Жанр: Электронное издание
Jrecy
...: «старики не узнают!»
Земли и желта песку в блюда накладали,
Наклавши, пришли
И мурзе, московскому царю, поднесли.
Мурза землю и песок честно принимает,
Крестится, бога благословляет:
«Слава тебе, боже, царю,
Что отдал в мои руки мордовскую землю!»
Поплыл мурза по Воложке,
По Воложке на камушке:
Где бросит земли горсточку —
Быть там градечку;
Где бросит щепотечку —
Быть там селеньицу.
Несмеянка слушал старика, низко опустив голову, а по щекам его текли
слезы. Он вытирал их и вновь наливал себе вина в ковш и выпивал его.
— Ах, люди, люди! — вздыхал он. — Доколе же глупость будет владеть
вами?!
Сильно охмелевший, он вдруг вскочил со скамьи и, подхватив Ивана
Рогожу под руку, решительно сказал:
— Пойдем! Пойдем в деревню! Пойдем ругать мордву... Будь проклят
Чам-Пас!.. Дорогой мой... Глупый ты, дед! И ты веришь?!
Иван Рогожа стал успокаивать Несмеянку:
— Куда мы пойдем ночью? Смотри в окно: тьма!
Несмеянка открыл окно.
— Да. Ночь! Дед, неужели все спят? Не верю! Пойдем!
Иван Рогожа крепко вцепился в Несмеянку.
— Не шуми! Не надо!
— Пусти! У кого ищут они защиты?! Глупые! Боги сделали нас, людей...
И люди разрушаются и умирают... Вон, гляди в окно... Там звезды! Но и они
потухают. Я видел на Каспии льды, они губили людей, а потом и сами
таяли... Я видел пески в степях, они сжигали людей и погребали их... Я
видел ураганы, опустошавшие землю... И не у всех ли у нас на глазах губят
людей война, чума, голод?.. Где же Чам-Пас?! Чего он смотрит?.. И никто не
хочет понять всего... Что мне делать? Скажи!
Несмеянка облокотился на подоконник, глядя в небо.
— Дед Иван!.. Играй!.. И пой... Пускай, как хотят!.. Я знаю... Моя
жизнь не пройдет даром! Играй!..
Старик ударил волосатыми пальцами по струнам кайги... Песнь о
«большой мордве» потекла через окно во тьму осенней ночи.
XIV
Солнце село за берегом Оки, когда к дому мастера Гринберга на Ямской
окраине подошел неизвестный человек. Ветер с реки бешено набрасывался на
бугор, к которому прилепился дом Гринберга. Рахиль вышла на крыльцо, ветер
рванулся с такою силою, что снова втолкнул ее в сени.
Вслед за девушкой, захлопнув дверь, неловко сутулясь, в горницу вошел
коренастый человек в кафтане, подпоясанном кушаком. На нем была барашковая
шапка, залихватски сдвинутая на затылок. Залман Гринберг поднес свечу к
лицу вошедшего. Молодой парень. Незнакомый.
— «И сказал ему Михаил: откуда ты идешь? Он ответил: я — левит из
Вифлеема Иудейского и иду пожить, где случится».
Залман встал и низко поклонился гостю:
— Милости просим, человек! Но не будет ли сегодня у нас тесно? — И он
указал на людей, спавших на нарах вдоль стен помещения.
Незнакомец рассмеялся.
— В тесноте люди песни поют, а на просторе волков гоняют. Я не
кичлив. Притом же к тебе направил меня один знакомый мордвин. — И немного
подумав, сказал тихо: — Тут встретиться я должен... Кто такие эти люди?
— А мы разве ж знаем? Как и все, как и ты, как и я.
— Зри! — гость показал золотую монету.
Залман спокойно спросил:
— А куда я вас положу? По мне, почивайте всю ночь или день и ночь, а
если же надо и неделю — нам все равно. Что мы можем сделать?!
— Ладно. Не дворянин, и на полу лягу. Иконы у тебя не вижу.
— Если нужно, можно достать! — И не успел гость откликнуться на его
предложение, как Рахиль принесла икону Николая Чудотворца и поставила ее
на скамью в угол.
— Извольте.
