Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-1
...е
государи уже послушались этого нашего предостережения и не посылают
кораблей к Нарве. Прочие же, которые будут плавать этим путем, будут
захватываемы нашим флотом и подвергнутся опасности лишиться жизни,
свободы, жен и детей. Итак, если подданные вашего вел-ва воздержатся от
этого плавания в Нарву, им ни в чем нами не будет отказываемо. Пусть ваше
вел-во взвесит и обсудит поводы и причины, побуждающие нас останавливать
корабли, идущие к Нарве. В остановке этой, как мы уже писали к вашему
вел-ву, нет никакой вины со стороны наших подданных».
Королева, преследуя цели выгоды, оставила эти письма, так же как
письма других королей о том же, без внимания, продолжая
покровительствовать торговле английских купцов с Россией. А в одном из
своих писем, которое, по словам королевы, являлось «тайной грамотой»,
известной, кроме королевы, только одному королевскому тайному совету, она
уверяла царя Ивана в своей искренней дружбе к нему, закончив письмо
следующими словами: «Обещаясь, что мы будем единодушно сражаться нашими
общими силами противу наших общих врагов и будем исполнять всякую и
отдельно каждую из статей, упоминаемых в сем писании, дотоле, пока бог
дарует нам жизнь, и это государским словом обещаем». Польза для Англии от
сношений с Россией была явная, и королева в своих письмах к царю этого не
скрывала.
На Москве-реке пустынно. В Замоскворечье приземистые обывательские
избы как-то съежились, почернели после захода солнца, будто чего-то
испугались. Слышен пронзительный, тревожный крик пролетевшей над
Москвой-рекой стаи гусей. Пахнет осенью, воздух свеж и прохладен, но окно
в царский садик открыто.
Сторожа притаились в кустах, не спят.
Умирает лето... В грустной тишине отдыхающего от дневной толчеи
Кремля слышится царю прощальный шепот золотистой листвы прадедовских
лип... Может быть, в том, едва уловимом, шелесте мирного увядания таится
грусть предков над несбывшимися надеждами, неоконченными сказками и
разбившей их суровой былью! Может быть, то — невидимое присутствие
Анастасии?
В руках Ивана Васильевича любимые им гусли, подаренные ему
соловецкими иноками, а на китайском столике перед ним большие листы
бумаги, испещренные крючковатыми знаками, кружочками и черточками. Ниже —
рукописные строки псалмов.
Жизнь царя — это не все!.. Приказы, дьяки, воеводы в этот ясный
сентябрьский вечер кажутся сном... Там, куда рвется душа, — райский
простор, лазурь небес и цветники чудесных светил... Там херувимы и
серафимы, покой и безмятежность. Там... Анастасия!
«Господи, воззвах к тебе, услыши мя...»
Иван Васильевич закрыл глаза, веки его вздрагивают, на щеках
слезинки... Руки тянутся к струнам...
Сторожа, притаившись под окном, замерли, едва переводя дыхание.
Они слышат голос царя, гусельные вздохи:
Милость и суд воспою тебе, господи!
Пою и разумею пути непорочные,
Творящих преступление возненавидех,
Державу твою возвеличу делом моим,
И украшу обитель свою цветами разума,
И совершу суд правды над видимым и невидимым врагом,
Жажду приять страдание во имя твое,
Не убоюсь слез и воздыханий чад моих...
Жмутся друг к другу ночные стражи и робко крестятся, прислушиваясь к
словам псалма...
Голос царя, то тихий и грустный, то громкий и гневный, кажется
страшным, непонятным...
«Земля — жилище человека — не есть ли ты сосуд человеческого труда и
страданий для живых и безмолвное пристанище мертвым, равняющее счастливых
и несчастных, властелинов и рабов, цариц с холопами?»
Струны умолкли.
Глаза царя впиваются вопросительно в сгущающийся за окнами мрак.
Мысли растут:
«Изо всех племен человеческих, успевавших возвыситься на крайнюю
степень благосостояния, довольства и могущества, ни одному до сих пор не
удавалось на ней удержаться... Несчастья родятся вместе с человеком...
Прав Вассиан: «Не ищи себе благополучия на земле, все проходит и все
подвержено тлению...»
