от губернаторских
сыщиков Рахиль. Но это ей не удалось. Петр после приветственных объятий и
поцелуев отправился в чулан, чтобы сложить там свои дорожные вещи, и
здесь-то неожиданно для себя он обнаружил присутствие неизвестной ему
девушки.
— Марья Тимофеевна! — крикнул Петр. — Кто это тут?!
Из горницы вышла тетка Марья и дрожащим от испуга голосом
проговорила:
— Прости, батюшка!.. Сиротка она. Прости уж ты меня...
Старушка тряслась от испуга.
— Пускай не боится! Успокой ее, Марья Тимофеевна, да и сама — чего
ты?!
Поставил свои вещи в сенях и, войдя опять во внутренние покои, крепко
обнял и поцеловал старушку. Сняв камзол и оставшись в фуфайке, сел в
кресло, чтобы отдохнуть после долгого пути. Появилась и Рахиль, которую
подталкивала тетка Марья. Бледное лицо девушки выражало испуг.
Петр приветливо улыбнулся:
— Не бойся меня! Я не зверь, и ничего тебе плохого не сделаю! Садись,
пожалуйста, поздравь меня с приездом.
— Садись, милая, садись... — ободрила ее Марья Тимофеевна.
— Как тебя зовут?
— Рахиль.
Девушка недоверчиво смотрела широко открытыми черными глазами на
Петра.
— Дочка она будет покойного здешнего меховщика... В заточении в башне
он умер. И ее хотят посадить в темницу — вот она у нас и хоронится.
— Я завтра уйду! Дайте только переночевать! — тихо сказала девушка.
— Куда ты уйдешь?
Девушка промолчала. Ей трудно было говорить — душили слезы.
— За что же ее отца?.. — спросил Петр.
— Он еврей...
Петр насупился. Ему вспомнился его друг Грюнштейн и травля его в
дворцовых кругах. Вообще все стало понятно.
Он перешел на другое:
— Ну, а как поживает мой отец?
Старушка вдруг онемела. Больше всего она боялась услышать от него
этот вопрос. Она помотала головой, приложила к глазам полотенце,
перекинутое через плечо, но ответить так ничего и не ответила, сделав знак
рукою Рахили.
— Умер он... убит! — сказала за нее девушка.
— Что?! Отец убит?! Может ли быть? Марья Тимофеевна? — схватил он
старушку за руку, побледнев. — Да говорите же!
Старушка кивнула утвердительно и заплакала.
Петр опустился перед иконами на колени и помолился. После этого, не
расспрашивая о подробностях, ушел в отцовскую комнату, заперся там и
просидел в мрачном раздумье всю ночь. Вспомнил мать, свое детство, свой
отъезд на военную службу, а дальше... Э-эх-ма! Стоит ли мучить себя
воспоминаниями?
«Мужественным будет тот, — думал он, — кто стоит выше радостей и
горя, а солдату — к лицу ли падать духом?!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Марья Тимофеевна и Рахиль притаились в соседней комнате, со страхом
прислушиваясь к тяжелым шагам Петра Филипповича.
— Не надо было говорить... — прошептала старушка.
— Но ведь он сам спросил... Как же нам не ответить?! — возразила ей
девушка.
— Кругом горе, Рахиль! Куда ни взглянешь — везде оно.
— Я думаю о Рувиме. Где он? Сил у меня больше не хватает. Куда я
пойду? Куда я денусь? Боже!
Девушка, уткнувшись в грудь старухи, тихо сказала:
— Мне тоже надо умереть!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Петр не любил Филиппа Павловича. С самого раннего детства он был
свидетелем постоянных ссор между отцом и матерью, и всегда ему было жаль
мать. Он был убежден, что она права, а отец неправ. Не нравилось ему и то,
что отец был жаден к деньгам и жесток с людьми.
Это помогло Петру отнестись к известию о смерти отца мужественно. Он
пошел в Преображенский собор в Кремле и отслужил панихиду о «рабе Филиппе
и рабе Степаниде», но и это делал как-то больше из чувства долга, чем по
велению сердца. Слушая заупокойные стихиры, думал о новой службе, о
губернаторе, о полковом командире, о своей вотчине, о походе на мордву...