Молодец расхохотался.
— Вижу сразу — живешь ты по губернаторскому приказу!.. Убери, дева!
Не надо. Нет ничего труднее, как богу молиться, родителей почитать да еще
долги отдавать... Страсть не люблю.
И, усаживаясь на скамью, спросил:
— Тебя еще не окрестили?
Залман посмотрел на него испуганно:
— Зачем крестить? Мы люди бедные...
— Да разве не знаешь?! Велено всех крестить.
Залман смотрел на гостя в страхе, охваченный подозрением. Как так
смело может этот человек насмехаться над властями?
А незнакомец ни с того ни с сего принялся ругать каких-то царицыных
старух, богомольниц, и любовников ее.
Незнакомец подмигнул при этом Рахили, бледной девушке с пышными
вьющимися вокруг лица волосами. Залман испуганно указал рукою на спящих
людей:
— Тише, тише. Нельзя так говорить.
— Для кого икону держишь?
— Для купцов и чиновников.
— Стало быть, их тут нет?
— Нет.
— Тогда не опасайся. Наш Филат не бывает виноват. В Москве жив
остался, а в здешней деревне и вовсе. Не боюсь никого. Я выше всех
губернаторов.
Залман заинтересовался:
— Из Москвы?
— Да.
— Служилый?
— Правде служу. Больше никакой службы не признаю. Звать как,
спросишь? Отвечаю: московский мещанин Ванька Каин. Слыхал?
— Нет.
— Теперь услышишь. Обязательно! А Николу Чудотворца убери,
пригодится.
Рахиль послушно унесла икону опять в сени.
— Святых дел я, как черт ладана избегаю. А это уж не дочка ли твоя?
Такая красотка!
— Дочь.
— Звать-то как?
— Рахиль.
— А сыновья-то есть?
— Рувим. Больше никого. Трое нас.
— А он теперь где?
Из соседней комнаты вышел стройный худощавый юноша.
— Здравствуй, Рувим! Эка, ты какой!.. Грамотный ли?
— А как можно теперь быть неграмотным? — засмеялся отец. — Челобития
купцам пишет.
Рувим конфузливо улыбнулся, поправил рубашку, провел пальцами по
шелковому пояску.
— На сестру, парень, ты похож... Одень тебя в бабье платье — такой же
будешь. Это вот хорошо, что ты грамотный... Обращусь и я к тебе с
просьбою... Заплачу побольше, чем сквалыги-купчишки.
На улыбку Каина Рувим оставался серьезным.
Тем временем Рахиль постелила на полу Ваньке Каину постель.
— Ну, как у вас тут в Нижнем?
— Живем. Где же лучше-то?! — вздохнул Гринберг, пожав плечами.
Вздохнула и Рахиль.
— Чего вздыхаете? — насмешливо посмотрев на них, спросил Каин.
Залман, Рахиль и Рувим переглянулись.
— Не бойся, свой человек. Всю Библию вашу знаю, и так решил... Много
вы от разных фараонов страдали, — значит, ни одному фараону не угодили...
За это — молодцы! Так и надо! Да и русский-то народ со своими
царями-фараонами спокон века не в ладах.
Залман сел рядом с Ванькой и тихо начал ему рассказывать о той беде,
которая на него свалилась: в Нижнем есть богатый заводчик Филипп
Рыхловский. Человек этот близок губернатору, а сын его в Петербурге у
царицы служит; из солдат в дворяне и офицеры попал. Сила у Рыхловского —
громадная; кругом у него союзники: и попы, и полиция, и все палачи, и
тюремщики. И вот этот всесильный человек теперь хочет сжить с белого света
его, Залмана Гринберга, и погубить его сына Рувима, домогаясь рекрутчины
для него, и ввергнуть в несчастное одиночество и бесправность Рахиль,
отняв у нее отца и брата... Он, Филипп Рыхловский, дурной человек, многих
людей погубил на свете, многих в кандалы ковал, когда был тюремным
кузнецом, и даже свою жену свел в могилу, уморил.
