Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-1
...льное пение, гул толпы, бродившей по площади, ржанье сторожевых
коней, неумолчный рев водопада. Вода за ночь в реке прибыла. Сквозь
деревья виднелся блеск волнистой поверхности, а там, дальше, городские
стены Нарвы и сам Вышгород, — громадное каменное чудище. Его башни кажутся
рогами.
Шорохи расползающейся по прошлогоднему валежнику воды волновали,
словно кто-то нашептывал на ухо, задорил, звал к иной, сказочно легкой,
беспечальной жизни...
— Да... — с грустью вздохнул Андрейка. — Дела не видать.
Но только хотели они уходить, дверь дома отворилась, и женский голос
спросил:
— Скажите, добрые люди, зачем сторожите нас?
Она! Что ответить?!
Герасим произнес равнодушным голосом:
— Отдохнуть малость сели. Да вот и Нарову смотрим. Уж больно быстра,
бурлива... И что за река такая?! Беды!
— Шумит дюже... — подтвердил Андрейка. — А ты сама-то чья будешь?
— Родилась я в Москве! Там бывала я...
— Немчина дитё, а родилась в Москве! Чудно!
— Мой батюшка и матушка жили там. Милостию великого князя... и я жила
там.
— На нашу сторону, стало быть, перешла?
— Я и в Нарве была ваша сторона... Русский царь возьмет Нарву — будет
хорошо. Пленники там ваши есть... Одну русскую мы хотели к вам взять...
Фогт в замок ее запер... Параша — хорошая девушка... Ваша, русская.
Герасим онемел. «Параша!» — дыхание остановилось.
— Колленбах — злой человек!.. Его надо убить!.. — сердитым голосом
продолжала девушка.
— Параша! — собравшись с силами, прошептал Герасим.
— Я-я! Парраша... Парраша!.. Хорошая!.. Кррасивая... дочь казака...
казака... Нет, стрельца...
Герасим, овладев собой, стал расспрашивать Генриетту.
Андрейка, ничего не слыхавший от Герасима об этой Параше, диву
давался любопытству Герасима, вопросительно заглядывал в лицо товарищу.
Генриетта подробно рассказала все, что знала о пленной девушке. Когда
начался бунт, рыцари схватили Парашу и увезли в замок. Они хотят отправить
ее в Тольсбург к господину Колленбаху. Этот человек — вельможа, богач.
Рыцари у него в большом долгу. Они стараются ему услужить. Они знают, что
господин Колленбах хочет ее сделать своей наложницей.
Герасим и Андрейка низко поклонились Генриетте, поблагодарили ее за
беседу и нехотя, мешкотно поплелись к себе в шалаш.
В ночной тишине весело перекликались колокола. Герасим неохотно,
хмуро открыл Андрейке свою тайну, рассказал товарищу о своей невесте.
Воеводы согласились на отъезд в Москву нарвских послов. Они знали,
что царя интересует немецкий купец Крумгаузен. Знали и то, что Иоахим
известен своею честностью, полезною для Москвы торговлею. Однако для
надзора послали с немцами двух дьяков.
Послы уехали в Москву в самую распутицу. Воеводы советовали им
обождать, но Крумгаузен говорил, что «надо ковать железо, пока горячо».
Воеводы выдали им «опасную грамоту».
Стрельба по Нарве прекратилась, хотя и Куракин и Басманов все еще не
доверяли нарвским властям, зная коварство немцев.
«Охочие люди»* — эсты, латыши и финны — рассказывали, что партия
Крумгаузена — «московская сторона» — вначале было одержала победу в
ландтаге, потом рыцари ее снова оттеснили.
_______________
* Добровольцы.
Куракин, Басманов и прочие воеводы хорошо знали, что творилось в
Нарве. У Куракина были верные люди там, обо всем ему доносившие. Однажды
ему стало известно, что немецкие власти тайно послали просить помощи к
Готгардту Кетлеру, коадъютору гермейстера, феллинскому командору. Куракин
узнал даже и то, что Кетлер дал приказание собирать в Эстонии гаррийских и
вирландских помещиков, чтобы поспешить Нарве на помощь.
