Жанр: Электронное издание
Jrecy
...о и замялся.
— Смелее, отрок! Смелее!.. Свои мы.
Турустан приободрился.
— Рядышком это с моим селом...
И он рассказал о том, что сам из тех же мест, но что бежал от
рекрутчины и теперь боится вернуться к себе в родное село Терюшево, хотя и
остались у него там родители, и он не знает теперь, живы ли они, — а
Большое Сескино находится в нескольких верстах от Терюшева.
Тогда незнакомец спросил Турустана — знает ли он Несмеянку Кривова?
— Как не знать — знаю... В канун ухода моего из Терюшева видел я
его... Приплыл с низу он, с солью... Да, да, видел.
— Как же мне проехать-то к нему? Укажи...
— Прямо по дороге так... А потом спросишь вотчину Рыхловку... Филиппа
Рыхловского землю.
— Рыхловского? — переспросил всадник и как-то поспешно соскочил с
коня.
— Вотчина его по дороге на Кудьму-реку.
Черный человек крепко сжал плечи Турустана, тряхнул его, закрыл
глаза, задумавшись. Будто вспоминал что-то. Тихо сказал:
— Милый! «Льзя ли, льзя ли с тем расстаться, век кого клялся любить?»
Чего разинул рот? Подержи-ка коня... Чудак!
Из котомки своей, висевшей у него через плечо, он достал хлеба, рыбы,
пареную репу, а затем и флягу, обшитую верблюжьей шкурой. Лицо его
повеселело.
— Давай поставим коня в кусты... Угощайся! Дивную вещь ты мне изрек,
братец. Сам того ты не знаешь, что ты сказал.
Он долго возился в кустах и вдруг ни с того ни с сего запел, ласково
поглаживая коня: «Ах, в прекрасном во местечке и при быстрой Кудьме-речке
стоял зелен луг...» Привязав к дереву лошадь, дружески хлопнул мордвина по
плечу:
— Эх, ты, сбитень! Смейся!.. Говорю тебе — смейся!.. Много я всего
видел — ничего нет страшнее, коли сам никуда не годишься... На, вот!..
Пригубь... Лучшее вино, боярское... Жить можно! Жизнь надо любить, как
хорошую девчонку. Бывают измены, но немало и хороших дней, было бы уменье
и храбрость! Покатался я по бел-свету, всяко видел.
Оба сели на траву. Сначала потянул из фляги Турустан. Сосед следил за
ним с ласковой улыбкой. А затем, приняв от Турустана флягу, он сказал:
«Соскучился я по нижегородским местам! Где ни бывал — лучше нет!»
Тут только Турустан рассмотрел его как следует: веселый, сильный,
крепкий, но пожилой человек. А о том, что он уже немолодой, говорили
морщины на лбу и у глаз. Когда он снял шапку, бросив ее на траву,
засеребрились седые нити в курчавой черной шевелюре. И только зубы, белые,
как у девушки, и розовые губы, подвижные, усмешливые, да и глаза такие же,
как будто они все время над кем-то подсмеиваются.
— В степях донецких я свою вотчину оставил... В верховьях ныне
боярствовать вздумал. Да и не я один... Нас много. Надоело нам в своей
вотчине от царских холуев прятаться, как собаке от мух. Допивай!
И снова он передал флягу Турустану.
— Безбоязненно довершай начатое, — как учил меня один старец.
Турустан с усердием допил остаток вина.
— Из тебя толк выйдет... Молодец! — обрадованно сказал он Турустану.
Мордвин повеселел. Стал посмелее: «Не зверь, не укусит!»
— Как тебя звать? — осмелился он спросить незнакомца.
— Имя мое птичье — разбойнички окрестили меня Сычом... Безродный я.
Остальное все известно в канцеляриях нижегородского и астраханского
губернаторов... Дьяки мою жизнь описали не хуже, чем житие Николая
Угодника... А сам я все позабыл. Интересно не то, что прошло, а что будет.
Об этом и думай.