Но прав ли будет царь всея Руси, — спрашивает себя мысленно Иван
Васильевич, — если он, убоясь тленья, страшась смерти и полагаясь на
милость божию, оставит на попечение бога своих подданных и не станет ими
управлять так, как ему, царю, кажется оное к лучшему?
Увы! Человек редко делает разумный выбор между добром и злом, и еще
реже владыка, творя добро родине, не причинял бы тем кому-либо зла...
Есть ли в мире сила благодетельнее солнца? Однако не от него ли
происходит и наивысшее зло — засуха и пожары? Но... кто на земле захочет
отказаться от солнца?»
Лицо Ивана Васильевича оживляет улыбка: нет такой твари на земле,
чтобы могла жить без солнца!
Владыки мира сего созданы богом — вершить добрые и злые дела во благо
своих народов.
Снова пальцы касаются струн.
Ах, как бы хотелось одним сильным, громким ударом по струнам выразить
всю эту страстную внутреннюю убежденность в благодетельность единой власти
для людей!
Дрогнули гусли.
Громкие властные звуки струн вторили мощному, выражавшему не то гнев,
не то приказ, голосу царя.
Глаза Ивана Васильевича устремлены ввысь.
«Бог дарует человеку часть своего величия. Царь земной повинен
охранять этот дар от посрамления, оберегать божеское как в вельможе, так и
в черных людях, и никто не должен чинить ему помехи в том! Помню твои
слова, моя незабвенная юница!»
Гусли умолкли.
Зашуршала бумага — царь торопливо ставит причудливые знаки на бумаге,
отмечая ими понижение и повышение своего голоса, печаль и смирение перед
божеством и сменяющее их торжество мысли, мысли царя и властелина.
Отложив гусли в сторону, Иван Васильевич быстро поднялся и, отворив
дверь, крикнул постельничего.
Вошел Вешняков, низко поклонился.
— Бог спасет! — ласково кивнул головою царь. — Ожидаю. Напомни
святителю.
Ни перед кем и никогда Иван Васильевич не открывал своей слабости к
«гусельному гудению», а тем паче к собственному песнетворчеству и
песнопению. Одному митрополиту Макарию он поверял эту свою тайну. Царь и
сам поддерживал духовенство в его борьбе с «игрищами еллинского
беснования», и не причислены ли «гусли, и смыки, и сопели» Стоглавым
собором к этим игрищам?! Царю ли нарушать обычаи, им же, вместе со святыми
отцами, установленные?
Иван Васильевич подозрительно покосился на раскрытое окно.
Почудилось, будто в саду кто-то разговаривает. С сердцем прикрыл его.
На лицо легла тень досады.
Увы, и царю приходится таиться! Вседержитель милостив к царям, он
прощает их слабости, но никогда не простит народ царю нарушения закона,
церковью установленного.
Горе государю, преступившему свой закон!
Он снова выглянул в окно, там никого не было, значит просто так
показалось. Никто не слышал гуслей и песнопения. Смерть тому, кто услышит
это! Уже пойманы люди и пытаемы жестоко, обвиненные в словах о «безбожии»
государя. А люди те — монахи и, видимо, вассиановцы, хотя и упираются, не
признаются в еретической связи с заволжскими старцами. Мутили народ — царя
хулили!
Раздался стук в дверь. Царь Иван вздрогнул.
На пороге в черной рясе стоял старенький, седой митрополит Макарий.
Глаза его, черные, умные, встретились с глазами царя.
Иван Васильевич, смущенно склонившись, подошел под благословение.
Сухими руками, крест-накрест, митрополит размашисто благословил царя.
Сначала опустился на скамью царь, затем митрополит.
Иван Васильевич молча указал на лист, исписанный им напевными
«крюками» и знаками, и на гусли. Макарий с любопытством стал разглядывать
написанное.
После этого Иван Васильевич подошел к столу с гуслями, взял их и,
глядя в бумагу, провел пальцами по струнам.
Макарий всегда поддерживал в царе его любовь к пению. Не раз
сравнивал он Ивана Васильевича с Давидом-псалмопевцем. И это было лучшею
похвалою царю за его пение.
И теперь Макарий с глубоким вниманием слушал Ивана Васильевича
почтительно отойдя в сторону.
