Жанр: Электронное издание
Jrecy
... На горах то было на Дятловых,
Мордва своему богу молится,
К земле-матушке на восток поклоняется...
Едет мурза, московский царь, по Воложке,
По Воложке на камешке...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Монахи, не торопясь, осторожненько двинулись в Терюшевскую волость из
Оранского монастыря, узнав о мордовской покорности.
Пристава, сыщики, заплечные мастера встречали монахов хлебом и солью.
Турустан устраивал для них обильные трапезы с виноизлияниями. Монахи
скромничали, ссылались на пост.
Епископ Димитрий разослал по селам приготовленную им речь для
духовников, коим предстояло совершать крещение мордвы. В речи было
сказано, что «святая церковь не требует у язычника отречения от своего
народа, от своих предков, от своего житейского мордовского обихода,
православное крещение не отнимет у человека его родины, но оно подчиняет
его мудрому началу смирения. Крещение избавляет мордву, чувашей, татар,
черемис и других иноверцев от властолюбивой похоти, от стремления
верховенствовать в семье единой матери всех нас, ее величества государыни
императрицы Елизаветы первой, дочери блаженной памяти великого Петра»...
Поп Иван Макеев охрип, читая эту проповедь по избам. Всех обежал.
Показалось мало — еще раз повторил то же самое. Епископ приказал
приготовить язычников ко всеобщему крещению мордвы, обходясь с ними
ласково, по-братски.
Поп Иван ездил для проповеди и в Рыхловку. Феоктиста собственными
глазами видела, как сбылись слова «батюшки», сказанные им два года назад.
Действительно, рыхловские «бунтовщики и крамольники» поклонились попу
Ивану в ноги, прося у него прощения за свои прегрешения против власти.
Плакали, каялись.
Феоктиста торжествовала. Рыхловка отошла в казну, но ее, Феоктисту,
оставили управительницей. Теперь она стала расхваливать попу его супругу
Хионию. Но поп — хитрый. Сразу догадался, в чем дело. Постоялец завелся у
Феоктисты — усмиритель мордвы, драгунский ротмистр — усатый и нахальный
человек, расположившийся в Рыхловке как природный хозяин усадьбы. Теперь
ночевать она отводила попа наверх, на антресоли, в бывшую моленную Филиппа
Павловича. Поп, ложась в свою постель, сердито оглядывал темные старинные
иконы на стенах. Того ли ему нужно было!
— Чтоб те пусто было, — ворчал он, обиженно закутываясь в одеяло. —
Проклятая бабища!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
На дворе стояла стужа великая. Метались лютые ветры над сугробами,
похоронившими необработанные и неубранные поля. В избы вползал голод. Люди
сидели в своих жилищах, ломая голову: как жить дальше. Мерли дети от
недоедания. На деревни по ночам совершали нашествия волчьи стаи. Зверь выл
под окнами тоненько и протяжно, тоскуя о крови.
Однажды подходившая к Терюшеву команда солдат увидела в лесу на
дороге удивительную картину. Неизвестная женщина мчалась на коне за
каким-то мужиком, ехавшим в санях. Мужик кричал о помощи. Офицер и солдаты
невольно рассмеялись подобной трусости мужика. «Ай да тетка!» — закричали
они. Но их веселье мгновенно исчезло, когда в лесной тишине вдруг
прогремел выстрел и мужик брякнулся оземь, а баба скрылась в чаще леса.
Офицер и солдаты подбежали, нагнулись над лежащим на дороге мужиком и
спросили его — кто он? Через силу мог сказать раненый только то, что он
терюшевский староста, ехавший в Нижний вызывать себе в помощь еще новую
команду; больше ничего не могли добиться от него солдаты. Так и не удалось
узнать от него, кто была эта женщина.
Солдаты пробовали было отыскать ее в лесу, но ее и след простыл.
Только на другой день, придя в Большое Сескино, команда узнала, что
человек, которого ранила женщина, новокрещенец, мордвин Турустан, а сама
она — его бывшая жена, ныне находящаяся в бегах, разбойница Матрена.
Два дня помучился Турустан и умер. И никто его не пожалел, ни один из
его соотечественников.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
20 мая 1744 года в Царское Село примчался монах — гонец епископа
Димитрия Сеченова. Привез донесение из Нижегородской епархии.
