Жанр: Электронное издание
Jrecy
...емь — в триста сорок один
рубль.
Меха, так же как и накануне, были встречены Чулковым. А затем опять в
колоннаду вышла царица. Платье в этот раз на ней было кисейное, легкое,
белое, и вся она показалась Рыхловскому какою-то воздушною, прозрачною.
Она вышла в платье с глубокими вырезами на груди и спине и с обнаженными
руками, совсем не такая, как вчера. Она ласково и снисходительно
улыбалась. Петр вытянулся во фронт. Царица сказала: «Вольно!» От нее пахло
душистым маслом. Задала несколько вопросов: где служит, кто его начальник,
сколько ему лет, кто его отец, где родина, а узнав, что Петр из Нижнего
Новгорода, стала расспрашивать о нижегородских соборах, монастырях и
других святынях, сказав:
— Пастырь добрый, велеумный и заботливый мною ныне назначен туда
епископом — Димитрий Сеченов... — И вдруг спросила:
— Тверд ли ты в вере? Ходишь ли в храм?
Петр Рыхловский ответил, что, будучи хотя и маленьким и ничтожным, но
все же творением божиим, он не может колебаться в своей вере.
На это царица заметила:
— Оные мудрые слова от молодого человека слушать небезудивительно.
Достоит тебе вечерню отбывать в нашей дворцовой церкви. А умеешь ли
танцовать менуэты и прочие французские грации?
Петр ответил тихо и сконфуженно, что он не умеет танцовать.
— А комаринского?
Петр, не понимая — шутит царица или серьезно говорит, неловко
ухмыльнулся и утвердительно кивнул головой.
Царица рассмеялась.
Поручика Рыхловского Елизавета Петровна оставила во дворце, продержав
его до вечера, а затем в сопровождении Петра и двух пажей отправилась к
вечерне, в свою дворцовую церковь.
На следующий день вышел приказ о прикомандировании поручика Петра
Рыхловского к дворцовой охране.
Рыхловский не на шутку испугался того, что с ним произошло.
Дисциплинированный солдат, неизбалованное дитя деревни и казармы, и
вдруг... сама царица! Не во сне ли? Жутко в этой мертвой тишине под
высокими сводами дворца. Среди громадных комнат и коридоров холодно и
неуютно. Он не знал, куда деваться от страха и тоски на другой день после
знакомства с царицей. Ему казалось, — он сходит с ума...
Но разве э т о было все? Разве э т о сон?
Царица назначила к нему некоего француза — обучать его танцам.
Неловок был Петр, туго поддавался науке, но... ничего не поделаешь —
пришлось приседать, скакать и кружиться под дикие крики француза. Да кроме
того, царица приставила к нему какую-то старуху, Марью Ивановну, для услуг
и надзора.
Особым указом по двору Петр Рыхловский был зачислен на «всякое
дворцовое довольство» и даже внесен в ведомость по отпуску «к поставцу* ее
величества». На его долю в день полагалось полкружки водки и три кружки
пива. (Больше всех пития уходило на духовника царицы протопресвитера
Дубянского: полкружки водки, полкружки вина и шесть кружек пива
ежедневно.)
_______________
* П о с т а в е ц — стол.
Питейная норма сильно смутила Рыхловского. К поставцу самой царицы и
ее гостей, в число которых уже два раза попадал и он, Рыхловский,
подавалась водка десятками кружек и вино множеством ведер.
Царица пила вино и водку в одном порционе с духовником. Усердно,
уговорами, заставляла она пить и своих вельмож, а часто и насильно, против
желания их, при общем хохоте окружающих.