И он опять запел:
Тут и шел, прошел бродяга,
Бездомовный человек.
А навстречу-то бродяге,
Друг-приятель мне попался,
Слово ласково сказал:
«Ты куда идешь, бродяга,
Бездомовный человек?»
И пошли мы оба вместе
Счастье в будущем искать...
Окончив песню, цыган вдруг спросил Турустана:
— Стало быть, ты Фильку знаешь?
— Фильку? — Мордвин задумался. — Нет.
— Ну, Рыхловского, што ль, по-вашему?
— Филиппа Павловича?! Знаю. Его крепостной.
— А жену его, Степаниду?
— Три года назад умерла она.
— Умерла?!!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
То, что произошло с цыганом Сычом после того, как он узнал о смерти
Степаниды, испугало мордвина. Он даже приподнялся с земли и опасливо
отошел в сторону.
Цыган сидел на земле, схватившись руками за голову, и что-то
скороговоркою болтал себе под нос. Напрасно Турустан силился понять его
слова. Они были обрывисты, то нежные, то скорбные, и вдруг переходили в
проклятия. Потом у кого-то он стал просить прощения, называя «голубиною
радостью». И наконец, как женщина, как ребенок, зарыдал.
Турустан вспомнил свое горе, у него тоже выступили слезы. Ему стало
жаль своего нового товарища. Он подошел к Сычу, нагнулся над ним и сказал:
— Вставай!.. Чего ты? Когда нам плакать! Солнце садится. Езжать тебе
пора. — И с силою начал трясти его за плечи.
Сыч поглядел вдаль красными, полубезумными глазами, остановился,
перестал рыдать. Долго просидел он, опустив голову.
— Как же я-то теперь буду жить? Мою невесту, Мотю, и вовсе украл у
меня Филипп Павлович, — вздохнул мордвин.
— Что? Филька? — Цыган снова заволновался. Турустан поведал ему о
своем горе. Слушая его, Сыч постепенно приходил в себя.
— Прости меня! Не рассказывай никому! — сконфуженно начал он. — И не
бери пример с меня. Слаб сердцем. Не затем рождается человек, чтобы жить в
слезах; мы родились, милый, — верить в свою силу... Можем сделать многое,
коли того захотим. И хотеть будем до самой смерти, пускай даже помрем на
лобном... Так всегда говорит наш атаман Михаил Заря. Э-э-эх! Прощай пока!
Э-эх, зачем ты, горькая, на свете рождена, несчастливая к любви
произошла?!.
Расстались, условившись снова встретиться на том берегу Волги у
Макарьевского монастыря. В Песочном кабаке.
Сыч устало влез на лошадь и медленной рысцой погрузился в гущу
кустарников. Мордвин с грустью проводил его глазами, тяжело вздохнул.
Понравился ему этот человек.
Одним остался недоволен Турустан: на его вопрос, по какому делу
понадобился Сычу Несмеянка и откуда он знает этого мордовского
вольноотпущенника — цыган ничего ему не ответил.
— Потом узнаешь... — сказал он загадочно.
С тем и уехал.
IX
Добрался-таки Сыч до Большого Сескина. Был уже вечер. Старуха,
подбиравшая на опушке сучья, указала ему дом Несмеянки. Самый крайний
домишко, в соседстве с ельником.
Встретились радостно.
Несмеянке не надо было расспрашивать цыгана, зачем он явился. Встреча
была заранее условлена. Еще там, на Волге, когда волокли расшиву.
— Н-ну? Какие вести?
— Вышел из Москвы. С товарищами.
— Как же я его увижу?
— В Нижнем, на Похвалинском бугре. С самого краю домишко тут стоит,
зеленый... В нем и встретитесь.
— Спросить кого?
— Меховщика Гринберга... Мордва шкуры ему носит... Старик верный, не
бойся... Свой человек.
Рассматривая со всех сторон гостя, повеселел Несмеянка.
— А я думал, ты не придешь! Где стали?