Возненавидел он его, Залмана, злится еще и на то, что Рувим пишет
мордве челобитные, в которых мордва жалуется на Рыхловского, а те жалобы
терюхане посылали даже в Сенат. Приезжие купцы, бывая в Нижнем, идут
покупать товары на завод немца Штейна, а не на его, Рыхловского, заводы...
Рыхловский и в этом винит его, Гринберга. А при чем тут он, Залман
Гринберг? Разве ж без него не знают русские купцы, где им покупать товары?
Кто же виноват, что не любят они Рыхловского? Будучи раньше раскольником,
он перешел на сторону церкви и стал предавать своих же раскольников и
многих из них самолично ковал когда-то. Опять же: при чем тут Гринберг? А
купцы те, которые останавливаются у него, у Залмана, на ночлег, по большей
части сами раскольники и ненавидят Филиппа Рыхловского хуже сатаны. И
требуют нижегородские власти, чтобы он, Залман, крестился, и Рахиль также,
и Рувим тоже. А на что это нужно? И, по всей видимости, если он не
крестится, хотят они отнять у него, у Залмана, все добро и, как
арестантов, заковать в цепи, погнать из Нижнего в дальние монгольские
степи, за пределы государства российского.
— Здорово. Так я и думал! — сказал Ванька Каин. Глаза его озорно
заблестели. Весь он завертелся, словно на иголках... — А где же обиталище
этого самого человека... Рыхловского?
— Живет он на Кудьме, в своем имении...
Вдруг с нар поднялся большой чернобородый дядя. Он потянулся и
зевнул.
— Здравствуй, голова! — кивнул он Каину. — Тебя-то мне и нужно!
Значит, ты — Каин?
Ванька вскочил, сунул руку за борт кафтана.
— Отойди! Убью!
— Брось! Я вышел тебя встречать, а ты...
— От кого пришел?
— От Михаила Зари.
— Так бы и сбрехнул. А у меня и душа в пятки.
Обратившись к Гринбергу, Сыч похлопал его по плечу:
— А ты не хнычь, дедушка... Со мной тоже не лучше. Один поп в церкви
на Дону призывал народ избивать цыган, которые якобы так же вот, как и ты,
торговле русских купцов мешают... И объяснил богомольцам он, в том числе и
мне, что цыганами прозываются потомки Хама... Он говорил, что они болтают
между собою на неизвестном языке, хвалятся знанием предбудущего и разных
медицинских тайн. Сущий же их промысел — воровство; они подговаривают к
себе в общество беспутных людей. Так объяснял нам православный поп. А попа
того, слава тебе господи, заковали в кандалы за то, что в пьяном виде он
во время обедни, заместо государыни, свою жену провозгласил... Вот как,
дедушка, а ты скулишь!
— Дай руку... — сказал Ванька. — Ты Хам, а я Каин... По Библии мы с
тобой одних кровей. Но где же мы увидимся с вашим атаманом?
— Под Макарьевым монастырем, на Волге. Он ждет тебя там.
— Милый мой! — крикнул Каин, засияв от радости. — Веди! Много я
слышал о нем. Со мной еще шесть товарищей. Они в соседних домах ночуют.
Идемте все вместе.
И, обратившись к Залману, он гордо заявил:
— Видишь, старина! Не ошибся я... Свои... Бояться нечего.
У Залмана были большие и какие-то ребяческие глаза, и к каждому из
присутствующих он прислушивался с удивлением и любопытством, приговаривая:
«Так, так»... И кивал услужливо головою, но, выслушав всех, делался еще
задумчивее.
На утро, когда все проснулись, Залманово горе заставило, все-таки,
задуматься и Ваньку Каина, и цыгана Сыча, и Турустана. Что ни говори, а
правды от губернатора не жди! Правда у «Петра и Павла»* осталась. А тем
более — еврей...
_______________
* В Москве был известный застенок — «П е т р и П а в е л».
— Плохо дело! — вздохнул Сыч, — кругом кулимеса, будто от беса...
Добрый человек своей смертью не кончает век — иначе в царство небесное не
попадешь.
Тогда выступил Рувим. На бледном лице его зарделся румянец. Зубы
маленькие, белые, будто у ребенка. Ну, что он там еще может сказать, этот
хилый, бледный юноша? Однако Рувим говорил смело, подавив в себе минутное
смущение:
— Отец! Отпусти меня с этими вольными людьми... Не хочу я быть
виноватым без вины. Воспротивиться намерен я злу и поискать выхода иного.