Придворный музыкант Штроус жаловался Рыхловскому, что Елизавета
Петровна, будучи цесаревной, во времена Анны Иоанновны получала себе к
поставцу в треть года только сто семь ведер и пять кружек водки и отдельно
шестьдесят семь ведер для своих служащих. Кроме того, для себя и гостей,
«опричь поставца», вина сто пять ведер и пять кружек с четвертью и пива —
тысячу пятьдесят четыре ведра, а всего со служащими — две тысячи сто
пятьдесят два ведра и шесть кружек. Штроус вздыхал, говоря, что «Анна
Иоанновна сама пила зело много, а царевну сильно притесняла».
Чудным все это показалось неизбалованному, выросшему в строгих
правилах трезвости и постоянных расчетов сыну скупого Филиппа Павловича.
Правда, немало видывал он среди купцов и посадских обывателей пьянства в
Нижнем Новгороде, но не такого.
Нелегко было провинциалу Петру Рыхловскому привыкать к дворцовым
порядкам. Каждый день, каждый час его поражали все новые и новые вещи. Он
видел пьяных вельмож, валяющихся на полу, и шутов, сидящих на них верхом,
видел пляшущих вприсядку монахов и генералов, полураздетых, похожих на
ведьм, старух.
А после того, что он услышал однажды из уст самой захмелевшей царицы,
когда она рассердилась на своего гоф-фурьера Пимена Лялина, он, Петр,
целую ночь не мог заснуть. Его бросало то в жар, то в холод при мысли, что
это сказала царица!
При девушках и кавалерах она обругала Лялина такими словами, которые
и в казарме считались предосудительными. И не смутилась. Осмотрела всех
невинным взглядом, и как ни в чем не бывало, подошла к Рыхловскому,
схватила его под руку и увлекла танцевать. Музыканты заиграли менуэт.
Что было дальше, Рыхловский плохо помнит — его тоже напоили; помнит
только, что кто-то крепко целовал его, бил по щекам, на теле своем он
обнаружил синяки — били его или щипали — не поймешь... На следующий день
Рыхловский заметил, что при встрече с ним служители царицы стали как-то
чересчур почтительно кланяться ему и с улыбками подобострастия
сторонились, давали ему дорогу, а потом позади него о чем-то шептались.
Царица награждала его нежными улыбками, а он всячески старался доказать
царице свое усердие и преданность.
Музыкант Штроус в хмелю, наедине и по секрету, рассказал Петру, что у
царицы непрочное сердце, а может быть, она его и совсем не имеет, и
богомольничает не от души: с вечерни, из церкви, бежит на бал, а с бала
бежит к утрене, и нередко, вопреки законам церкви, входит в алтарь, хотя
женщине это не полагается. Хмельная, в бальном платье, становится к певчим
и поет с ними дискантом, а потом с шумом и хохотом тянет их всех с собою
во дворец... Натешившись вдоволь, велит их всех убрать из дворца... «Любит
чудить, как и ее отец, славной памяти Петр Великий».
Старичок Штроус качал головою и вздыхал:
— Ей верить нельзя... С одним она одно, с другим — другое... И много
у нее было таких, как и ты, а где они теперь — господь ведает... Все
знают, как она плакала и ласкала при своем восшествии на престол
низвергнутого малютку Иоанна Антоновича, клялась не делать ему ничего
дурного... А где он теперь? Спрятан далеко, не найдешь... Соперника в нем
грезит. Э-эх, да что говорить! Ни огня нельзя прикрыть одеждою, ни
постыдного дела — хвалою и временем. Она в золоте танцует, веселится, а
царевич Иоанн обрастает шерстью и когтями, чахнет в юных летах.
Капельмейстер Штроус, не в пример прочим немцам, удержался при дворе,
как говорили, «за ветхостию жизни», но он сильно был недоволен российскими
порядками, видя разлившееся по стране в народе недружелюбие к его
соотечественникам-немцам. К Рыхловскому он почувствовал почему-то особое
расположение и доверие. Может быть, тому причиною послужило то, что этот
молодой поручик, недавно появившийся при дворе, как-то раз защитил на
площади от разъяренной толпы двух офицеров-немцев.