Голова мутилась от забот. Жаль и эту девушку! Как с ней быть? Может ли он
долго скрывать ее у себя? Конечно, нет! Ведь это же с его стороны
преступление!
После панихиды Петр и Марья Тимофеевна сели на скамью в кремлевском
саду и повели разговор о Филиппе Павловиче.
Марья Тимофеевна не могла удержаться от того, чтобы не осудить
покойного за его жестокий нрав, вспомнила о тех притеснениях, которые она
испытала от него.
— На хлеб не давал мне ни полушки, а чем было жить? Скуп и даже до
крайности был покойник. Бог с ним! Выгонял меня не раз из дома. Осрамил
передо всеми. — Старушка всхлипнула. — Не хотела я тебе говорить, да уж
все равно... Все равно мне скоро умирать...
И вдруг она прошептала:
— Поп Иван Макеев... Пьяный был у меня тут... Духовник он покойной
твоей матушки... Плакал он. Каялся...
— В чем? — поинтересовался Петр.
— Боюсь, и ты выгонишь меня, сироту!.. Разгневаешься на меня.
Господи! Прости ты меня, батюшка, грешную!..
— Да говори же, в чем дело?
Старуха прошептала в ухо Петру:
— Не своею ведь смертью скончалась твоя матушка...
Старушка заколотилась в беззвучном рыданье. Седые волосы ее
растрепались, лицо сморщилось еще больше, покраснело. Дождавшись, когда
она немного успокоилась, он снова сказал:
— Говори, не бойся!.. Я не отец! Только благодарность мою заслужишь.
При слове «отец» старушка вдруг, как бы очнувшись, глядя мутными
глазами на Петра, сказала, что Степаниду уморил сам Филипп Павлович со
своею домоправительницею Феоктистой. А уморил за то, что поп Иван, ее
духовник, донес ему все, в чем она каялась ему на исповеди.
— В чем же она каялась? Ну, ну, говори! — торопил старушку
окончательно потерявший самообладание Петр Филиппович.
— Она грешила... Грешила с другим... О, господи! И зачем только я
сказала тебе... Глупая!
— Дальше! Дальше!
— И что ты, батюшка, Петр Филиппович... сынок-то ты не его, а
чужой...
Задыхаясь от волненья, он встал со скамьи и вышел на улицу.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
С больною головою, разбитый и скучный, поднялся Петр на следующее
утро. Первое, что ему бросилось в глаза, — приказ по Олонецкому
драгунскому полку, куда он был прикомандирован.
«По вся утра и вечера, по пробитии зори, — гласил приказ, — по силе
военного артикула, ротным командирам перекличку своим ротам поименно
чинить и репортовать, яко же и ночью, трем дозорам по всем квартирам в
ротах ходить, осматривать — все ли на квартирах; а по одному офицеру в
каждой роте в ночь объезжать всю роту и смотреть — все ли на квартирах
ночуют, токмо не в одни часы, дабы солдатство не могли те часы знать, и
обо всем репортовать полковым командирам, а им по команде ко мне
повседневно...»
Дело в том, что солдаты здешнего гарнизона стали слишком
своевольничать и разбегаться, а потому военное начальство и разослало свой
строгий приказ всем владельцам домов, как по Нижнему, так и по Кунавину,
дабы посадские люди знали военные порядки, коим обязан подчиняться солдат,
и чтобы никто не прикрывал после переклички ушедших со своего квартирного
постоя солдат.
— Проходу не дают, домовые! — ворчала старушка. — Денег клянчут... К
бабам и девицам лезут... Господь бы бог избавил от них... Милостивый
батюшка, когда же порядок-то будет у нас?
Вечером Петр скрепя сердце пошел к Друцкому. В губернаторском доме
гремел хохот, слышались голоса многих людей. Петр сказал ординарцу о себе.
Тот исчез, а вскоре из губернаторских покоев вышел, слегка пошатываясь,
высокий сутулый человек в военном мундире.
— Ага, явился... Целуй меня!
Петр чмокнул незнакомца в щетинистую ланиту, догадавшись, что перед
ним сам нижегородский губернатор князь Даниил Андреевич Друцкой.
— Раздевайся и за мной! Пришел в самый раз.