— Ого! — подмигнул Ванька Каин Сычу. — Видать, соколенок! Гляди, как
нахохлился!
Старик поник головою, начал шептать молитву. У Рахили на глазах
выступили слезы.
— Рувим, — сказала она, — как же ты бросишь отца и меня?
— Зачем мне бросать вас? Что ты, Рахиль! Я хочу сберечь отца и тебя и
найти безопасный для еврея угол.
— Правильно! — хлопнул его по плечу Сыч. — Вот, смотри на него, — он
указал на Турустана, — и отец и мать есть у него, а ушел, скрылся от
приемщиков, а ты еще и не рекрут... Ты же свободный человек и волен себе
искать, где хочешь, места... Не крепостной же ты?
— Вот я! — с гордостью ткнул себя пальцем в грудь Ванька Каин. — Все
тюрьмы московские, подмосковные и петербургские обо мне плачут, а я плюю
на них... Пускай плачут. Леший с ними! Один мудрый вор сказал: под лежачий
камень вода не течет. Вот почему я и отправился на богомолье к Макарию...
И тебе не след сидеть в Нижнем. Парнишка ты, видать, шустрый,
разбираешься... Идем с нами! Отец потом спасибо скажет.
Турустан молчал, но видно было по его лицу, что ему тоже хочется
уговорить парня идти с ними. Чего может Рувим дождаться здесь? Так же, как
и мордвин, — одна участь. Христовой плетью погонят креститься, деньгами
будут подкупать, вином; будут грозить тюрьмой и пытать... «Э-эх, право!
Решайся, пока не поздно!»
Цыган Сыч присел на корточках против Залмана, заглядывая ему в лицо:
— Тятя, не ломайся! Не отказывайся от своего счастья. Мы и тебе с
дочкой место припасем... А таких красавиц и найти трудно, и не сдобровать
ей тут около генералов и дворян, как малинке-ягодке около медведей.
— Не бойся! В обиду не дадим. — Ванька Каин щелкнул языком. Рахили
показалось, что его оттопыренные уши зашевелились, как у летучей мыши.
Он заговорил ни для кого не понятной скороговоркой:
— Пол да серед сами съели, печь да полати в наем отдаем и идущим мимо
милости подаем, и ты будешь нашего сукна епанча. Поживи в нашем доме, в
котором довольно: наготы и босоты изнавешены шесты, а голоду и холоду —
амбары стоят. Пыль и копоть, притом нечего и лопать*. Одним словом, бедным
людям вредно задумываться. Решай!
_______________
* Воровской жаргон. Смысл сводится к тому, что «и ты будешь
наш».
Залман поднялся с места. Осмотрел всех кругом мутным взглядом и
сказал тихо:
— Иди!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
После этого Сыч повел беседу с Залманом о Рыхловском. При упоминании
о тетке Степаниды, живущей у Рыхловского, Сыч вздрогнул, разволновался.
Пришло на память — как двадцать два года назад он провожал Степаниду в
стан ватажников, как провел он с ней время на берегу Волги, в Кстове, где
проживала эта самая тетка. Была ночь. Над Волгой сверкала россыпь осенних
звезд. А дальше... Лучше не вспоминать!
Рахиль предложила гостю проводить его в дом Рыхловского. Сыч
обрадовался.
— Она тут недалеко живет, у Почаинских оврагов...
— Знавал я их дом, — сказал Сыч, — но уже забыл. Ну, пойдем!
По дороге он рассказал Рахили, как однажды, когда в Нижний приезжал
царь Петр, он пробрался потихоньку к дому Рыхловского и напугал жену его
тем, что хотел похитить у нее ребенка, ее сынишку Петра...
— А зачем он тебе понадобился? — удивилась Рахиль.
— Да разве ж я знаю? Я и сам не знаю... Любил я ее крепко и не хотел,
чтобы ее мальчонкой владел Филипп.
Цыган замолчал, а Рахили показался его голос сердитым, она решила
больше не расспрашивать, да и говорить было трудно — слова заглушал
налетавший с Волги ветер.