Увлекшись пением, царь поднялся во весь свой громадный рост и, держа
перед собою лист с крюковыми нотами, стал петь полным голосом, четко
отделяя один слог от другого. Щеки его раскраснелись; ряд больших
сверкающих белизною зубов слегка сдерживал мощный поток сочного баса.
Окончив пение, Иван Васильевич несколько раз перекрестился. Помолился
на иконы и митрополит.
Оба сели на скамью. Грудь царя высоко поднималась, слышно было
неровное, взволнованное дыхание ее.
Митрополит с горячею похвалою отозвался о прослушанном.
— Сладковнушительное пение и бряцание гуслями, — вразумительно
произнес Макарий, — украшало не токмо величественную святую церковь, но и
мудрых мужей венценосцев. Давид перед царем Саулом, ударяя в гусли, злого
духа, находившего на Саула, бряцанием и пением отгонял. Тако писано в
Книге Царств. Благодать святого духа нисходила на псалмопевца, егда под
бряцание гуслями он восклицал великим голосом... Тоже было и со святыми
апостолами, егда они, собравшись, пели и веселились во славу божию... Дух
святой снизошел и на них...
Иван Васильевич с приветливой улыбкой слушал слова митрополита.
— Еллинские мужи Пифагор, Меркурий, Иллиний, Орион и подобные им
светлые умом люди не гнушались песнопения и брянчания, слышал я, —
произнес царь.
И, немного помолчав, тихо, с усмешкой добавил:
— Птица и та вольна предаваться всяческому пению, а мы то почитаем
позорищем. Поистине запуганы мы... Вассиан и Максим Грек, хотя и узники,
но сильнее нас с тобой... боимся мы их и теперь...
Макарий, горячо сверкнув глазами, сказал:
— Вассиан и Максим Грек — завистливы и чернили то, что им, по воле
божией, недоступно. Подобно тому, как пастырь радуется и веселится, видя,
как его овцы досыта питаются мягкой травой и чистой водой, так и царь
праведный и благочестивый веселится, коль скоро видит благоденствие
подвластного ему народа.
— Однако, — возразил царь, — и мы осуждаем «бесовские гудебные
сосуды»... Свирели и гусли почитаем диавольскою забавою и угрожаем карою
чернецам и священнослужителям по Стоглаву...
Макарий тяжело вздохнул.
— Многое произошло от неразумия самих же православных христиан. Меры
не знают они в весельи.
Иван Васильевич нахмурился.
Слушая митрополита, он думал о том, что хотя Макарий и ближе к
царскому престолу, нежели какое-либо другое духовное лицо, хотя он и
единомышленник его, царя своего, но многое остается между ним и Макарием
недосказанным, неясным... Царю хорошо была известка тайная симпатия
Макария к Максиму Греку. Не он ли писал ему: «Узы твои целуем, но помочь
ничем не можем». И почему-то Ивану Васильевичу хотелось спросить о
Печатном дворе, являвшемся делом рук его и Макария.
— Скоро ль увидим мы святую книжицу, сиречь Апостол?
— Делу великому, коему суждено возвеличить имя моего государя превыше
имени византийских владык, немало помех больших и мелких стоит на пути. Но
ни Вассиан, ни Максим Грек нам не чинили в том никакой помехи. Немцы —
истинные враги наши... Многие творят неустройства Печатному двору. Твой
гнев на ливонских господ — достойное им наказание.
— Но церковники-иосифляне также косятся на то дело...
Макарий тяжело вздохнул.
— Много врагов у нас, государь, слов нет. Тьма сатаны застилает разум
не токмо заволжским старцам. Порою и сами мы в иных делах стоим на
распутьи: что благо и что в ущерб церкви и царству? Враги наши лютуют, но,
поверь, государь: у них больше упрямства, нежели веры в свою правду.
Иван Васильевич словно того только и ждал. Он подошел к Макарию,
склонился над его ухом, обдав горячим дыханием старца, спросил:
— Не они ли отравили Анастасию?
Митрополит вздохнул.
— Не ведаю, государь!
Наступило продолжительное молчание. Царь, отвернувшись к окну, тяжело
дышал.