Куракин зорко, с большим вниманием следил за каждым шагом немецких
правителей Нарвы.
Рижским и ревельским кнехтам пробраться незаметно не удалось. Их
подстерегли посланные Куракиным под видом нищих лазутчики, в числе которых
был и Герасим. Они близко видели прибывших в Нарву тысячу конных и семьсот
пеших латников, хорошо вооруженных, с ног до головы прикрытых железом.
Кнехты, конные и пешие, вошли в город тридцатого апреля.
Лазутчики также донесли и о том, что в нескольких верстах от Нарвы, в
оврагах и в лесу, расположился с войском только что прибывший ревельский
командор фон Зеегафен с гаррийским и вирландским рыцарством. Сюда же
приехал со своею свитою помощник гермейстера Кетлер.
Московские воеводы поняли, что Нарва обманывает их; по обыкновению
немцы готовятся нарушить свое слово. Однако воеводы старались не показать
вида ливонским властям, что им все известно. Они отправили в Нарву своих
людей объявить населению царскую милость и обещание оградить их от мести
со стороны ливонского магистра. В ответ на это нарвские власти выслали
своего нового ратмана, а с ним четырех горожан.
Ратман заявил воеводам:
— Мы не посылали к вам тех, кто поехал к царю. Это ваша ошибка, а их
самовольство. Мы никогда не хотели и теперь не хотим отложиться от
Ливонии. Власть магистра — единственная законная для нас власть.
Им ответили:
— Тогда вы останьтесь у нас, подождите возвращения от царя тех,
прежних ваших послов, с ними и поговорите. Яким и Захар скоро приедут из
Москвы и покажут вам договор.
Послы не соглашались на это — ушли обратно в Нарву. Воеводы отпустили
их с честью.
— Коли так, господи благослови!.. — сказал с хмурой улыбкой Куракин,
даже рукава засучил. — Возьмемся за дубину. Не к лицу русским людям
терпеть обиды от стада свиней.
За реку был переброшен небольшой отряд — сторожа под началом
Герасима.
Хотелось проверить: нападут на него командоры или нет. Другой отряд
ратников был спрятан в засаде.
Зеегафен, увидев русских, тотчас же погнал своих латников против
немногочисленной сторожи, которая и отступила к берегу. Тут выскочила
засада. Произошла схватка. Обе стороны потеряли несколько человек убитыми
и пленными.
Пленные кнехты, приведенные в Иван-город, были равнодушны к неудачам
Ливонии.
Они сказали:
— Ругодивцы изменили вашему государю. Они поклялись не сдаваться
вашему царю и великому государю. А ревельский командор и вовсе не хочет
защищать Нарву. Третьего мая он уведет свое войско. Отпустите и нас! Мы
тоже уйдем с ним. Хотим вернуться к себе, на родину, в Баварию.
Их обезоружили и отпустили, но только не в Ревель, а на юг, ко
Пскову. Никто никогда в русском войске не верил ландскнехтам, зная их
продажность. Русскому воину было непонятно, как можно торговать собой.
Нарва всерьез готовилась к боям с русским войском. От своих обещаний,
от своих послов, от всякой мысли о присоединении к России нарвское
рыцарство наотрез отказалось.
Всех находившихся в Нарве русских загнали в казематы, стали
подвергать страшным пыткам: выкалывали глаза, отрезали языки. Перевели в
башню и пленницу Колленбаха, заковав в цепи.
В городе началась паника. Большая часть жителей торопилась спрятаться
в замок. Туда пускали с разбором. У ворот дежурило много ландскнехтов. На
проход и проезд в замок требовалось разрешение нового фогта, а он скупился
давать такие разрешения.
Черный народ продолжал негодовать. Происходило много столкновений
между кнехтами и городскими жителями.
Так прошел беспокойный день десятого мая.
Вечером страшно было ходить по улицам. Воры и разбойники подстерегали
прохожих, грабили, убивали.