— В урочище под Татинцем. Напротив большой остров. Берег высокий, все
видно... Караульных поставили в горах. Побывай.
Несмеянка покачал головой.
— Куда же мне?! И-их, дорогой мой! Ты не знаешь! Да садись! Чего
ты?!.
Когда сели, Несмеянка крикнул:
— Семен Трифонов! Иди!
Послышалась возня в сенях, дверь отворилась. В горницу смущенно и
робко вошел коренастый, крепкого сложения крестьянин. Низко поклонился:
— Мир вам!
— Смиренным бог помогает! — шутливо ответил Сыч, так же низко
кланяясь вошедшему. Глаза его лукаво смотрели на Семена. — Где ни бывал я,
везде смирение — богу угождение, уму — облегчение, душе — спасение, дому —
терпение, а начальству — удобство. У мордвы, может, и не так. Не знаю.
— Я не мордвин — православный... — добродушно откликнулся на слова
цыгана Семен Трифонов. В руках он мял войлочную шапку.
— Здешний он — дальнеконстантиновский, монастырский тяглец. Вот...
Скрывается у меня.
— Что так? — удивился Сыч.
— Жена блудит, а его еретиком объявили. В селе Кочунове мужики не
пускали в церковь крестьян соседнего помещика Собакина... Собакинские люди
взяли да побили в церкви той окна, а священника, шедшего на увещевание с
крестом в руке, связали и хотели в реке утопить... А на суде главным
заводчиком объявили Семена Трифонова. Ловят его, чтобы в цепь заковать.
Семен Трифонов вздохнул, опустил глаза:
— Я только дьячка Микиту за бороду дернул! Больше ничего. Он у нас
поросенка летось своровал.
Цыгана охватило любопытство:
— С кем же твоя баба-то?
— Старца рыжего, на грех, поселил в лесу, в келье, епископ
Димитрий... Проповедника... — печальным голосом ответил Семен. — Она с ним
вот...
— Э-эх, брат! — вздохнул Несмеянка. — Исходил я всю Украину, Донецкие
земли, Поволжье — и устал от человеческого горя.
Не успел сказать он эти слова, как под окнами поднялся шум. Несмеянка
выбежал на волю, а вернувшись, грустно произнес:
— Опять! Каждый день! Идут наши, сескинские.
В горницу набился народ. Оказывается, сегодня их взбудоражили слухи о
прибытии из Нижнего в Суроватиху еще нескольких монахов и толмачей. Каждый
день новости!
Зло и скучно завопили старики, размахивая руками; мычали себе в
бороду пожилые люди, проклиная монахов; причитали женщины.
— Чего шумите? — сказал Несмеянка, когда стихло. — Не первый же день
это! Нытьем беду не заглушишь!
Все задумались. В самом деле — не первый день власти беспокоят
мордву. Суд судил «никогда в пользу мордвину». Торгаши русские обирали
мордовское население, стараясь получить «наиболее пользы», продавая нужное
втридорога и выманивая втридешева — хлеб, мясо, крупу, рогожи. Бурмистры,
пристава — каждый по-своему вмешивался в жизнь мордвы. Такой порядок вещей
должен был давно заставить людей задуматься. Чего же ради бестолково
шуметь теперь? Кто услышит? Кому страшны их проклятия? Об этом Несмеянка
односельчанам и сказал, устыдив их своими словами.
— Мордовский народ никогда не нападал первый на русских князей. Но мы
примирились с княжеской властью. Князья не примирились с нами. Они не
хотят, чтобы мы пели свои песни, не позволяют нам растить своих детей, как
мы того хотим, запрещают нам говорить на своем языке... Они отца
разъединяют с детьми, мужа с женой, и угоняют одних в Сибирь, других в
Уральские степи. Они добиваются, чтобы дети наши не походили на отцов
своих. Их отбирают у нас и силой уводят в православные школы, делают из
них попов и проповедников, и подкупают слабых, сбивая их на шпионство...
Нас морят и сживают со света. Можно ли это терпеть? Нельзя.