После ухода Макария из царских покоев Иван Васильевич, убрав гусли и
написанную им бумагу, сел в кресло, и глубоко задумался.
Вассиан, Максим Грек, Макарий и многие другие учителя и философы
любят разглагольствовать «о свойствах благоверного царя»... Максим Грек,
муж мудрый, бывалый, пришелец из заморских краев, говорил, чтобы цари
«великою правдою и страхом божиим, верою и любовью полагали на небесах
сокровища неистощимые милостыни, кротости и благости к подвластным».
«Неразумные мудрецы!»
Лицо Ивана Васильевича стало хмурым, суровым.
Не они ли во всех писаниях укоряют вельмож и монахов в любостяжании,
насилиях и многих неправдах? Разве не Максим Грек обвинял монахов в
«губительном лихоимстве и в том, что бичи их истязуют монастырских
крестьян»?
Но кто же тому препятствует, коли царь будет «великою правдою и
страхом божиим, верою и любовью полагать на небесах сокровища неистощимые
милостыни, кротости и благости к подвластным?»
И не больше ли царь сотворит блага для людей, коли в строгости и
немилосердном гневе станет искоренять неправду, коли огонь, меч и вериги в
царских руках послужат к укреплению страха перед царем и богом?
«Кротость и благость к подвластным?!»
Не это ли и сгубило великого Константина в Царьграде?
Изо дня в день прославляли подданные его величие, мудрость, благость
и кротость, а Византию не смогли защитить, сдали ее неверным, показали
трусость и слабость на полях сражений.
Внушив своему владыке, что он должен быть кроток, добр, причислив его
к лику святых, они расслабили, обезоружили царскую власть и стали
беспастушным, лишенным воинской отваги и стойкости стадом.
Не этого ли хотят от него, царя всея Руси, греческие и отечественные
мудрецы?
«Нет! Не быть по-ихнему! Клянусь тебе, Анастасия, расплачусь за тебя
с врагами!»
Пускай мудрствуют отцы церкви, ведут споры на вселенском соборе,
раздирая писания святых апостолов в угоду той или иной церковной партии,
пускай цепляются за буквы древних рукописаний, но не мешают царю поступать
так, как того он хочет!
Сияние и тепло святительского поучения не должно обессиливать
железного меча земного властелина... Царская воля должна быть превыше
власти священноначальников, святая кротость пускай украшает
священнослужителей, а не царей.
Может ли внук и сын великих князей Ивана Третьего и Василия Третьего,
не дойдя до вершины единодержавного могущества, над созданием коего
трудились они, остановиться на полдороге и предаться кротким размышлениям
о небесной благости, о безмятежном райском покое?
Это нужно врагам царства, а не друзьям его.
Нет! Этого никогда не будет!
Меч карающий, железный меч мщения и смерти царь будет еще крепче
держать в своей руке!
X
В густой зелени ясеней, кленов и дубов на берегу величественного
Рейна приютился маленький чистенький городок Шпейер — кучка выглядывающих
из зелени старинных крохотных домиков с черепичными крышами, с белыми
остроконечными башенками. Самое большое, красивейшее здание — собор —
свидетельствует о мире, вековом уюте и погруженности в молитвенное
раздумье. Этот собор — святыня, чтимая всей Германией. Здесь ставка
протестантского епископства рейнских земель. Под сенью этого именно собора
нашли себе тихое пристанище «почившие в бозе» многие немецкие владыки,
начиная с императора Конрада Второго и кончая семьей Фридриха Барбароссы.
Но было бы непростительною ошибкою довериться первому впечатлению
мира, тишины и нерушимого покоя, которым веяло от городка Шпейера.
Многих ужаснейших кровопролитий и споров между католиками и
протестантами был он безмолвным свидетелем. Не раз враждующие партии
пытались сжечь его и разрушить до основания, не щадя и своего прекрасного
собора.
Шпейер — место постоянных всегерманских съездов и всяких иных сборищ,
где сталкивались в отчаянных схватках государственные и церковные партии.
Немногие другие немецкие города могли бы в этом поспорить со Шпейером.
Здесь и открылся 11 октября 1560 года всегерманский депутационстаг.