Ночью Параша, глядевшая из решетчатого окошечка своей темницы в
сторону Иван-города, вдруг увидела внизу, в Нарве, вырвавшийся из одного
дома столб огня. Сначала она подумала, что это сжигают мусор; это нередко
делали в Нарве. Но потом, когда огонь разросся в громадное пламя,
перебросился на ряд строений, Параша поняла, что начинается пожар.
Набежали люди с баграми, с кадушками; их освещало быстро растущее
пламя. Ветер рвал огонь в клочки, перебрасывал с одного дома на другой —
глазу трудно было уследить за быстрым распространением огня. Теперь уже
пламя полыхало в разных концах города.
Толпы народа с пожитками, с детьми бросились к замку. Ворота под
натиском толпы распахнулись. Раздался крик, вой, шум в замке. Выскочили
сторожа с копьями. Они преградили жителям дорогу в замок. Те, не имея сил
справиться с вооруженными разъяренными кнехтами, смиренно приютились во
рву, под стенами замка, проклиная рыцарей, которых обвиняли в том, что они
в пьяном виде, по неосторожности, положили начало этому страшному пожару.
К ночи весь город был объят пламенем. Огненный шквал метался по
улицам, зажигая все, что способно было гореть. Параша видела бежавшую по
площади перед замком собаку; все дороги ей были преграждены огнем. Сквозь
огонь она бросилась к замку, но тут ее заколол копьем караульный у ворот.
Видны были освещенные пожарищем хохочущие лица немцев-кнехтов.
На девушку напал ужас. Она стала изо всех сил барабанить в железные
двери — на стук никто не отвечал.
Герасим, купавший в реке коней, увидел в Нарве огонь. Быстро оделся,
собрал поводья у коней, вскочил на одного из них и помчался вверх по
берегу в крепость. Думал известить о том воевод, но когда въехал на
площадь, то увидел большую толпу, смотревшую в сторону Нарвы.
Андрейка товарищу обрадовался, встретил его радостным восклицанием:
— Пошла потеха из винного меха! Гляди! Допировались!
— Не миновать и пушкам пировать! — заметил Герасим, соскакивая с
лошади; торопливо повел он коней в сарай, усмехнулся: «Обождите,
расплатитесь вы у меня за Парашу!» Но, поставив коней на место, он вдруг
задумался. Огонь не разбирает. Избави бог, Параша... В голове помутилось
от страха и жалости.
На площади — столпотворение! В толпе посадских зевак сновали ратники
с копьями. На них кричали сотские и десятские; горнисты пронзительно
трубили сбор. Герасим увидел выехавших на конях из ворот монастыря всех
воевод. Тут были и Куракин с Бутурлиным, и Данила Адашев, и Алексей
Басманов, и другие воеводы.
Войско готовилось к бою. Андрейка убежал к своему наряду. Пушкари
шумели поодаль на пригорке, спускали на канатах пушки под гору. Часть
пушек готовили переправить на плотах на нарвский берег.
Нарва полыхала. В густоте дыма огненной бури то скрывался, то вновь
появлялся темный каменный замок, впиваясь в Иван-город черными зловещими
глазами башенных амбразур.
Посадские женщины Иван-города плакали, глядя на пожар. Монахи
расхрабрились, нацепили на себя сабли: «латинскую ересь» собрались
истреблять.
Генриетта, прижавшись к отцу, печальными глазами смотрела вдаль на
пожар: «Сгорит все наше добро там!»
Андрейка возился около своих пушек. Ратники вместе с ним
перетаскивали волконейки на бугор, повыше откоса. Отсюда было удобнее
всего стрелять по городу.
Внизу, на реке, — суета сует! Толкая друг друга, ратники с боевым
азартом бросались в лодки, иные вплавь на досках, иные на снятых с петель
воротах, а кто и вовсе поплыл через реку, как был, в одежде. Татарские
всадники пустились вплавь на конях, поднимая над водой свои пики и луки.
К Андрейке подъехал Басманов, приказал ему открыть огонь.
Андрейке помогал Мелентий. Большого труда стоило установить пушку
так, чтоб ядро, перелетев через реку, попало в пригород.