Царица в ту пору молилась у себя на хорах, в церкви Царскосельского
дворца, окруженная царедворцами и в соседстве с Алексеем Григорьевичем
Разумовским.
Ослепленный светом множества лампад и громадного паникадила
нижегородский инок дождался окончания богослужения и собственною персоною
своею представился пред очи царицы. Она быстро развернула донесение
епископа и велела прочитать его стоявшему рядом Бестужеву.
«Великая государыня! — писал епископ. — Там, где прежде приносились
кровавые жертвы бездушным идолам, ныне нашим священством во святых храмах
совершается бескровная и спасительная жертва единому господу богу нашему
Иисусу Христу. Отныне новокрещенцев в Нижегородской епархии 50 430
человек, помещающихся в 4981 дворе. Деревень, населяемых ими — 132, а
церквей при них — 74. Из оных церквей нами устроены: 14 — в Нижегородском
уезде; 49 — в Алатырском; 10 — в Курмышском и 9 — в Ядринском уезде».
Далее Сеченов сообщал о поимке «главных заводчиков бунта» — Несмеянки
Кривова и беглого бобыля Семена Трифонова. (О том, что их обоих замучили в
застенке, а затем сожгли, в письме епископа не было ни слова. Также и о
том, что осталась непойманной ватага непокорных под атаманством мордовской
женщины Моти.)
Кончалось доношение словами:
«О чем всеподданнейше и с молитвою о здравии вашего величества я
счастлив донести, смиренный раб вашего величества, епископ нижегородский и
алатырский Димитрий».
Елизавета, прослушав чтение Бестужева, улыбнулась, передала письмо
епископа Разумовскому: «Отошли в Синод!» — и, указав затем на гонца,
сказала фрейлине Шуваловой:
— Мавра, отведи гостя в свои светлицы, позаботься о нем и опроси
подобающе об епархиальных делах. А утресь возблагодарим господа бога спаса
нашего за многие щедроты его, кои ниспослал он нам во имя укрепления и
процветания нашей Российской императорской державы!
Придворные жеманно улыбались.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
В 1937 году, через год после выхода романа «Питирим», В. И. Костылев
выпускает вторую часть задуманной им трилогии «Человек и боги» — «Жрецы».
Перед читателем — Нижегородское Поволжье середины XVIII века. Наряду
с заметным развитием хозяйства страны продолжается закрепощение трудового
люда. Резко возрастают феодальные повинности крестьян: денежные и
натуральные оброки, отработки на помещика и участие в государственных
общественных работах, ставших обязательными. Нужда и полное личное
бесправие постоянно порождали среди трудового люда глухой ропот
недовольства, переходивший порой в открытое противление и даже вооруженные
бунты.
Действие нового романа охватывает 1742 — 1744 годы, начало
царствования дочери Петра I Елизаветы Петровны. Сюжетная нить «Питирима»
продолжена по прошествии двадцати лет: вновь у Нижнего появляется ватага
Софрона-Зари, вновь ее судьба становится связующим звеном всего
повествования.
По сюжету ватага подрядилась доставить из волжского Понизовья в
Нижний Новгород соляной караван Строгановых. Но следует учесть, что с XVII
в. именитые люди Строгановы добывали соль высокого качества в Соли
Камской, а из понизовых озер везли в центральные районы России самосадную
соль-бузун, шедшую в основном на стол бедняков и на засолку. Поставки соли
из Астрахани и Перми тогда оставались основным источником доходов
нижегородского купечества. На соляной торговле создавались капиталы
Олисовых, Пушниковых, Дранишниковых, Калмыковых. Но в 1705 г., в условиях
сложных внутри- и внешнеполитических событий, Петр I ввел государственную
монополию на продажу соли, заставив промышленников продавать ее в казенные
амбары по 5 коп. за пуд.
Ущемление прав солеваров сказалось существенным снижением поставок
соли, в 1727 г. указ Петра I был отменен. Но после этого обнаружилось
дальнейшее уменьшение государственных доходов с этой статьи. Если до 1727
г. в казну ежегодно поступало от продажи соли «от 600 000 рублев и более
того», то к началу 1730-х гг. по официальным сообщениям «казенной доход не
токмо умалился, но почитай в треть того в казну нашу приходит, к тому ж,
как слышно, купцы по уездам народу соль продают ценою как сами хотят с
тягостию...».