Несмеянка не напрасно науку в Москве прошел и даже «в приказах
государевых писцом служивал». Слова его доходили до сердца.
Бабы плакали сдержанно, себе в передник, чтобы не надоедать мужикам.
А те покашливали, почесывали затылки, вздыхали. Горечь несмеянкиных слов,
вместе с грустью, поднимала в душе надежду... На что? На что надеяться?
Ответить трудно. Но Несмеянка говорил о тяготе народной так, что еще
больше хотелось жить после его горячих слов. Просыпалась ненависть и
неукротимое желание одолеть невзгоды.
Из рода в род у мордвы переходило предание, будто за синими морями,
за широкими реками живет несметное множество мордвы, «людей боговых»,
терюханам однокровных. Этот народ еще не знает о несчастье, какое постигло
терюхан, а русские попы и пристава нарочно теснят мордву со всех сторон,
чтобы ей нельзя было подать о себе весточки. Но... близок тот день —
«дальняя мордва» узнает о бездолье терюхан и тотчас пойдет войной выручать
их, и мордовский народ будет свободен и счастлив. Будет жить своею жизнью,
не трогая никого и не страдая ни от кого.
Вера в приход этих спасителей глубоко сидела в каждом мордвине. Но и
тут Несмеянка судил по-своему.
— Враки! — сказал он теперь об этом, отвечая старому мордвину,
дедушке Мазовату, вспомнившему о «большой мордве». — Кто будет заботиться
о нас?! Никто!
Он напомнил ему об одном проходимце, который в позапрошлом году
выманил у терюхан несколько возов разного добра, обещая доставить все это
к морю Хвалынскому в подарок царю Большой Мордовии. Возвратясь из дальних
стран, он принес благодарность якобы от имени небывалого царя и насулил от
его же имени золотые горы терюханам, а потом забрал еще кое-что и
скрылся...
— А чем православные попы лучше того обманщика? Он обманывал нас
царем Большой Мордовии, эти — райским счастьем. И прибывшие на Суроватиху
монахи и толмачи не кто иные, как подосланные из Нижнего низостные
обманщики и враги наши. Но хоть море слез пролейте вокруг них, все равно
не утопите их в слезах!
Задумались, заслушались Несмеянку.
— Чего же вы молчите? Правду ли я сказал?
Молчание.
— Уж не думаете ли вы, что боги ваши спасут вас?! На Дону и на Урале,
и в Запорожье — во многих местах народ потерял веру и в бояр и в попов, и
пошел против власти... Готовятся страшные бунты...
Тут Мазоват Нарушев, поднявшись со скамьи, опять вставил свое слово:
— Братец наш, удалый молодец, Несмеянка, можно ли верить твоим
словам, когда ты говоришь нам о Доне, об Урале и о Запорожье?.. Нет ли тут
какого обмана?.. Не обманываешь ли и ты сам себя, добрый молодец?
Несмеянка улыбнулся:
— Дедушка Мазоват! Если не веришь мне, то вот человек, пришедший с
Урала и Дона! Спроси его! — и он указал на Сыча.
Все обратили внимание на скромно сидевшего в углу цыгана.
Сыч встал, поклонился всем. Ему ответили так же. Большой, черный,
разгладил обеими руками усы и обвел присутствующих веселым, смеющимся
взглядом.
— По-моему так: кому кистень, кому четки. Кому жить, а кому гнить,
кому тереть, а кому терту быть, кому кнут да вожжи в руки, а кому и хомут
на шею... Кому что нравится. Каждому свое. В Суроватиху заявились на
поселение старцы — им четки, а мне вот давай кистень... Не для того я
родился, чтобы хомуты на себе таскать: не лошадь же! И скажу я вам — время
плывет. Торопитесь!
Сжал громадный кулак и потряс им в воздухе.
— Где хорошо живут люди? И у Черкасов* на Украине, и у казаков, и у
башкиров, и у киргизов видел я только горе; давят и цыган, и евреев, давят
и русских. А кто? Об этом говорить нет надобности. Все известно!