— Надо, чтоб стреляние с сего бугра было возвышенное, дугой. Коли мы
так дуло опустим, то в ядре тягости более будет, — растолковывал он
Мелентию. — По причине тягости той ядро на бегу не долетит, утопнет в
реке... Приметливое ядро верхнего воздуха ищет. Дух у ядра сильнее, коли
наверху. Ставь так, ставь! Гоже! К сильнейшему удару удобно... Засыпай
порох! Клади поболе! Первое ядро изгоним, гляди, вон в то место; видишь?
Где огня нет.
Андрейка поднес фитиль, запалил...
Взметнулось яркое пламя. Со свистом и воем тяжело полетело каменное
ядро в город.
Андрейка согнулся, сложил ладонь трубочкой и стал присматриваться,
куда упадет ядро. Вокруг пушки расплывались клубы дыма, пахло селитрой.
— Отчего у нас ядро свищет? Отвечай, — с хитрой улыбкой спросил
Андрейка.
Мелентий не знал, что ответить.
— Оттого, братец мой, что сильный воздух и ветер. Ядерному бегу он
противится; при многом стрелянии воздух разбалтывается, не таков густ
будет... В те поры не станет ядра свищущего, но тихо оно полетит, и
прилежнее на ядро смотреть. Ну, клади ядро огненно!.. Проворь!
Мелентий вложил огненное ядро.
Андрейка погладил пушку.
— Остыла. Дорогая моя! Послужи нам честью! Ну, Мелентий! Валяй, сыпь
порох! Еще прибавь. Подтяни рыло у пушки на два пальца... Буде!
Опять выстрел. Теперь по рву близ замка.
— Повтори-ка вдугорядь сам, один, а я пальну из той сиротинушки...
Пали каменным ядром, а я — огненным...
Вышел приказ о непрестанном стрелянии. Пушкари весело засуетились и
на стенах и на буграх Иван-города. Наряд, растянувшийся цепью вдоль
берега, поднял такую пальбу, что даже церковный благовест заглушил. Земля
дрожала от грохота выстрелов; голосов расслышать было невозможно.
В день метали до трехсот медных, каменных и огненных ядер, иные весом
в пятьдесят фунтов.
Обозники привезли из пушкарского сарая кадушку с конской мочой.
Андрейка помочил прибитую к шесту тряпку в кадушке и смазал ею отдыхавшие
орудия как в дуле, так и снаружи, чтобы охладить бронзу. Такое охлаждение,
как объяснил Андрей зевавшим молодым ратникам, наилучшее, делающее пушку
безопасной.
Перебравшиеся на ту сторону реки ратники дружно, плечом к плечу,
навалились толпою на городские железные ворота и, продавив их, с гиканьем
ринулись в город, сметая на бегу ощетинившихся копьями немцев.
Впереди всех бежал без шапки с обнаженным мечом Василий Грязной.
Громким, боевым криком он подбадривал своих ратников. Сбитые с ног кнехты
падали на землю, прося пощады; Грязной рубил врагов направо и налево.
Рассвирепевшие воины разбили их наголову, а затем побежали дальше, туда,
где еще не успел распространиться огонь. Герасим был недалеко от Грязного.
Стрелы и пули свистели вокруг них.
Из бойниц замка началась непрерывная пальба по Иван-городу.
Переправились на пароме в Нарву и воеводы Адашев и Басманов. Они
тотчас же послали в Иван-город гонцов, чтобы Куракин отрядил десяток
«наипаче смысленных» пушкарей стрелять по замку из пушек, оставленных
немцами на городских стенах Нарвы.
Андрей был послан в числе этих десяти.
С шутками и прибаутками они переплыли в лодке Нарову. Адашев и
Басманов расставили их у орудий.
Андрейке досталась невиданная им ранее пушка из красной меди.
Громадная «сидячая» пушка, а ядра в сорок восемь фунтов.
Подошедший к нему Басманов спросил:
— Справишься ли? Разумеешь ли?
— И толстота, и длина пристойные, и работа добрая... — осматривая
орудие, говорил Андрей. — Испытаю с божьей помощью...