К Петру подскочил ординарец, стащил с него шинель.
— Получена о тебе промемория... Радуюсь и веселюсь, встречая столь
знатную особу.
Петр промолчал. Между тем Друцкой, вводя его в просторную палату,
наполненную множеством гостей, нараспев провозгласил:
— Прилетела вольна пташечка
Из-за моря, моря синего!
Петр Филиппович прозывается,
Сын Рыхловского!
Говорит, а сам приседает в такт с бедовою улыбкою. Затем, указав на
Петра с нарочитою церемонией, он поклонился гостям, сделав изысканный
поклон, и сказал:
— Итак, приемлю смелость, мои господа, покорнейше просить вас любить
и жаловать сего дорогого гостя, прибывшего к нам из великолепной столицы с
берегов Невы для учинения многих преславных баталий... Понеже сие —
государево веление, предоставим ему лучший рацион за нашей трапезой и
наиболее парадное место за столом нашим.
Все поочередно подошли к Петру и низко ему поклонились со словами:
«Добро пожаловать!»
— По сему случаю произнесем же хвалу всему воинству ее императорского
величества. Отец Кондратий!..
Все наполнили свои чарки. Петр увидел поднявшегося из-за стола
длинного белобрысого попа, сонного, будто он только что проснулся. Мутными
глазами он обвел присутствующих и уныло, однообразно забасил:
— Царь Давид вопрошал единожды — доколе грешницы восхвалятся — и
затем духом пророческим рассудил: по лукавствию их погубит господь бог...
Все поочереди тоже поднялись со своих мест, держа в руке чарку.
— ...бог карает людей... — тянул поп, — кои, будучи сильными,
непобедимыми, хвалятся в упоении собой...
Все переглянулись. Друцкой надулся, слушая попа, и вдруг сказал
грубо:
— Благодарствую, отец Кондратий! Не тем сподобил еси нас! Слушайте
же, господа! Восхотим счастливого царствования и здравия всепресветлейшей
державнейшей государыне нашей и самодержице всея России Елизавете Петровне
на многие времена! И пожелаем доблестной непобедимости российскому
воинству в ратных подвигах во славу отечества во вся часы и минуты...
Искреннейше и всеподданнейше изопьем сию чарку за всеобщее отечества
благоденствие — до дна!
Отец Кондратий был так смущен своей отставкой, что не успел даже
наполнить себе чарку, а посему и пригубил ее пустую.
Петр вспомнил при взгляде на всю эту пеструю компанию прочитанные им
недавно стихи одного пииты:
Развратных молодцов испорченный здесь век.
Кто хочет защищать его — тот скот, не человек.
Он стал разглядывать сидевших за столом людей. Вот плешивый,
воплощение подобострастия приказный, сидящий напротив. Рядом с ним два
попа — две унылые бородатые тихони, уставившиеся бессмысленными взглядами
в чашу с капустой. Попы были очень схожи между собой: оба нечесаные,
красноносые и неопрятно одетые. Трое каких-то посадских все время
заглядывали в рот губернатору, стоило ему начать говорить. Они краснели,
отдувались, беспокойно ерзая на скамье. Плечо к плечу с губернатором —
начальник тюрьмы, синий, жилистый человек с надменным взглядом и с
невероятно оттопыренными губами. Его лицо под взъерошенным париком весьма
походило на морду ежа, выглядывающую из-под шапки колючек.
Губернатор познакомил Петра с двумя полковыми командирами. Один —
Олонецкого, другой — Владимирского драгунских полков.
— Вот ваше начальство! — указал Друцкой на командира Олонецкого полка
— полного румяного старика, встретившего Петра довольно-таки неприязненным
взглядом.
— Отрадно видеть таких воинов в своих эскадронах... Прошу любить и
жаловать... — проговорил он сухо, своим притворством напомнив Петру
старичка в желтом камзоле (из Сыскного приказа).
— Россия оружием своим, отличною храбростью, неустрашимостью и
мужеством сынов своих приобрела всеобщее уважение и славу, — сказал
Друцкой. — Посмотрите на оного офицера! Нельзя не видеть, до какой высшей
степени совершенства доведены войска и весь состав военной службы у нас.