— Обладательницы власти единым только несохранением благоразумия
лишаются владычества своего, — говорил он слезливо. — Пока молва гремит об
их красоте, превозносит их добродетели, — они пользуются своим обладанием,
но слова без дел — наихудшее основание для правителя. От пролития немецкой
крови немного прибавится довольства, и ненадолго этим злом будут облегчены
тягости народа. И прав ты, юноша, когда защитил неповинных людей от толпы,
в слепой ярости искавшей спасения из своего низкого состояния и голода,
искавшей утоления живота в избиении неповинных людей... В чем их вина? В
том, что они — немцы. Давно ли русские бояре кланялись немцам Бирону,
Остерману, Миниху, а теперь изгоняют немцев... Побоялись! Нашептали им
английские сплетники, что, мол, немцы захватить Россию хотят...
Штроус хотел сказать еще что-то, но замялся... Он увидел на лице
Петра недоверие к сказанному им о немцах, почувствовал, что Петр тоже не
является сторонником немцев...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
По дворцу забегали оживившиеся сплетники. Необыкновенная суетня
началась в темных коридорах.
— Рыхловский?
— Да. Петр.
— Ах! Ах! Ах! Кто он?
— Лейб-компанец...
— Большой?
— Здоровенный... Кровь с молоком.
— Красивый?
— Цыган! Ну, прямо цыган! Курчавый. Мужик!
— А Разумовский?..
— Тоже.
— Что — тоже?
— И его любит. Нарышкина уступила его царице.
— Как же это так?
— Господь бог их ведает!
— Чей он?
— Нижегородский.
— Надолго ли?! Любимцы наших цариц похожи на сосуды с вином. Как
скоро их опорожнят, так и бросают.
— Разумовского выбросить нелегко.
— Разумовский — настоящий орел.
— А этот?
— Тоже. Сама, как увидела, так...
— Во дворце более занимаются своими делами, нежели
государственными... Господи, батюшка наш! Что-то будет?!
— Голландец вчера прямо брехнул: «К чему было восходить на престол,
коли государство покидается на разграбление...»
— Ласкателей много, вот что!
— Значит, не долговечен. А где Разумовский?
— На отдыхе. В Царском Селе пирует с братом Кириллом. Приехали к нему
хохлы...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Петр Рыхловский стал притчею во языцех.
Недавно на набережной Невы он встретил своего старого друга Юрия
Грюнштейна, который был под хмельком.
— Трудно ходить в генералах! — шутливо сказал Юрий. — Но еще труднее
быть фаворитом у царицы... Сочувствую!
Петр испуганно осмотрелся кругом.
— Ничего, — успокоил его Грюнштейн. — Уж на меня-то не донесешь...
Меня от дворца и так оттерли... Вспомнили, что я еврей, а может быть, и по
другой причине... Разве узнаешь?
Петр крепко сжал ему руку:
— Иди.
— Прощай.
Грюнштейн и Петр, расставаясь, обнялись по-братски. Когда-то под
командой Грюнштейна Рыхловский, в числе других преображенцев, участвовал в
аресте Анны Леопольдовны с сыном и в возведении на престол Елизаветы. В те
поры он и сдружился с Грюнштейном, которого царица высоко ценила за
смелость, проявленную в ту ноябрьскую ночь свержения Брауншвейгов...
VII
Елизавета Петровна, очутившись на престоле, дала торжественное
обещание — быть истинно русской царицей. Она не раз показывалась народу
одетою в красочный сарафан, который, кстати сказать, способствовал
«немалому приукрашению ее внешности».
— Будем думать только о том, чтобы сделать наше отечество счастливым,
во что бы то ни стало! Повторяю вам свою клятву — ни разу, ни при каких
обстоятельствах, не подписывать никому смертного приговора. Я хочу счастия
и благоденствия народу.