Разбегается народ: черкасы на Понизовье, казаки да крестьяне в Запорожскую
Сечь, кто на Дон, кто на Каспий, а кто на Волгу в леса Керженские... Воюют
гайдамаки на Украине против шляхетской знати. Воеводы берут их в плен и
казнят. Убежавшие от кола и виселицы, бездомные и бесприютные, они умирают
в степи. Есть которые и к туркам переметнулись. Басурмане оказались куда
добрее христиан! И много же разбойников везде появилось, по всем местам —
безуемные головушки! Низкого звания люди повсеместно готовятся идти на
дворян.
_______________
* «Ч е р к а с а м и» в эту эпоху местами называли украинцев.
Старики с великой скорбью развели руками. Постояли еще немного молча,
подумали, а потом сказали: «Спасибо, братцы, за беседу! Теперь мы пойдем
по домам и подумаем над вашими словами».
За ними послушно потянулись и остальные.
Старики хитрили. Они по домам не пошли, а направились к главному
жрецу своему, иначе называемому «возатя», к Сустату Пиюкову. Жил он с
другого края деревни, у оврага.
Придя к возате, старики спросили его совета, что им теперь делать,
когда кругом напасть такая?
Сустат Пиюков заявил:
— Просите прявта* Тамодея, пускай соберет моляну. Несите жертвы
Анге-Патяй**. Она избавит нас от всех несчастий. В этом — исход.
_______________
* П р я в т — голова, старейшина в отправлениях религиозных
обрядов.
** А н г е — П а т я й — богиня, рождающая духов-охранителей.
От Пиюкова старики разошлись по домам: кого слушать? Но, конечно,
нельзя такое дело начинать, не помолившись! Смелость нужна, и сила нужна,
да и деньги тоже, это так. Но и бога забывать негоже. Правда, боги
глухи... боги молчат. Много им молилась мордва. Много раз в священной роще
было сказано «Пичеозаис*, дай нам избы!» Или «Шотьрань-Озаис**, дай нам
бревен для изб!», «Кирень-Озаис, дай нам лубьев!» Но будут ли избы, будут
ли бревна, будут ли лубки?! Пока остается все по-старому. Все же моляну
совершить надо.
_______________
* Дух, покровительствующий сосне.
** Дух — покровитель бревен.
Так и решили старики: просить Тамодея о моляне.
Может быть, боги на этот раз и услышат их?!
X
Димитрий Сеченов пошел через кремлевский двор к губернатору. Князь
Друцкой собирался спать, когда ему доложили о прибытии гостя.
Епископ, устало крякнув, сел в кресло. Друцкой, изнывавший весь этот
день от скуки, с интересом приготовился слушать.
— Увы, князь! В Казанской епархии тяжело было мне бороться с
мухаметанством, а в Нижегородской епархии, как видно, придется и того
тяжелее. Там богатые мурзы помогали, а тут от дворян не вижу никакой
помощи, кроме как от Рыхловского.
— Хорошо служить, ваше преосвященство, в Питере да в Москве, а, как у
нас, в неустроенных пунктах — ой, ой, нелегко!
Подали ужинать, принесли вино.
Епископ сам налил князю и себе.
— Не судите меня, князь... Homo sum, humani nihil a me alienum puto*.
_______________
* Я — человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.).
Широкое, слегка опухшее от неумеренного пития, лицо губернатора
улыбалось сочувственно.
— При твердости, справедливости и благочестии особы вашего
преосвященства, — оное не опасно.
— Добродетели и ученость возводят человека в сан, но никакая
философия и никакое красноречие не в силах доказать, — умножается ли от
того красота его души, его любовь к правде и удаляется ли он от греха...
Готовящий людям пищу, однажды объевшись, теряет аппетит к ней...