Поэтому указом от 10 августа 1731 г. в России была вновь установлена
государственная монополия на продажу соли, а солеварам настрого
предписывалось, чтоб в государственные амбары сдавали ежегодно: Строгановы
3 миллиона пудов, а «другие пермские промышленники — по миллиону...
Балахонской соли, Галицкой, Тотемской, Холмогорской, Сереговской, соли
Вычегодской, Каргопольской, Надеина усолья по 606.719 пуд».
11 — 12 миллионов пудов тогда вполне хватало на все потребности жизни
страны.
Терюшевская волость, где в основном развивается действие романа,
указом Петра I от 2 июля 1700 года вместе с селом Лысковом и прилегающими
к нему землями, приселками и деревнями были пожалованы на «кормление»
грузинскому царю Арчилу Вахтанговичу и его сыну Александру Арчиловичу,
переехавшим в Россию с семьями и всем двором после сложных
внутриполитических событий на Кавказе. Вплоть до 1744 года Лысково
принадлежало дочери царя Арчила Дарье Арчиловне. После ее смерти указом от
1 марта того же года село было отписано во владение племяннику ее
генерал-лейтенанту от артиллерии Бакару Вахтанговичу.
Богатое торгово-промышленное село Лысково давало дому грузинского
царя Арчила не только значительные денежные средства, но и необходимые
продукты: хлеб, мясо, масло, вино, соль, всевозможные изделия местных
мастеров из железа, кожи, деревянную и оловянную посуду, льняные холсты и
медное литье.
Особое место в жизни Лыскова занимал торг, состоявший в 1744 году из
51 лавки, 65 полок и 128 амбаров (всего 244 торговых места). Кроме того,
столь же многочисленные полки и шалаши, вместе с кабаками и харчевнями,
ставились лысковчанами ежегодно на берегу Волги во время Макарьевской
ярмарки. Крупный торг шел и на заливных лысковских лугах, куда пригонялись
тысячные табуны лошадей и стада крупного рогатого скота, гусей. Пастьба и
охрана лошадей и коров составляли сезонный источник доходов многих
лысковчан в течение всего XVIII века.
Как и во всех крупных городах (хотя Лысково, как частное владение,
продолжало числиться селом, торговля и ремесла здесь были на «градском»
уровне — что многократно отмечалось путешественниками XVIII века), торг
здесь имел специализированные ряды: Щепетинный, Сапожный, Крашенинный,
Мясной, Рыбный, Соляной. Но особо многочисленными по числу торговых мест
были Калачный и Хлебный ряды, располагавшиеся в особом месте, вдоль реки
Сундовика. Отсюда каждой весной купцы вывозили на своих судах хлебные
запасы многими тысячами пудов в волжское Понизовье.
Действие романа неоднократно переносится в окрестности знаменитой
Макарьевской ярмарки и в расположенный прямо напротив Лыскова монастырь на
Желтых Водах. Их исторические судьбы переплелись и стали неотделимыми.
Макарьев-Желтоводский монастырь был учредителем ярмарки и дал ей свое имя,
а взамен каждогодно получал значительные доходы, на которые еще в XVII в.
был отстроен в камне редкий по своим художественным и композиционным
особенностям, прекрасно сохранившийся до наших дней архитектурный
ансамбль. Он высился над левым низменным берегом Волги неприступной
крепостью с мощными многоярусными башнями, в прорезях бойниц которых
виднелись стволы пушек и пищалей. Центр ансамбля отмечало пятиглавие
Троицкого собора и шатер колокольни при огромной трапезной палате (более
420 кв. м), подклет которой служил складом для купеческих привозных
товаров.
Возле монастырских стен в разбросанных повсюду многочисленных рядах
лавок и шалашей, полков и амбаров шумела многотысячная толпа покупателей,
стекавшихся сюда во время торга со всех концов России и многих стран мира.
В виде отдельной рубленой крепостицы высился на берегу Волги гостиный двор
с четырьмя башнями над проездами вовнутрь и пятой — самой высокой —
угловой, где постоянно стояла стража торга.