Возведенному на эшафот бывшему канцлеру Остерману, в то время когда
палач занес над его головой топор, было объявлено помилование: вместо
отсечения головы — вечная ссылка. Были сосланы на север и фельдмаршал
Миних и обергофмаршал Левенвольд.
В Санкт-Петербурге началась новая жизнь. Русское дворянство ликовало.
После бироновщины и владычества немецких вельмож слава новой царицы
пронеслась по всей стране. Дворяне, пользуясь ненавистью простого народа к
немецким капралам, к их сыщикам, наводнявшим Россию, к их палачам,
разжигали эту ненависть еще сильнее в народе. Засучивали рукава, напрягали
мускулы и постепенно, со всем старанием очищали войсковые приказы от имен
немецких офицеров и чиновников. Слово «немчин» стало ругательным словом. В
немецкие жилища и лютеранские церкви летели камни. Земское и городовое
дворянство, а также купечество и посадские дельцы стали каждый по-своему
сводить счеты с немцами. Под слово «немчин» они непрочь были иногда
подвести и многие другие нации. Вместо любви к отечеству получалась любовь
к наживе.
Питерские гвардейцы открыто пошли против немцев, своих же
начальников. Они мстили им. Мстили за то, что немецкие начальники обратили
солдатскую службу в беспросветное рабство, и за то, что по милости
немецких сборщиков налогов крестьяне пухнут в деревнях с голоду и чахнут
от барского произвола, и за то, что появились в народе многие болезни, а
немецкие правители, равняя простой русский народ со скотом, не обращали на
это никакого внимания, наконец, мстили за проклятую, ненужную никому войну
со шведами, в которую опять-таки втянули немцы. За все! За все унижение и
позор, которым немецкие правители окружили жизнь русского человека.
Однажды на Адмиралтейской площади в Петербурге солдаты подняли
настоящий бунт. Полезли на своих командиров-немцев со штыками, «браня их
всяко и даже матерно» и обзывая их, к тому же, «шельмами, канальями,
иноземчишками». Елизавета, помня клятву, данную ею в момент восшествия на
престол, «милостиво приговорила» четырех главных зачинщиков сослать в
сибирскую тайгу, отрубив им по одной руке, на вечные работы да остальных
разослать по дальним гарнизонам.
Дипломаты с горечью писали своим дворам: «настало время русской
народности», «плотно окружили престол Елисавет русские люди», «русское
проникает и явными и незримыми путями во все дела».
Духовенство ликовало. Гонение на бывших столпов власти немцев, — в
глуши, в разных губерниях и областях непрочь были истолковать — кому это
было выгодно, — как великий поход русской нации и православия на
иноплеменников и на иноверцев вообще. Забывалось даже то, что только вчера
те же самые попы молились о здравии Остермана, принца Ульриха
Брауншвейгского и других немцев.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Когда Филипп Павлович степенно пожаловал к епископу Сеченову и,
помолившись на божницу, принял архиерейское благословение и стал
выкладывать перед епископом свои жалобы на мордву, на немца Штейна и на
еврея Гринберга, то немедленно удостоился троекратного горячего лобызания
его преосвященства. Рыхловский от неожиданности растерялся, сразу
лишившись красноречия. Но... к чему красноречие?! Епископ и так все понял,
с первого слова. Он сразу увидел в лице Филиппа Павловича вернейшего
союзника своего в борьбе с иноверцами.
А потому и сказал:
— Человек я в Нижнем — новый... И не могу обресть столь мудрых слов,
чтобы выразить свою радость нашей встрече... У калмыков я слышал
буддийское изречение: «ом-ма-ни-пад-мэ-хом!» Называется это — «шесть
парамит»: благотворительность, обеты, ревность, терпение, созерцание и
премудрость... Оные шесть парамит нужно усвоить и моим богомольцам...