Седой полковник оглядел Петра с ног до головы прищуренными глазами, с
усмешкой на губах.
— Благоволите заутра явиться в полк для надлежащей репортации! —
сказал он.
Друцкой, подав полковнику бокал, рассмеялся:
— Вознаградим урон потерянных минут.
И налил всем близ сидящим гостям также по чарке вина, в том числе и
Рыхловскому.
Остальные, увидев это, поспешно налили себе вина сами. Оживились и
священнослужители. Отец Кондратий рукавом зацепил кувшин и едва не свалил
его. Когда соседи ахнули от испуга, он всей тяжестью повалился на скамью.
Этого попа пришлось все-таки удалить из палаты, ибо он напился до
того, что, глядя в упор на губернатора, запел: «Со святыми упокой!».
Князь Друцкой подошел к Петру и сказал, улыбаясь:
— Философ Зенон, присутствуя на одном пиру, был спрошен Птоломеевыми
послами: не передаст ли он чего их царю? Он ответил: «Скажите ему, что вы
нашли человека, который умеет молчать». Я думаю, если бы послы Птоломея
обратились с подобным вопросом к вам, пришлось бы вам ответить оное же.
После этого он выразил свое сожаление по поводу смерти Филиппа
Павловича, назвав его «достойнейшим сыном отечества». Петр спросил его о
подробностях убийства. Губернатор по секрету сказал: «Баба погубила.
Мордовка. Разбойница!»
Подали ужин. Один из попов стал рассказывать о том, как молится
мордва христианскому богу.
— Для домашнего моленья господу богу оная мордва приобретает образа
со многими ликами святых и не смущается она тем, что лики тех святых за
многочисленностью — мелки и неразборчивы. Одно ее обольщает — обилие
ликов, дабы единою свечою можно было бы сразу озарить наибольшее число
небесных святителей, во избежание излишней траты денег на свечи. При этом
мордовский богомолец стремится и свой собственный лик к самой свече
пододвинуть, считая, что освещенный лик виднее господу богу, нежели лик,
обретающийся во мраке.
Губернатор покатывался со смеха. Гости ему вторили.
— У меня в приходе, — продолжал поп, — мордва молится и по-русски и
по-мордовски. Нашему богу — по-русски, своим — по-мордовски. Я спросил их
— зачем они так делают? Они ответили: «А так будет надежнее, отец: ежели
до вашего бога не дойдет, то дойдет до нашего, а ежели не дойдет до
нашего, то дойдет до вашего...»
Опять взрыв пьяного хохота.
Друцкой искоса посмотрел на Петра. Письмо от Шувалова, переданное ему
самим же поручиком, говорило о том, чтобы губернатор следил за этим
офицером, особенно за его разговорами о дворце и царице. Утром прибыл в
Нижний заплечный мастер из московского Сыскного приказа для обучения
нижегородских малоопытных палачей. Он привез с собою также и секретный
пакет, в котором сообщалось о неблагонадежном поведении Рыхловского в
Москве. Губернатор уже знал, что делать.
Повернувшись лицом к Рыхловскому, он повел речь о крестьянстве, ругая
мужиков за невежество и нерадивость к труду. Упомянул о каком-то бунте под
Алатырем. Будто бы он «раздавил сей бунт в трое суток». Рассказав об этом,
он спросил Петра: не пришлось ли ему столкнуться дорогою с хамским
отродьем, с мужичьем?
Петр ответил:
— Проехал я много деревень и селений. И не согласен я, что наш народ,
погруженный в крайнее невежество, не различим от бессловесных скотов. Это
— совершенная ложь. Остроумием и находчивым разумом бог не обидел простой
народ. Вот взгляните... — Петр вынул из кармана «прошение в небесную
канцелярию» и положил на стол. — Это писание, подсунутое мне тайно в
карман моей шинели на постоялом дворе двумя беглыми мужиками, коих я
считал эстонцами...
Друцкой прочитал листок и задумался:
— Плохо, когда мужик смеется... Губернатору ли не знаком этот смех?!
Видел я однажды на дыбе смеющегося мужика... Я хотел на него крикнуть, но
у меня язык отнялся. Страшно! Моим повелением его сняли с дыбы...