Как раз в пору событий романа русское правительство направило в
Макарьев выдающегося русского зодчего И. Коробова, чтоб «при Макарьеве
монастыре гостиной двор строить каменной и на строение онаго каменнаго
двора штатс-конторе на каждой год, пока оной строением окончитца,
ассигновать в требуемую по смете архитектора Коробова сумму, во 147.716
рублев...». Сами же государственные доходы с Макарьевской ярмарки в 1740-х
гг. составляли 36 — 37 тыс. руб.
Макарьев-Желтоводский монастырь и ярмарка при нем были широко
известны, и современники сообщали, что он «весьма пребогато построен и
преславная в нем имеется церковь, коя весьма богато украшена, а лежит на
луговой стороне на берегу великия реки Волги... При котором монастыре
имеется немалая слобода, а при ней на берегу великия реки Волги построен
древяной, великой гостин двор с многими торговыми лавками, где бывает
преславная во всей России по вся годная Макарьевская ярмонка».
В слободе жили приписные к монастырю трудники: кузнецы, плотники,
каменщики, иконописцы, ткачи и гончары, платившие архимандриту «з братьею»
не только денежный, но и натуральный оброк-зделье. В центре слободы в
середине XVIII в. высилась ярусная рубленая церковь, которая лишь в конце
столетия, уже после получения Макарием статуса города, будет отстроена
кирпичной (сохранилась до наших дней).
С 1700 года царю Арчилу Вахтанговичу вместе с Лысковом стала
принадлежать и населенная преимущественно мордвой Терюшевская волость с
такими крупными административно-хозяйственными центрами, как села
Богоявленское, Рождественное, Большие Терюши.
Терюшевская волость в 1740-х годах оставалась в Нижегородской
губернии самостоятельной административной единицей; в географических
описаниях середины XVIII века сообщалось, что она «стоит во многих селах и
деревнях, а отстоит от Нижнего 80 верст».
Стремясь к полному единовластию в своей вотчине, Грузинские, с одной
стороны, сдерживали участие губернских властей в делах волости, и с другой
— разными путями усиливали личную зависимость крестьян. Для терюханских
управляющих была разработана инструкция, устанавливающая крупные штрафы и
жестокие наказания для всевозможных бунтарей, и прежде всего «хулителей»
имени вотчинников: «...ежели кто отважитца учинить противное из имеющихся
нашего владения крестьян или кто будет нас обносить поносными словами, то
с таковыми правящему поступать: взять ево под стражу в приказную избу и
содержать до тех пор, как дело будет изследовано, и по следствии, ежели
будут свидетели, взять с них отзывныя скаски с приложением рук их и как
противник или поноситель скажется виновным с показанием свидетелей, то
такового при собрании первостатейных крестьян в первой и второй раз
наказать плетьми в приказе нещадно, а ежели будет в третий раз в таковом
же подозрении находиться — то на такового зделать определение и перед
приказом наказать плетьми нещадно и не в зачет того взыскивать денежный
штраф 10 рублев».
Православной мордвы среди терюхан было много еще в XVII веке, но во
время насильственной христианизации, проведенной Дмитрием Сеченовым, число
их неизмеримо выросло. «Миссионерская» деятельность Сеченова проходила по
ставшей традиционной для церкви формуле «крещения огнем и мечом».
Принуждаемые принять христианство (а с ним и церковные повинности),
возмущенные осквернением могил, терюхане оказали вооруженное
сопротивление, вылившееся в широкое восстание. В нем приняли участие
(только по официальным данным) до шести тысяч человек — русских, мордвы,
черемисов.
Более полугода сопротивлялись крестьяне Терюшевской и окрестных
волостей, своим выступлением предвещая разразившуюся в 1773 — 1775 годах
крестьянскую войну под предводительством Емельяна Пугачева.
Вновь обнаруженные документы того времени не только дополняют цепь
событий «бунташного» 1743 года, но и создают редкую возможность проникнуть
в творческую лабораторию В. И. Костылева. Увидеть его метод отбора фактов
и их дальнейшую литературную обработку.
В предлагаемых ниже материалах опущены пересказы, встречающиеся в
документах, повторения уже известного. Требовательному же и пытливому
читателю-краеведу мы предлагаем обратиться к первоисточнику — ГАГО, ф. 1,
оп. 1, дело 28, л. 79 — 110. Указы Сената, Синода и коллегий в
Нижегородское губернское правление и духовную консисторию за 1743 год.