Благотворительствуйте, строго соблюдайте свои обеты, данные отцам церкви,
ревнуйте православию, будьте терпеливы в неудачах, созерцайте прекрасное и
никогда не теряйте разума. Если вы, дворяне, будете таковы, — легко и
церкви вступать во всякую брань с язычеством и неверием.
Филипп Павлович, слушая Сеченова, многого не понимал из того, что он
говорил. Епископ произнес еще несколько татарских изречений, в которых
осуждалось плотоугодие и сребролюбие, равнодушие к делам общественным и
себялюбие. Произнося по-татарски, он потом переводил их на русский язык и
объяснял Рыхловскому их смысл.
— Привык я говорить с инородцами на их собственных языках и многое
нахожу у них мудрым и достойным внимания, и не считаю грехом напоминать
некоторые мысли буддийцев и мухаметан и православным христианам... Скорблю
я жестоко, что незнаком с мордовским и чувашским диалектами, однако не
теряю надежды научиться и этому, ибо какой же я буду полководец, ежели я,
победив врагов, не сумею на их родном языке учить их подчинению властям и
церкви? Через толмачей может ли пастырь внедрить к себе подобающее
уважение и близость?!
А какое дело было до всего этого Филиппу Павловичу, думавшему всецело
только о том, как бы покрепче забрать в руки крепостную мордву,
обезопасить себя от ее мести, да сжить со света Штейна и Гринберга, да
приумножить за их счет свое богатство?!
Рыхловский не выдержал сеченовской многоречивости и красоты его
суждений. Он нетерпеливо перебил его, сказав, что ему надо уходить, так
как его должен сегодня принять у себя губернатор. На этом и расстались.
Утомленный беседою с епископом, Филипп Павлович, приехав к
губернатору Даниилу Андреевичу Друцкому, сразу же заявил: не пора ли
закрыть либо отобрать завод у немца Штейна в Кунавине, и не заняться ли
торговцем мехами евреем Гринбергом, ибо человек явно «за русский счет»
богатеть начинает. Рыхловский напомнил, что ныне царица — подлинно русская
и за «таких людей» заступаться не станет. По мнению Рыхловского,
необходимо, чтобы мордва, чуваши и черемисы, а также и татары, а наипаче
люди иудейской веры жили в страхе, отчего всем только единая польза
получится.
Филипп даже покраснел от крайнего напряжения ума.
— При князе Владимире Мономахе — вона когда! — горячился он, —
русские купцы просили, чтобы иудеев, цыган и иных вер людей изгнать из
Руси, отобрав их имения. Владимир созвал на совет удельных князей...
Князья сказали: «всех оных инородцев выслать со всем их имением и впредь
не впущать, а если тайно войдут, вольно их всех грабить и убивать»...
Геройски подбоченясь, Рыхловский еще раз повторил: «Вольно их всех
грабить и убивать».
Друцкой встал, шумно отодвинул кресло, с раскрытыми для объятья
руками подошел к Филиппу, громко, взволнованно проговорил:
— Филипп Павлович, дружище, дай обнять тебя!.. Постой, постой!..
Настоящее воскресение христово наступило у нас, у русских.
Князь облобызал смущенного княжескою нежностью гостя.
— Истинное мужество сына твоего Петра Филипповича торжествует... Не
вложил ли и он свою лепту в основание сего торжества?!
Рыхловский не понимал, в чем дело. («Чего это они меня все
обнимают?») Губернатор, усаживаясь против него, произнес загадочно:
— Будет притворяться! По глазам вижу: знаешь!
— Никак не могу знать...
— Из Петербурга приехал воевода... Рассказывал... Матушка-императрица
зело похвально отозвались о твоем сыне в присутствии многих вельмож... А
это... — Друцкой загадочно рассмеялся, потом с бедовой улыбкой погрозился
на Филиппа пальцем. Его пухлые, немного обвисшие щеки запрыгали, глаза
увлажнились слезами. Филипп сидел сам не свой. Ему хотелось реветь от
радости, колени его ходили ходуном, словно в пляске.