Спрошенный, чему он смеется, он ответил: «Забьете меня, кто же моему
господину оброк заплатит?» — «Так чего же тут смешнего?» — «А то, что, бия
мужика, — сказал он, — вы его в долг вводите. Когда же мы с вами
расплатимся-то?!» — Тут мужик замолчал. Я велел его опять вздернуть на
дыбу, но так и не добились мы от него, что обозначает сказанное им.
Дворяне, священство, посадские люди смеются — это одно, а мужик смеется —
другое.
Губернатор насупился. Он заявил Рыхловскому:
— На тебя, друг мой, великая надежда. В губернии неспокойно. Уничтожь
разбойников всех до единого, а у мордвы захвати зачинщиков... Епископ
Сеченов отправляется в те места, в Оранский монастырь... Ты должен
действовать с ним заодно.
Губернатор очень ругал терюханина Несмеянку Кривова. Отзывался о нем
как о главном зачинщике.
— Если к тому будет удобный случай, арестуй его и в кандалах отошли в
Нижний, в мое распоряжение... Мы его тут обласкаем. Несмеянка — скрытый
вор, хам, снедаемый муками честолюбия и возомнивший о борьбе с властью
российской короны... Упорен и коварен он до безумия... Так донесли о нем
мои сыщики.
Пока шла беседа между Друцким, двумя полковниками и Рыхловским,
губернаторские гости уже давно перепились. И кое-кто тайком утек из-за
стола домой. Другие тут же, за столом, и уснули.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Петр вышел из кремля на площадь в глубокую полночь. После душной,
пропитанной табаком и винными парами губернаторской палаты, на воле он
почувствовал себя много бодрее и свежее. С площади он не пошел домой, а
решил немного побродить по берегу.
Таяли звезды над Волгой, чуть мерцали бурлацкие костры близ воды. У
Петра на душе был неприятный осадок от первого знакомства с нижегородским
начальством.
Над лесами Заволжья брезжил рассвет.
По дороге домой, на Почайну, чтобы не увязнуть в грязи, Петру
приходилось то и дело придерживаться за изгороди палисадников, лепившихся
около маленьких деревянных домишек, прыгать через лужи, рискуя временами
скатиться вниз, в глубокие прибрежные овраги. Но чем ближе подходил он к
дому, тем больше его тянуло туда. Его печали как-то утратили свою остроту.
И все оттого, что в доме у него поселилась эта девушка. Он не мог скрыть
от себя этого и не хотел...
XV
В келье настоятеля Оранского монастыря отца Феодорита было тихо и
чисто. В углах — иконы, на стенах — клобуки, епитрахили, плети, батоги,
розги, шелепы, цепи. Оторвавшись от своего писания, игумен глядел в окно
восхищенно.
Не более как с неделю появились зеленые почки на березах. Стало
веселее на душе. Приятно пахло талою землею из лесов. Зашмыгали в
прутняках синицы, горихвостки, зорянки. Их чириканье и песни радовали
слух.
«О светило небесное! В своей красе превыше ты всякого начальства и
власти, и силы, и господства, и всякого имени, именуемого не токмо в веке
сем, но и в грядущем!..» — причитывал про себя отец Феодорит, сокрушенно
вздыхая.
И невольно приходили ему в голову мысли, что недаром язычники
поклоняются солнцу, стихиям и деревьям и устраивают моляны на воле, среди
березовых и дубовых рощ, и недаром заклинания свои бросают они в небесную
высь. Ему уже начало казаться теперь, что православие много теряет от
того, что богослужение проходит под тяжелыми серыми сводами, в духоте и
унынии.
«Однако нам ли хулить наши догматы?» — спохватился архимандрит,
отгоняя от себя крестным знамением «грешное суемудрие».
До красоты ли земной теперь, когда от нижегородского епископа
Сеченова пришло приказание ему, отцу Феодориту, составить описание всех
чудес, совершившихся у иконы Владимирской божьей матери во вся времена —
от лет основания обители и до последнего дня?!
«Милосердый боже! — думает про себя Феодорит, — подай свою милость и
помощь своего единомудрейшего духа на обе стороны, дабы добросердечному
читателю моего труда в чудеса уверовати и епископу мудрому угодити!»