— То-то! Не просрамим Москву. Наградим. Как прозваньем?
— Андрейко Чохов...
— Ну, ну, послужи царю-батюшке!..
Андрейка потер дуло, засыпал десять фунтов пищального пороха, вложил
ядро, помолился богу, чтоб не разорвало. А вдруг эту меру не выдержит?
Однако долго раздумывать не приходилось. Быстро зажег фитиль и приложил
его к запальной дыре.
От сильного толчка дрогнули камни под ногами; густые клубы дыма
поплыли над рекой. Что-то горячее ожгло лицо: «мать честная!» Пушкарь
затрясся, еле-еле устоял на ногах. «Вот-те и на! Что такое?! Много пороха
засыпал — великое насилие пушка претерпела». Андрей вспомнил, что пушки
чаще всего разрывает в высоких выстрелах. Он немного снизил дуло,
почесываясь с недоумением и покачивая головой.
После первого выстрела тщательно обтер пушку. Со всех сторон ее
осмотрел: «Не дай бог пропадет такая красавица!» Немного подождав, пока
пушка остынет, ласково погладил ее, зарядил по-новому — вложил поменьше
пороха. Выстрел получился чище.
Сквозь дым и огни пожарищ он ясно увидел, как от его ядра посыпались
кирпичи из стены замка. Сердце возрадовалось у парня.
В Нарве темные, закопченные люди тушили пожар, ратники копьями
раскидывали по земле горящие бревна и доски. Им помогали жители Нарвы.
Замок, со всех сторон окруженный пожарами, с диким, отчаянным ревом
выплевывал из бойниц огонь и железо. Громадные ворота его, украшенные
бронзовыми щитами, казались неприступными; мост через ров был поднят.
Тучи стрел золотистыми змейками мелькали в огне пожарища, осыпая
Иван-город. Одна стрела слегка задела Андрейку.
Иногда вылетали ядра с вершины крепостной башни «Длинный Герман».
В свирепом реве огненной стихии слышались человеческие вопли, вой
псов, резкие стоны рожков.
Андрей снова зарядил пушку, направив теперь дуло орудия на железные
ворота замка, около которых толпились с самопалами ландскнехты... Андрей,
казалось, сам слился с медью пушки, застыл, затаив дыхание. «Матушка,
выручай!» Вот... вот... «Господи благослови!» Зачадил фитиль...
Страшный грохот потряс воздух — ядро пробило ворота; немцы полетели в
ров; туча пыли и дыма расплывалась вокруг замка...
Андрей, красный, взволнованный, сиял от счастья; к воротам,
перебрасывая через ров бревна и доски, устремились русские, завязался бой,
жестокий, упорный.
XII
Земля жгла ноги. Дышать становилось невозможно. Огонь ревел, метался
под порывами ветра. Около головы взвизгивали стрелы, так и жди — ужалят!
— Пылко! Несусветимо пылко! Ух! — невольно воскликнул Герасим, когда
толпа ратников, предводимая Грязным, очутилась среди огня, спасая
обывательское добро и товары на площадях и в нетронутых пожаром амбарах.
Полотно; бочки с воском и жиром, груды железа сваливали кучами в
огородах и садах. Отсюда ратники, не страшась вражеских стрел, сносили
добычу на берег.
Роясь в посадском добре, Герасим и Кречет подшучивали друг над
другом. Герасим нашел среди рухляди какую-то шляпу с косматым пером и
подарил Кречету. Тот надел ее вместо шлема и стал похож на домового. А
Васятка подарил Герасиму слитое из олова чудовище с длинным носом,
закрученным трубою в кольцо, и двумя рогами там, где должен быть рот.
Толстое, большое чудовище на четырех ногах. Герасим решил, что это
ливонский бог, и сначала плюнул в него, а потом бросил в огонь.
Татарские наездники спешились и, грузно переваливаясь в своих мягких
сапогах, таскали на спинах седла, конскую сбрую; попадая под обстрел,
ползком подбирались к берегу, где ожидали их кони и товарищи в челноках.