— Спасибо на дивном слове! — проговорил он невнятно от душивших его
слез. — Спасибо.
— Так вот, Филипп Павлович, какие дела, а ты насчет Штейна да
Гринберга...
Оба вынули из кармана платки и стали вытирать слезы.
Филиппу Павловичу, однако, показалось что-то фальшивое в тоне
губернаторского голоса. Стал очень подозрителен к старости Рыхловский. (Да
и как доверять людям?)
«Нет ли тут какого обмана? Не замазывает ли мне глаза господин
губернатор? Не подкуплен ли он Штейном и Гринбергом? Многие генералы не
брезгуют какими угодно деньгами». Рыхловский это знает по личному опыту:
мало ли приходилось на своем веку подкупать начальство!
Прилив радости сменила тревога.
— Ваше сиятельство, может ли то быть, чтобы царское величество
обратила свое особое внимание на незначащего человека, моего сына?
— Чего царицею не сказано, того не скажу и я. Запомни! Ты у врат
счастья!.. Бог вас не забывает, царица обжалует щедро. Жди!
Филипп встал и низко поклонился.
— Еще раз кланяюсь за добрые вести!
Сел весь красный, довольный (Шутка ли! Сам губернатор старается его
уверить в государыниной милости к его сыну.) Однако, немец и еврей все же
существуют.
— Ну, а как же насчет этих двух? Я не один. Все купечество наше
нижегородское в моем лице бьет челом вам о том же. Не пристало нам ныне
иметь в своем православном граде немчина и иудея.
Губернатор задумался. Потом, покачав головою, сказал:
— Штейн — прусский подданный, и губернатор не имеет власти над ним...
В войне с Пруссией мы не состоим, а единственно только руки ее хотим
отвести от России.
— Вы, ваше сиятельство, должны вникнуть в род нашего купечества, в
суть взаимной друг другу нашей между собою помощи. Притворяясь, яко нищий,
Гринберг сильным капиталом обладает при посредстве иноземцев (каких
«иноземцев» — Рыхловский и сам не знал) и заодно с Штейном причиняет
немалый вред и убыток русскому нижегородскому купечеству. Падает и
благонравие в торговле, ибо где русское исконное купечество, там и
благонравие, а где его нет, там погибель общества.
Говорил Филипп Павлович храбро, твердым голосом, горя желанием
доказать губернатору правильность своих суждений и время от времени
прибавляя: «а там дело вашего сиятельства, как постановите, так и будет».
Друцкой мечтательно пускал дым, поглядывая куда-то вверх, в угол.
Вдруг, как бы очнувшись, сказал:
— Не подумай, что я за иудеев. Нет! Я бил калмыков. Собственноручно
укладывал на месте буянивших киргизов, убивал я и хохлов за непокорство, а
уж тем паче евреев... Их я и вовсе никогда не жалел. И Гринберга не
пощажу. Увидишь. Все это от них. И все короли и государства воюют из-за
них. Знаю. Куда ни сунься — везде они. Заговорщики они против всех, кто не
их веры!.. Знаю я это и без вас. Но я сердит и на дворян и на тебя.
Жалуетесь на мордву, а переселению их иногда мешаете. На кунавинском
заводе хотел взять кузнеца-мордвина по твоей же просьбе и отослать его на
поселение в Яицкие степи, а ты — на попятную. И от рекрутской квитанции
отказался за него... Не лучше тебя и другие: кричат, жалуются, а начнешь
изымать человека для отсылки на поселение в степи или Сибирь, сами же
начинают мешать...
Филипп Павлович попробовал оправдываться. Он уверял, что помянутый
кузнец — нужный человек на заводе, лучший рабочий и что без него никак
нельзя обойтись. Вот почему он и отказался от рекрутской квитанции и не
отпустил кузнеца с завода, хотя сам и жаловался на его непокорный нрав.