Тут были и представители императора — граф Карл фон Гогенцоллерн,
Цезиум и Шобер, и посланники шести курфюрстов, епископов Мюнстерского,
Оснабрюкского и Падерборнского, герцогов Померанского и Брауншвейгского,
аббата Верденского, графа Нассауского и городов Любека и Госляра.
На имя депутационстага поступили письменные заявления от многих
владетельных особ Германии, не приславших своих представителей. В числе
таких были Иоанн Альбрехт Мекленбургский, Генрих младший Брауншвейгский и
Люнебургский, Иоанн Фридрих Саксонский, архиепископ Рижский и другие.
Сюда же явился и Ганс Шлитте. Его призвали как человека, бывавшего в
Москве и хорошо знающего повадки царя.
Этот купец, которого мытарства прославили на всю Европу, которого
одни считали шпионом Москвы, другие, наоборот, шпионом Германии, был
невзрачного вида, пожилой, серьезный человек, худой, болезненный на
взгляд, плохо одетый.
Он скромно приютился в углу, на самом конце громадного, в форме
полукруга, стола, стараясь быть незаметным.
Громадный мрачный купол с узкими готическими окнами, застекленными
желтыми, синими, красными стеклышками, почерневшие от времени, в разных
инкрустациях, пропитанные пылью стены, желтовато-синий полумрак — все это
придавало собранию курфюрстов, герцогов и епископов какой-то таинственный,
сказочный вид.
На дворе был день, правда, день пасмурный, осенний; свечи в массивных
бронзовых подсвечниках тускло освещали коричневую суконную поверхность
стола.
Председательствовавший на депутационстаге уполномоченный немецкого
императора граф Карл фон Гогенцоллерн, пожилой, статный мужчина, сказал,
что император созвал представителей князей в Шпейер с тем, чтобы совместно
обсудить, как помочь ливонцам. Предметом обсуждения данного собрания
высокородных господ будут также заявления некоторых правителей соседних с
Московией государств о быстром усилении Москвы и ее воинской мощи и о
происходящей от сего опасности всем имперским землям великого императора и
его вассальным королевствам и княжествам.
Прежде всего депутаты князей и императора заслушали письма магистра
Кетлера и епископа рижского Вильгельма. Кетлер жаловался на Любек и другие
немецкие города, которые, во вред всему христианству, не прекращают свои
рейсы в Нарву. Многие свои личные выгоды предпочитают общему христианскому
делу. В Нарву везут они русским оружие, порох, дробь, селитру, серу и
военные снаряды, провиант: сельди, соль и многое другое. Вот почему царь
так успешно ведет войну с Ливонией. Кетлер просил запретить торговлю с
русскими. Он жаловался на то, что Ливония бедна, а немецкие государи ей не
помогают. Все лето 1560 года русские стотысячным войском громили
несчастную Ливонию, предавая ее огню и мечу. Почти все крепости Эстонии,
Гаррии и Вирланда в руках врагов. Бороться с русскими нет больше сил.
Стали волноваться кнехты, не получающие жалованья, бунтуют крестьяне,
перебегают в лагеря русских... Влияние московского царя на подневольных
людей в рыцарских владениях велико. Кое-где уже начались бунты крестьян
против владетельных князей, как, например, в Гаррии.
Письмо епископа Вильгельма говорило о планах московского царя,
готовящегося осадить Ригу. Всем должно быть ясно, что это будет
равносильно полному покорению царем Прибалтийского края. Он упрекал
Гамбург, ослепленный выгодами торговли с русскими. Московит подобен
леопарду или медведю, он стремится подмять под себя все. За Ливонией та же
участь угрожает и Пруссии и остальным балтийским княжествам.
Затем собрание выслушало письмо герцога Иоанна Альбрехта
Мекленбургского. Герцог выражал сердечное сочувствие депутационстагу и
пожелание успеха его работам.
От лица герцога выступил его прелат, бледный, безволосый человек.
Тоненьким женским голоском он воскликнул:
— Зверь-царь погубит христианский просвещенный край земли!
Многоплеменными ордами он вторгнулся в мирную ливонскую епископию... В его
войске мы видим турок, татар и многих незнаемых диких языческих всадников,
жестокосердие коих превосходит все слышанное нами доселе. Они не щадят ни
возраста, ни пола, они разрубают на части маленьких детей и употребляют их
в пищу... Поджаривают на кострах и тут же едят их... Пленных убивают без
различия сословия и положения... Зимою русские возьмут Ригу и Ревель — и
все будет кончено! То же ждет Прусское, Померанское и Мекленбургское
княжества и Вестфалию.