Герасим и Кречет стали искать убежища от огня. Зипуны их так
нагрелись, того и гляди вспыхнут. Иван-город осыпал Нарву каменными
ядрами, и они шлепались в пожарище, поднимая столбы искр.
— Ух, жарко! Родимые! Не задохнуться бы!
— Терпи, голова, воеводой будешь!..
— Хушь бы до того чертушки добраться...
Герасим указал рукой на большой каменный дом с башнями.
По земле ползали синие огоньки, кусали ноги. Едкий дым исходил из
тлеюших лоскутьев одежды, белья, разметанные в огне копьями и ветром.
Перепрыгивая через горящие балки, ратники добрались до этого дома. Вбежали
в распахнутую настежь дверь, поднялись по лестнице. Испуганная кошка
ткнулась прямо в ноги, струхнул Герасим: думал — оборотень! Ругнулся,
перекрестился. В окнах отсвет пожарища: в комнатах, как днем. Наверху, в
большом зале, нашли спрятавшуюся в угол какую-то женщину; стоит, дрожит,
лепечет непонятное. Кречет шепнул Герасиму:
— Давай пытать? — И, обратившись к пленнице, усмехнулся: — У, ты,
ягодка!
Герасим вспомнил о Параше, ему стало противно слушать прибаутки
Кречета. Он пошел прочь. Позади послышался женский визг. Крикнул Герасим
со злом: «Васятко!» Никто не ответил. Герасим плюнул, выбил окно, стал
смотреть в сторону замка и увидел там среди огня у разбитых ворот человека
с развеваемой ветром белой хоругвью. — Не привиденье ли?! Чур-чур меня!
Что за чудо?
В замке переполох.
Из Иван-города смело пришел «изменник-перебежчик» Бертольд Вестерман.
Окружившей его возмущенной его появлением толпе рыцарей он сказал:
— Меня послали русские воеводы. Они предлагают вам сдать замок и
обещают выпустить фогта с его слугами и лошадьми и всех ландскнехтов с их
женами, с детьми и с имуществом; а кто пожелает остаться на своих местах,
тому царь обещает построить из своей казны дома лучше тех, что у них
сгорели.
Рыцари ответили:
— Не бывать этому! Воеводы поступают несправедливо. Перемирие
заключено, и послы наши в Москве, а они напали на нас, пользуясь
случившеюся с нами бедою. Как мог ты передаться на сторону царя? Разве ты
не немец?
Вестерман ушел из замка.
Перед ним снова спустили уцелевший мост через ров. Благополучно
возвратился он в Иван-город.
Генриетта сидела на берегу и, дрожа от страха, поджидала отца. Вместе
с ним она пошла к воеводам. Куракин обнял и поцеловал Вестермана.
— Спасибо, друже! Царь одарит тебя за верность. Однако иди снова к
ним... Чего они там юлят, как гостья Федосья! Скажи им, — бог покарал их,
а не мы, за их грехи! Пускай принимают, пока им дают, помилованье, а то,
коли не примут теперь, то в другое время оно им не дастся.
Генриетта залилась горючими слезами, вцепилась в отца, не пускает.
Вестерман нахмурился, закусил губу.
— Коль боишься, так не ходи, иного пошлем... — сказал Куракин. — Есть
у нас нарвские немцы, что заодно с нами. Сговоримся с ними.
Вестерман, освободившись из объятий дочери, хмуро покачал головой:
— Не было случая, чтоб Бертольд Вестерман чего-либо боялся...
Напрасно так говоришь, воевода... Пойду я.
Он тихо сказал Генриетте что-то по-немецки. Она вытерла слезы, пошла
провожать его до лодки.
Над Нарвою расползалось великое зарево. Казалось, само небо горит.
Ветер приносил с того берега зной, удушливый запах гари и рев огня.
Туда, в этот ад, надев кольчугу и железный шлем, смело, с
достоинством снова отправился Бертольд Вестерман. Ратники, следя за ним,
удивлялись:
— Вот так храбрец! Смело правды добивается.