Указ Синода в Нижегородскую губернскую канцелярию
от 7 июля 1743 года:
«Июня 28-го дня сего года святейшему правительствующему Синоду
преосвященный Димитрий, епископ нижегородский доношением представил: по
должности-де пастырской отъезжал его преосвященство из Нижняго посетить
епархию свою (с небольшими дому своего служителми) майя от 16-го дня сего
года и, бывши в монастыре Оранском, путешествовал в Зеленогорской
монастырь надлежащим трактом через волость Терюшевскую, в которой
обретается болшая половина руских старых некрещеных народов (которые,
укрывая свое древнее идолопоклонство и волшебство и нехотя прийтить ко
свету евангелской проповеди, называются мордвою ложно, понеже они мордвою
никогда не бывали и мордовскаго языка не знали и не знают, а говорят так,
как суздалския и ярославския мужики), и проехал мимо трех деревень того ж
мая 18-го дня, в которых деревнях принимали ево честно и давали
проводников до руского села Сарлей, в котором остановился и для
ставлеников хотел совершить божественную службу и, усмотря близ святаго
олтаря кладбище оных некрещеных, акы на поругание святыя церкви в
христианском селе вблизости церкви поставленное, на котором кладутся их,
некрещеных идолаторов, мертвые тела, и приезжая из всех ближних и далных
мест, таковые некрещены приносят скверныя жертвы кличем и плясками, что
весьма богопротивно и как правилами святых отец, так и указами запрещено,
которое кладбище давно бы надлежало перенесть в их некрещеные жилища,
токмо за нерадением неученых христан (которыя в купе со оными некрещеными
людми при таковых бесовских игралищах приходя обществуют и скверным их
жертвам приобщаются, пьют и ядят с ними заодно), а паче за крайнее
послабление оного села Терюшева управителей грузинцов, которые ради
сквернаго своего прибытка в той мерзости им позволяют знатно, не зная или
не разсуждая разности между христианами и идолаторами.
И когда его преосвященство, пришед в церковь, приказал у оного
кладбища сварить пищу, а дрова на сварение брать с того кладбища
поставленные на могилах кольи, которых и созжено десятка с три, а осталные
на тех же могилах кольи и струбы для истребления таковых богопротивных и
душевредных суевериев велел было зжечь, ибо не точию таковыя, близ святых
церквей учиненыя некрещеных кладбища, но и настоящия мечети и капища по
указом повсюду сломать повелено. И по выходе его преосвященства из церкви
объявили ему тамошние церковники: опасно-де вашему преосвященству здесь
стоять, понеже-де мордва советуют вам учинить зло, что услышав, того ж
часа послал в село Терюшево к управителю оных вотчин грузинцу князь
Мелхиседеку Баратаеву с требованием, чтоб таковых злодеев до намерения их
не допустить и в том бы охранил. И как его преосвященство отправился из
того села, проехал с служители токмо с полверсты, то из некрещеной деревни
Сескина во множественном собрании некрещеных идолаторов со оружием и з
дубьем, закричав своими воровскими ясаками, учинили на обоз его
преосвященства разбойническое нападение, что увидевши, служители со
успехом оборотя от них, едва во оное ж село Сарлей убежать могли, где в
овраге коляски переломали и людей многих повредили. Ис котораго обозу,
отхватя оныя воры одного церковника, сарлейского дьячка Петра Борисова,
били смертными побои, которой и остался у них замертво.
А потом оныя ж злодеи, прибегши в село Сарлей до врага, штурмовали их
через три часа с немалым умножением с той воровской стороны народа,
которых было с пять сот человек мужеск полу с ружьи и с рогатины и с
стрелами и з дубьем, а женск пол и дети их — все с палочьем, между
которыми злодеи многие такие наглецы были, что, скинув платье донага,
отважились (на штурм. — Н. Ф.), имея в руках болшия остроконечныя ножи и
рогатины и протчия оружии.
И, хотя оные служители и того села жители от них, злодеев, сколко
можно и оборонялись, но, видя такое их многолюдственное собрание и
варварское нападение, его преосвященство схоронился было в церкве, но
услышав от них злое намерение, что кричат и хвалятся тое церковь зжечь, а
его преосвященство и служителей всех побить досмерти, убоявся, ушел из той
церкви тайно в дом священнической и, сидев в погребе, готовился к
нечаянной смерти.