Проповедующие добродетель, блистая живостью ума и силою речи своей, —
подобны газели, прыгающей над пропастью, но они менее искусны и слабее,
ибо там — природа, под ногами камень, а у нас — неразрешенные противоречия
церковной догматики. Язычники сильнее нас; они верят в камень, огонь,
дерево — и осязают это, они пользуют сии предметы, окружая их
воображением, ибо видят бога в ощутимом, мы — в небесах, в тайнах
заоблачных. Они спрашивают у нас: «Где ваш бог?» Мы указываем перстом
ввысь. Они смеются: «Покажите нам своего бога, — говорят они. — Не можете?
А мы вам покажем, когда хотите!» Из этого я и предвижу великие трудности
проповедничества в здешнем крае. И притом же не видел я людей упорнее,
мстительнее и решительнее мордвы.
Сеченов запнулся, подошел к окну и, открыв занавес, указал на спящий
город.
— Платон учил: трудно найти начальника вселенной, но еще труднее
говорить перед народом... Спят нижегородцы. Не знают они, что епископ
долгие ночи бодрствует, боясь пробуждения, страшась утренней встречи с
ними, ибо кровь первых христиан, хотя и пала на плодоносную почву, но
сильно обсохла на Руси, и ныне Святейший Синод досушивает и остатки ее.
Хотя велик был Петр, однако не кто иной, как он, обескровил, омертвил
церковную почву, положил начало неверию... И в таких случаях наипаче
трудно нам оплодотворить верою язычников!.. И не он ли, блаженной памяти
великий Петр, подобно римским властелинам, бросавшим христиан ко львам,
губил сонмы раскольников?.. Раскольники стали презирать смерть. И это
наиболее страшное изо всего для власти, егда смерд не страшится ада. В
глубокой древности пресвитер города Карфагена Тертуллиан сказал:
«Презрение смерти усматривается гораздо лучше в поведении, нежели в речах
философских». Мужество язычников в страданиях действует также на народ
сильнее всяких речей мудрейших... Видел я эти упрямые, скрытые лица...
Наблюдал я зловещее, многоречивое молчание. И сказал я себе: предстоит
великая буря в нашем крае.
Друцкой нагнулся и, обдавая своего гостя винным духом, прошептал:
— В губернии неспокойно. Сыщики доносят о народном неудовольствии и о
появившихся ворах на Волге и в лесах.
— Быть баталиям! Предчувствую.
Друцкой нахмурился.
— Коли вы, ваше преосвященство, помянули философов, то и я помяну
одного из них. Не знаю, кто он, но помню его слова: «Красноречивейшим
проповедником государства, вдохновеннейшим апостолом евангелия является
палач». Мудрые слова. Не правда ли?
Сеченов тускло улыбнулся.
— В моем сане прилично ли рассчитывать на это? Наше орудие — духовные
догматы... слово божие.
Губернатор щелчком отбросил со стола ползавшую по скатерти большую
черную муху.
— Да, бывают времена, когда люди привыкают к крови, к мучениям. И это
самое страшное — правильно изволили вы сказать, ваше преосвященство! Тогда
губернаторская власть бродит по жизни, подобно слепому. На что опереться?
На законы? А где они? Их нет. Один закон поедает другой, поэтому и влияние
русское до сих пор еще не проявило себя благотворно ни в чем на покоренных
народах. И церковь тщетно ратоборствует за православие среди иноверцев.
Труднее всего править иноплеменниками, не имея уверенности в самом себе.
Епископ насупился.
— Мордвы крещеной насчитывают в одной нашей Нижегородской епархии
близ пятидесяти тысяч душ... Беда главная в их лицемерии: приняв крещение,
они живут тайно по-язычески... Не имея даже твердых уставов, губернатор
может помочь духовенству своими людьми по сыску. Так было повсеместно и во
все времена. Необходимо крепкое смотрение за новокрещенцами. За
неповиновение наказывать.
Друцкой молча налил вина себе и епископу. Некоторое время оба пили,
не произнося ни слова.