Старушка сразу открыла дверь, как только услыхала голос Рахили.
— Вот привела к тебе, бабушка, гостя.
Сыч вошел в горницу и закрыл лицо шапкой. Рахиль снова ушла к себе
домой.
— Вот-вот... в этой самой горнице... — тихо сказал Сыч, — я взял на
руки мальчонку, а она испугалась, отняла его у меня...
— Кого? — удивленно спросила старуха.
— Степанида... Петра...
Старушка усадила гостя. Сыч сделал над собою усилие и с напускным
безразличием заговорил:
— Да, матушка, знаю я твоего Филиппа Павловича... Как же не знать?
Коней водил к нему я в кузницу ковать. Десятка два лет тому назад... И
разбогател-то он на моих же глазах... Ха-ароший человек!
— Ой, батюшка! Лучше и не вспоминай! Не кто другой, как я же, за него
Степаниду выдавала, господи!.. Царствие небесное голубушке!.. Знать, уж
так и нужно было... Запутал он нас.
Старуха заплакала. Сыч сердито барабанил пальцами по столу. Когда она
перестала плакать, он, сдвинув брови, сурово спросил:
— Отчего же умерла?
— Бог ее знает!
— Говори, бабушка, правду... Я никому не скажу, хотя бы и на дыбе...
Привык я хранить разные тайны.
— А кто же ты будешь-то?
— А ты не испугаешься, коли правду скажу?!
— Нет, нет, батюшка, бог с тобой!.. Чего же мне, старой, пугаться?!
— Беглый я, бездомный человек... Зовут меня товарищи цыганом Сычом...
Старушка не то в ужасе, не то в удивлении всплеснула руками:
— Сыч!.. Разбойник! Цыган!.. — И уставилась своими слезящимися
глазами в его лицо, нашептывая про себя молитву.
— Чего же ты смотришь на меня так?
— Ой, ой, ой, ой!.. — снова залилась горючими слезами Марья
Тимофеевна. Успокоившись, прошептала, испуганно озираясь по сторонам:
— Каялась мне она перед смертью-то... Все до капельки поведала. Знаю
я, батюшка, теперь все...
Сыч ободрился, спросил просто:
— Где Петр?
— В царском дворце он служит... Далеко! Ах ты, господи, что бы тебе
пораньше-то приехать, и ее увидал бы и его бы, голубчика, посмотрел...
Большой стал, красивый, черный, как и ты...
Опять слезы.
— Отчего же, однако, померла Степанида?
— Заболела. Застудилась. Да боясь без покаяния помереть, на исповеди
покаялась попу Ивану Макееву, что-де сына-то она прижила с другим...
согрешила, мол, перед мужем... А поп возьми да и скажи о том Филиппу
Павлычу... Вот какой пастырь! А Филипп рассвирепел, обозлился на больную и
извел ее. Вместе со своею домоправительницею Феоктистой отравили, видать.
Сыч выслушал ее и мрачнее тучи вышел на волю.
XV
Потрескивало масло в лампадах; колебались огоньки. Темные лики
угодников гримасничали. Для праздника так их намаслили, что пламя
отражалось в них, словно в воде. Тяжелыми серебряными пластами липли к
иконам ризы и киоты. Тихо и стройно пел монастырский хор.
Ванька Каин теперь был поглощен одною мыслью: дорогою из Нижнего он
узнал, что в Макарьевском монастыре крест осьмиконечный есть, наполовину
серебряный, наполовину золотой, больших денег стоит. Надо бы посмотреть,
но как? Крест напрестольный. Не побывав в алтаре, — не увидишь. (Оклады на
иконах никуда не уйдут — ими можно заняться и после.) Ванька вздохнул:
«Эх, люди!»
Московский знаменитый вор исподлобья обвел взглядом и другие ценности
храма. Сердце замирало. Забыл обо всем на свете человек. Только взглянув
на Рувима, смиренно стоявшего рядом с ним, на цыгана Сыча и Турустана,
усердно отбивавших лбом поклоны, он пришел в себя. Да, это тебе не Москва!