И оное их, некрещенцов, многолюдственное собрание и варварское
нападение выше реченной управитель, князь Баратаев, по приезде своем в
село Сарлей довольно видел и, ежели б не поспешили из села Константинова и
из протчих христианских окрестных жилищ руския обыватели и от такого
злодейскаго их нападения не охранили, то ни единыя души живых они, злодеи,
не оставили б.
При окончании ж той бедственной брани и в приезд управителской оные ж
некрещены вокруг того села с ружьем стояли и руския обыватели просили,
чтоб ружья у них отобрать, а их переловить, понеже некоторыя добровольныя
от тех же некрещенов сыскались и оных злодеев выдавали. Токмо оной
управитель ружья отбирать и их переловить не велел, а оставил тех всех
злодеев просто. При уже многолюдном православных христиан собрании, при
конвое от оных проводников из того села Сарлей (епископ. — Н. Ф.) не ездя
к Зеленогорскому моностырю, отъехал по тракту к Макарьеву Желтоводскому
монастырю вышеписаннаго ж числа с немалым от оных воров страхом и
опасностию. А по прибытии ж из Макарьева монастыря в Нижний Нов город июня
1-го дня дому его преосвященства семинарской канторы копиист Василей
Никитин (которой отпущен был в дом отца своего показанной же Терюшевской
волости в село Теплое к попу Никите Яковлеву для свидания) поданным
доношением объявил: тоя ж-де волости вышеписанного села Сарлей поп Алексей
Мокеев да села Богоявленского поп же Козма Алексеев, приехав в дом ко
оному отцу ево, извещали словесно: оныя ж-де Терюшевския волости
некрещеные, окрест вышеписанных сел жительствующие, грозятся их, попов,
убить досмерти, для которого убивства прошедшаго ж майя 19-го дня в село
Богоявленское и приезжали многолюдством воровски и оного попа Козму искали
и к дому ево приступали с рогатинами и у избы выбили окна, за которыми-де
их воровскими угрозами и для мирских треб в приходския деревни выехать за
страхом они опасны, а потому и сарлейской поп Алексей Мокеев поданным же
его преосвященству доношением объявил: в нынешнем-де году того села Сарлей
некрещены во время служения божественной литургии в воскрестныя и
праздничныя дни ходят мимо церкви божии играя в пузыри и смыги, скачут и
пляшут завсегда, а жены-де их, некрещенов, во время же литургии в
воскрестныя дни и в праздники, сходясь близ тоя же церкви на ключе, моют
платье и всякое безчиние творят, а хотя-де от них многократно управителям
на оных некрещенов жалоба приносилась, токмо от них никакого наказания не
было, понеже-де весма оные грузинцы граблением ослеплены, а в христианстве
знатно силы мало знают.
А майя-де 19-го дня оныя ж волости все некрещены, собрався
многолюдством, быв на вышеписанном сарлейском своем кладбище на
обыкновенном приносимых скверных жертв бесовском игралище, едучи мимо дому
ево попова, бранили ево, попа, всякою скверною лаею и грозились убить
досмерти. Да того ж-де майя 21-го дня выше писанной управитель, князь
Баратаев, оного ж села Сарлей всех крестьян, в православии обращающихся,
призывал к себе в село Терюшево и допрашивал тако: для чего-де вы выходили
на охранение архиерея? не ваше-де дело. Он-де волен над попами, я ж-де
волен над вами. Хотя бы-де ево те мордва убили до смерти, у государыни-де
архиереев много. Токмо-де сии слова открыли ему мужики по духовности,
нонеже их крестьяня и оного управителя весма боятся. И подлинно, что
таковое нападение зделано с потачки оного управителя, умыслом тех
некрещенов, как доволно его преосвященству объявили руския их соседи,
что-де некрещены, собравши по алтыну з души, с 600 рублев оному управителю
поднесли и за день пред приездом его преосвященства вся волость у него,
управителя, были на совете и он-де им обещал, что-де я вас от крещения
устою и учителей-де в жилища ваши для проповеди слова божия и объявления
милостиваго указа не допущу.
И сие может быть вероятно, понеже он, управитель, и сам не лучше
некрещеных, токмо для времянного награждения именем христианским прикрыт,
а в самой вещи или персенин или армянин, ибо уже третей год в епархии его
преосвященства живет, а отца духовнаго не им
Закладка в соц.сетях