— Но как помогать вам?! — пожал плечами Друцкой. — Ежели из указа ее
величества об иноверцах видим, якобы вы, ваше преосвященство, жаловались
на казанского губернатора за его немилосердное обращение с ними? Не вы ли
просили государыню, чтобы даже всех разбойников и воров иноверцев, по
восприятии святого крещения, прощать и выпускать из-под караула? И
немудрено, что в губернии изрядно расплодилось всяческого разбоя и
воровства. Кто же губернатору поможет бороться с ними? А потом и умножение
воровства было также поставлено в упрек казанскому же губернатору...
Христианское вероучение плохо уживается с судейским и полицейским
регламентом... И от того все наши трудности.
Епископ отрицательно покачал головой.
— Жестокосердечие не вспомогает справедливой вере, а отторгает от нее
новокрещенцев. Потому я и жаловался на казанского губернатора. О том
именно и было мое доношение матушке-царице. И от губернатора я ожидаю не
силы, а надзора... Повторяю: сыщиков разумных, нелицеприятных приличное
число для наблюдения точности исповедания надлежит вам направить в
иноверческие села и деревни... Самое наилегчайшее — призвать палача, но во
много раз труднейшее — не допустить человека до плахи. На это дело я могу
дать вам некоторых чернецов, если у вас нет своих сил.
Обтирая усы, Друцкой примирительно сказал:
— Есть и у меня люди. Среди них даже есть один почтенный мордвин.
Сеченов насторожился.
— Приходил он ко мне. Рассказывал о своих делах. А в другой раз
приносил мне даяние новокрещенцев. Человек тот в нашей губернии царями
отмечен.
— Напиши мне его деревню и его имя, — властно потребовал Сеченов.
Губернатор встал, поморщившись, из-за стола.
— Имя его — Федор Догада. Новокрещенцы его едва ли к своим богам не
сопричислили.
— У новокрещенцев единый бог, что и у нас, — сухо поправил епископ.
Друцкой рассмеялся.
— Радуюсь таким словам, ваше преосвященство, но в мордовских деревнях
обстоит дело менее всего по-христиански, хотя бы и у новокрещенцев.
Поспешность обращения в христианство тому причиною. Иконы у них поистине в
пренебрежении. Полагая, что икона находится в общении со священником и
доносит духовенству о нехристианской жизни новокрещеного, он оборачивает
ее ликом в угол или выкалывает ей глаза. О том мне лично рассказывал
священник Иван Макеев. Он принес мне икону, у коей «очи выколупаны»; а в
иных местах новокрещенцы богохульные речи на сходах произносят без всякого
к тому стеснения. И об этом есть сыск у меня. А если я буду брать этих
людей, ковать в кандалы и пытать, а наипаче — отправлять на поселение, —
нагоню тем самым страх на мордву и неуважение к христианскому богу — за
это вы будете жаловаться на меня — да, кроме того, подниму я тем самым
ропот и среди дворян, которые смирения иноверцев жаждут, а на жертвы идти
не желают. Выгода сего для них дороже возвышенных подвигов во имя
будущего.
Епископ посмотрел пристально на губернатора.
— Что же, по-вашему, князь, делать, дабы крепче в вере находились
иноверцы?
Друцкой сказал:
— На этот вопрос ответствовать надо, много поразмыслив. (А сам
подумал: «Хочешь и меня поймать, как казанского губернатора!»)
И, уйдя в соседнюю комнату, вернулся через несколько минут с запиской
о Федоре Догаде, которую и отдал епископу.
Сеченов понял это, как желание князя поскорее освободиться от него.
Он встал, благословил его и, попрощавшись с ним, пошел к себе в
архиерейский дом.
Друцкой всякий раз в разговорах с Сеченовым был настороже, ибо много
слышал о деяниях епископа в Казанской губернии на посту председателя
комиссии по новокрещенским делам. Он знал, что начальник Казанской
губернии пострадал однажды всецело по милости этого деловитого епископа. И
не Сеченов ли, будучи в Казани, жаловался на разных чинов людей,
притесняющих якобы иноверцев и новокрещенцев? Не он ли говорил, что
«провинциал
...Закладка в соц.сетях