Дело не весьма легкое — облечь в кружева божественных речений, в
узоры убедительной летописи все те рассказы и слухи, которые родились
некогда в стенах монастыря для утешения народа. Своим умом, своими руками
справится ли мужик с голодом, с мором, с болезнями и многими несчастиями?
А если не справится — кто тогда ему поможет: царь? дворяне? начальство? Но
не они ли тянут с мужика и последнее? И не они ли бегут от мужика,
отгораживаются от него заставами в то время, как деревни охвачены мором? И
не они ли перестают кормить заболевшего крестьянина, лишая его своего
внимания, как неспособного работать на них?
«Кроме нас — кто же утешит подлый люд?! — думает Феодорит. — Кто
успокоит его? Кто примирит его с горькою судьбиною?!»
Чудеса показывают, — якобы выше царя, выше дворян, выше начальства
есть невидимая, недосягаемая уму человеческому сила, которая приходит на
помощь мужику в минуту горечи и опасности. Таким образом, смерд будет
знать, что он не совсем одинок, что кто-то и где-то о нем заботится,
оберегает его.
Чудеса примиряют несчастных с их тяжелою долей, обнадеживают. А
теперь тем более необходимо о них говорить, писать, ибо епископ Димитрий
прислал в Оранский монастырь секретнейшую промеморию, уведомляя, что в
скором времени церковь должна двинуться в поход на языческую мордву и что
описание чудес надо составить как можно скорее, немедленно размножить и
раздать по всем селам и деревням, где проживают новокрещенцы и языческая
мордва, а также и русские крестьяне.
Языческая мордва — постоянное препятствие на пути у монастыря и у
дворян. Другим богам молятся и по-другому пользу монастыря и вотчинную
понимают. Надо, чтобы все одному богу молились и одинаково покорно
следовали христианским заповедям. Сие для всех удобнее.
Что солнце?! Что весна и зелень берез, рассаженных ровными рядами
перед окнами келий? Может ли быть радостная жизнь и покой у братии
Оранского монастыря, когда под боком живут язычники, ненавидящие иноков,
угрожающие им смертию и пожогами и к тому же — укрывающие у себя
разбойников и беглых, незнаемых людей?
Ч у д о п е р в о е (едва перо не сломал, — так под приливом
усердия налег на него отец Феодорит). «В лето от сотворения мира 7143 —
1635 г. от рождества христова бысть чудо на освящении церкви пресвятой
богородицы Владимирския. Нижнего Новгорода девичьего монастыря Зачатия
пресвятые богородицы монахиня, именем Венедикта, болезнова сердечною
болезнию двадцать шесть лет, моляся богородице, здрава бысть и иде в
монастырь свой, радуяся»...
О в т о р о м ч у д е пришлось весьма и весьма подумать. Как на
грех, вся летопись чудес чудотворной иконы из головы вдруг куда-то
вылетела. Феодорит подошел к шкафу красный, расстроенный и выпил кружку
хмельной браги.
Усевшись снова на свое место и взяв решительно громадное гусиное
перо, он опять почувствовал, что зря напрягается, утруждая свой ум, —
чудеса, о которых он был наслышан, окончательно исчезли из памяти и не за
что ухватиться. В таких случаях затора в течении мыслей он призывал к себе
на помощь своего расторопного казначея, иеромонаха Сергия, бойкого и «зело
хитрого» старика.
Явившийся на зов настоятеля отец Сергий низко поклонился, коснувшись
пальцами руки пола:
— Смиренно жду приказания вашего благочиния, аз — раб Сергий.
— Присовокупи, отче, к оной синодике некоторые чудеса, совершившиеся
в нашей обители и известные доселе тебе, а если неизвестные, то
наслышанные тобою.
Отец Сергий, перекрестившись, уселся на скамью. Глаза его,
возведенные к потолку, стали задумчивы: седая, узкая, предлинная борода
пышно взбилась на коленях, будто ворох кудели.
— В великой России был в те годы сильнеющий мор — смертоносная, можно
сказать, язва напала на людей, — однообразно повел свое повествование отец
Сергий. — В оное время в Оранской сей праведной пустыни иеромонах, монахи
и клирики почти что все померли. Осталось только три человека: строитель
сего
...Закладка в соц.сетях