— То-то и есть! — нахмурился Друцкой. — Я сам дворянин, но никогда я
ради выгоды не оставлю у себя непокорного раба. Дворянская честь превыше
всяких сокровищ.
Филиппу Павловичу показалось, что Друцкой смотрит на него
презрительно. В нем втайне заговорило самолюбие, но что он мог возразить
против этих слов губернатора? Да и не первый уж раз ему приходится слышать
намеки, что-де он не настоящий столбовой дворянин, в большей мере он-де
промышленник и торговец. «Вот почему, — думал Рыхловский, — Друцкой не так
охотно идет навстречу моему челобитию об отводе в тюрьму Штейна и
Гринберга. Не желает мне еще большего обогащения».
— Раньше дворянин, — сказал Друцкой, — мечтал лишь о ратных подвигах,
доблестях и защите родины, а ныне...
Друцкой с грустью махнул рукой, поднявшись с своего места:
— Жди! Посмотрим. Все они в наших руках и никуда от нас не уйдут. Но
и ты будь дворянином.
Так ничего определенного Друцкой и не сказал Рыхловскому. Расстались
сухо.
VIII
На холме появился всадник. Конь серый, яблоками, горячий, не стоится
ему на месте — так и бьет копытом. Все жилки играют.
Турустан, удалившийся уже на многие версты от своей деревни в леса,
наблюдал из-за кустарника за незнакомцем. «Не воеводин ли уж гонец?» И
трепетал от страха: «А если воеводин, почему кафтан старый, выгорелый? Да
и шапка из невиданного здесь меха, острая, и наушники торчат в разные
стороны. Таких у нас не носят». Прикрыл ладонью глаза от солнца,
оглядывает окрестность — лицо нахмурилось. И тяжело, громко вздохнул.
«Кто же это такой? Что за человек? Посланец воеводы? Но где же его
сабля, либо пиштолет, либо что другое? И одежда не такая. И к тому же чего
ради в глуши, в пустыне, появляться воеводину слуге? Чего ему тут делать?
Какая тут корысть?»
Турустан сидел, затаив дыхание, и мысленно, как всегда в испуге,
молился всем богам — и мордовским и русским: «Ай, ай, помилуй нас!» Он был
несказанно рад тому, что неизвестный человек его не видит. Турустан
разглядывает его со всех сторон, а сам остается невидимкой.
Всадник сплюнул, достал кисет с табаком, называя коня нежными,
ласковыми именами, и закурил трубку.
«Да. Да. Нездешний, — продолжал разглядывать всадника мордвин, — у
нас таких и трубок нет».
Незнакомец, подымив, тихим шагом направил коня именно к тому
кустарнику, за которым спрятался Турустан. Лошадиные ноги замелькали перед
самым его носом.
— Чам-Пас! — в ужасе прошептал он и тут же начал читать про себя
молитву.
Объехав со всех сторон куст и увидев прижавшегося к земле Турустана,
незнакомец весело рассмеялся. Сильные белые зубы сразу помолодили лицо
его.
— Здорово, христьянин! Вылезай. Чего приплюснулся?!
Турустан в испуге стал на колени и поклонился ему земно.
— Спасай, христосик! — пролепетал он.
Всадник махнул рукой. Кольцо на пальце вспыхнуло искрой.
— Вставай, дурень! Чего трясешься?
И, немного подумав, остановил испытующий взгляд на лице Турустана:
— Чей?
— Терюшевский... Село есть такое — Терюшево. Верст сто отсюда.
— Беглый? Русский?
Турустан съежился, челюсти застучали, ответить он не мог. Боялся
сказать, что беглый, боялся сказать, что мордвин.
— Не робей! Такая же птичка божия, как ты, и я сам. Не бойся.
Скажи-ка мне лучше: где проехать в мордовское село Большое Сескино?
— Большое Сескино?
Опять струсил мордвин. Начал говорить что-т
...Закладка в соц.сетях