Через голову Вестермана летели ядра и стрелы как с той, так и с
другой стороны. Но ни Бертольд, ни его дочь не замечали этого. Генриетта
помогла отцу сесть в лодку. Гребцами были бородатые даточные люди. Они
успокаивали плакавшую на берегу дочь Вестермана:
— Ладно, девка, ничаво!.. Бог не выдаст, свинья не съест. Стреле
места хватит и без нас. Гляди, что простору!
Переплывая через реку, Вестерман почувствовал, как по его шлему
скользнула стрела. Немец настойчиво преодолевал все препятствия по пути к
замку. Опять поднял хоругвь. Заскрипели цепи, мост медленно опустился; в
пролете ворот его с нетерпением ожидала толпа рыцарей и горожан.
Вестерман в точности передал все сказанное воеводой.
Молча выслушали его рыцари. Вестерман не заметил в них прежней
заносчивости. Командор обороны замка и нарвский предикант* Зунен вежливо
попросили передать воеводе, что им нужно время до утра, подумать.
_______________
* Глава нарвского духовенства.
Вдруг вбежала стража, спустившаяся с «Длинного Германа», и крикнула:
— Наши рыцари идут!
Переговоры с Вестерманом были тут же прерваны. Радостно оживился
замок. Вслед Вестерману раздались крики: «Изменник! Смерть тебе! Будь
проклят!»
С холодной улыбкой он выслушал оскорбления.
Опять вернулся он в Иван-город. Генриетта крепко обняла отца.
— Теперь уж я тебя никуда не пущу! Если тебя убьют, что буду я
делать?.. Матери у меня нет, ты один у меня остался.
Причитанья дочери больно было слушать Бертольду. Он сказал:
— Наш кровожадный фогт губит немцев. Бертольд Вестерман на полдороге
не останавливается. Если мне придется идти в замок еще и еще раз — я
пойду. Горожан надо спасти от гибели. Они наши с тобой братья. Коли что
случится со мной, бог тебя не оставит, но я пойду. Никто не может меня
теперь остановить.
Рыцари вновь стали просить об отсрочке ответа, о чем Вестерман и
доложил Куракину.
Генриетта знала, что это так, что это правда.
Воеводы и слышать не хотели об отсрочке. Они тотчас же приказали
пушкарям и пищальникам усилить огонь по Нарве. Грохот и свист поднялись с
еще более страшной силой. Пороховой дым застилал окрестности густыми
сизыми облаками. Гневное лицо Куракина стало страшным. Глаза свирепо
блестели, седые брови сдвинулись, рука судорожно сжимала рукоять меча.
— Ступай, храбрый Бертольд, — сказал он охрипшим от ярости голосом, —
уведомь в последний раз ливонских мухоморов, — мы не дадим им ни единой
минуты роздыха; пускай не ждут, когда мы подомнем под себя их замок. Горе
тогда будет твоим немцам! Скажи и посадским в замке, чтоб не надеялись на
рыцарей... Между ними и нарвскими горожанами русская сила стоит... Никакие
защитники к ним не подойдут на помощь, а то, что сторожа увидели с
«Длинного Германа», объяви им: это наши московские воины... идут нам в
подмогу. Рыцарям мало будет пользы от того.
Ни слезы, ни мольбы дочери не могли помешать Вестерману снова
переправиться через реку и снова под огнем обоих противников пробраться к
замку.
— Жаль немцев! — бормотал он про себя в страшном волнении.
Повторилось то же, что и в предыдущий раз. Рыцари упрямо твердили:
— Попроси воевод хоть немного дать нам отдыха — мы сейчас пришлем
гонца. У нас будет совет.
Вестерман в третий раз благополучно вернулся в Иван-город. Все
воеводы по очереди обняли и облобызали его, пообещав о его подвиге донести
царю. Воины принесли ему из монастыря меду, и вместе с ним воеводы выпили
по чарке вина за его здоровье.
Бертольд сказал:
— Лучшей наградой будет мне, если вы казните нашего безумного фогта,
и война кончится, немцы снова н
...Закладка в соц.сетях