Не родной дом! Инок, который был у них провожатым, стоял тут же и
многозначительно кивал в сторону высокого бородатого мужчины, одетого в
темно-синий кафтан и подпоясанного желтым кушаком. В наружности его
проглядывала явная самоуверенность. Широкоплечий, степенный, похожий на
былинного богатыря, он молился усердно, неторопливо, вдумчиво, косясь
изредка на Ваньку с товарищами.
Теперь понятно, почему инок кивает головой в сторону этого человека,
— стало быть, он самый и есть — атаман Заря! Вот бы уж никогда не подумал
Ванька Каин, что сей почтенный мужчина с честным, умным лицом —
предводитель разбойников! Толкнул Рувима, покосился на Михаила Зарю. Рувим
тоже понял, толкнул Турустана. Аминь! Больше ни взгляда, ни движения!
Ванька с богомольным видом стал на колени и давай отбивать поклоны. Рувим,
не мешкая, последовал его примеру. Монастырских сыщиков берегись! За
плохое богомолье государыня повелела взыскивать наистрожайше. Всем
известно — с богомольем нынче не шутят. Царица не только сама денно и
нощно молится о своих прегрешениях, но и всю Россиюшку заставила за нее
молиться.
Ванька стукался лбом о пол, а сам думал: «Охлади, господи, душу мою
ненасытную — помоги стяжать крест твой господень, на престоле лежащий и
золотом, яко солнце, сияющий! Накажи монахов, род гнусный и лицемерный.
Недостойны они твоей милости! Боже! Вознагради мое смирение — могу ли я
дерзать мыслию сопричисленным быть к лику святых, погрязая во гресех,
ересях и заблуждениях, а оные иноки, творя беззакония и непотребства,
дерзают карабкаться на небо, имея якобы к тому упование сесть в одном ряду
с Николаем Угодником и другими вельможами. И прошу еще я, униженный,
смиренный раб твой, отдай оный серебряный с золотом крест мне, а не кому
другому! Зачем он макарьевским инокам, во лжи и невежестве утопающим?!»
Каин ощутил на плече чью-то сильную руку. Вздрогнул. Оглянулся.
Атаман Заря. Улыбается.
— Идем! — шепнул он и с достоинством пошел вон из церкви.
За ним потянулись Каин, Сыч, Рувим и Турустан. Михаил Заря осторожно
шагал среди распластавшихся на полу богомольцев.
— Быстро ты спроворил! — сказал он, разглядывая Каина, когда вышли на
волю.
— Не верю я ему! — кивнул на Ваньку шедший рядом с Сычом Рувим.
— Молодой, а глаз у тебя острый... Известно: вор не брат, потаскуха
не сестра.
Турустан поддакнул:
— Глазищи-то какие плутовские!.. Ой, братцы! Напрасно мы с ним
связались!
И всем троим стало легче. Каждый до того тайно следил за Ванькой, но
высказать своих дум не решался. А теперь все трое, оказывается, думали
одно и то же.
— Тише, отроки! — одернул товарищей Сыч. — Вида не кажите до времени.
Что будет!
Ванька громко смеялся и хлопал Михаила Зарю по плечу, как давнего
приятеля. Атаман был серьезен. На ярмарочной площади, пустынной и
безлюдной по случаю кануна праздника, из-за одного ларя высунулся чернец.
Цыган показал ему нож. Чернец исчез.
— Кто такой? — спросил Рувим.
— Шпион, — спокойно ответил Сыч. — Они теперь под каждым ларем.
— Чего ради?
— Эх, чудак! За атаманскую голову воеводы тридцать рублев дают! А ты
говоришь!
— Чего же ради они его не схватят? Не видят нешто они, что нас
немного?!
Цыган весело рассмеялся:
— Дитятко ты неразумное! Наших полна церковь! Остались богу молиться
они для вида. Да и чернец-то, что дорогу нам казал, не кто иной, как наш,
да и нищие, что на паперти сидят — тоже наши, да и монахи, говорю, многие
в заговоре с нами. Атаману только свистнуть — и вся ватага слетится. Вот и
не трогают! Поневоле.
Рувим покраснел. Возрадовалось его сердце. Он с уважением и трепетом
смотрел теперь вслед идущему впереди атаману.
— Видать — советоваться будем. Тяните атамана на тот берег...
Рыхловского зорить, — науськивал товарищей Сыч. — Самый главный лишай он
на белом свете. Господи, что же это за сукин сын такой уродился?! Не умру
я, детушки, спокойно, пока не отомщу за Степаниду! Зарежу я Фильку, я
печенки его по сучкам развешаю — клюйте, галки, вороны, сороки! Долбите
его!
Турустан, слушая Сыча, погрузился в размышления:
«Цветок беленький лесной, Мотя моя дорогая! Как же должен я о тебе
сокрушаться! Поля и леса родные, девушки и парни, старики и старухи!
Турустан сдержит клятву и вырвет у злодея, коршуна в облике человечьем, —
свою невесту. Отомстит он и за отца своего, и за мать родную, и за всю
мордву!»
У Рувима были свои мысли:
«Защитники христианства, — думал он, глядя на Макарьевский монастырь,
— чего добиваетесь?! Почему ополчились на нас, на евреев? За что страдает
мой отец? Чем провинился он? В талмуде говорится: «Негодует на нас небо за
наши грехи, а мир за наши добродетели». Отец, кроме добра, никому ничего
не делал. Неужели ему суждено погибнуть за свое доброе сердце?!»
Трудно было удержаться от грустных мыслей, идя по пустынному берегу
Волги и слушая унылый осенний водоплеск. Каждому хочется жить спокойно, не
страшась никого. Каждый бы с радостью поселился где-нибудь на постоянное
житье, обзавелся бы семьей, но... все эти люди — беглые преступники. Сам
Михаил Заря был бы в торговле умнейшим из купцов. В Нижнем только и
разговору о том, что разбойники доставили «порядочнее всех прежних
артелей» соль для Строганова. Но попробуй явись Михаил Заря к губернатору,
покайся в своих поступках и попроси у него работы, — все одно каторга,
если не хуже.
Закон неумолим: «Буде приведут разбойника — его пытать. Буде он с
пытки повинится, что он разбойничает впервые, а убийства не учинил, у того
разбойника за первый разбой отрезать правое ухо, да в тюрьме сидеть три
года, а животы* его отдать истцам. После тюрьмы посылать его в кандалах
работать всякие изделья. А ежели первый раз и с убивством — тех
разбойников и за первый разбой казнить смертью».
_______________
* Имущество.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Совет держали в рыбачьей сторожке: Михаил Заря, Ванька Каин, цыган
Сыч, есаул Зари уральский башкир Хайридин, Рувим, Турустан и какой-то
поп-расстрига. Спор был большой. Ванька, всем на удивление, стал
доказывать — необходимо до ниточки обобрать Макарьевский монастырь. Михаил
Заря смотрел на него недобрым взглядом.
— Как же нам грабить монастырь, когда монахи зла ватаге не делают, а
многие из них даже помогают? И зачем нам золото? Ни больному не приносит
пользы золотой одр, ни неразумному — большое счастье. Нам нужен хлеб, мир
в нашем стане, а коли мы озлобим монахов — не житье уж будет нам тут. И
кормить они нас не станут.
При слове «золото» Ванька краснел, потел и бил себя кулаком в грудь,
уверяя, что в Москве за золото можно любую душу купить, даже сенаторскую.
Глаза его делались мутными, словно от вина.
Примирил атамана Зарю с Ванькой Каином расстрига, сказав:
— Не поддавайся соблазну, раб Иоанн! Лучше жить бедняком, нежели
обобрать обитель. Мир — что огород, — все в нем растет. Под небом много и
других кладов земных. Не обижайся на монастырь! Где нашего не пропадало?!
Поверни острие глаза своего на имение бывшего царицына любовника, ныне
отдыхающего на покое в дареной ему царицей усадьбе, в Работках... Богат
он. Звать его Алексей Иванович Шубин... Сего доброго христианина едва ли
можно нам оставить без нашего внимания...
Ванька Каин от радости засмеялся, пошлепал попа по заду:
— Свет христов просвещает всех!
Повеселели и другие.
— Вельможу тем мы не о
...Закладка в соц.сетях