Прелат захлебнулся слезами и порывисто сел в кресло, закрыв лицо
руками. В зале среди депутатов пронесся шепот, послышались крики
возмущения и гнева.
Поднялся молодой рыцарь в легких нарядных латах, надетых на бархатный
камзол. Он также от лица Мекленбургского герцога заявил:
— Нашему герцогству грозит явная опасность. Московское нашествие и на
герцогство его светлости неизбежно. Московиты уже строят у Нарвы флот.
Торговые суда, принадлежащие городу Любеку, они захватили в свои руки и
обращают их в военные корабли... У них уже появились свои
кораблестроители. Необходимо настоять, чтобы все европейские государства
перестали доставлять московским дикарям оружие, порох, селитру и другие
товары. Истинно, что московиты — враги всего христианского мира...
Последние свои слова рыцарь громко прокричал и стукнул изо всех сил
кулаком по столу. Звякнув доспехами, сел на место. Раздались голоса, что
надо обратиться за помощью к Испании, Франции и Англии, а также к герцогам
Баварии, Вюртемберга и Померании.
В тишине, наступившей после этого, зазвучал густой бас
старца-великана, обросшего пышной седой бородой, — представителя
Ливонского ордена. Он был одет в серый бархатный костюм, поверх которого
накинут был белый плащ с черным крестом. На пальцах у него сверкали
драгоценные камни. Во всем его облике и одежде видна была сановитость,
пресыщенность роскошью и усталость.
— Я стар, мне осталось немного жить... Пожил я во времена богатого
расцвета Ливонии... пожил в свое удовольствие, взял от жизни все, что
мог... но хотелось бы мне и умереть достойно, а не быть зарезанным
татарской саблей. Стотысячное войско Москвы разоряет и порабощает нашу
страну, а кругом все государи спокойно созерцают это. Лучшие рыцари Ордена
убиты или томятся в плену... Балтийское море в руках Москвы! Слыханное ли
это дело? Подумайте! Мы исполнили свой долг перед немецкими государями.
Как честные немцы, мы сдерживали эту дьявольскую силу. Мы мешали Москве,
пока было возможно, но держаться далее у нас нет сил: восставать стали
наемные кнехты... Волнуется чернь... Эсты... Не получая жалованья, кнехты
грозят перейти на сторону московского Иоанна. Буйствуют и не повинуются
нам. Мир христианский гибнет! Хотелось бы умереть, не видя сего позора!
Старец чинно поклонился на все стороны, приложил руку к груди и сел
на свое место, смахнув с бархатного рукава пылинку.
Синие и желтые отсветы из окон зажигали лучистые огоньки радуги в
хрустале бронзовых бра на консолях по стенам.
Померанский депутат, высокий, светло-русый юноша в голубом плаще,
отделанном темно-синей тесьмой, и в таком же трико, сочным, молодым
голосом сказал:
— Не вижу я искренности во всех негодующих словах, кои здесь слышу!
Мы проклинаем Москву и плачем о Ливонии, но думаем не о спасении ее, а о
том, как бы нам самим овладеть тем, либо другим приморским местечком,
гаванью для себя... Честно ли поступают Пруссия, Мекленбург, Швеция,
Дания, Польша и сама империя, коли сами все ищут дружбы с Москвой? Зачем
она им нужна? Не хотят ли они с Москвой поделить несчастную страну,
находящуюся в когтях у московского медведя? Когда же проснется в нас
совесть? Когда же христианские чувства будут выше своей выгоды? Не пора ли
перестать нам друг перед другом лицемерить?!
На молодом лице выступили пятна волнения.
— Или дело Москвы правое, а наше ложное, и оттого мы топчемся на
месте, не решаясь ни на что?
Среди депутатов произошло замешательство.
Посланец рижских властей, угрюмый человек в колете из полосатого
шелка, тихо загудел, жалуясь на москонского царя. Когда он говорил, то
остроконечную бороденку подымал вверх, запрокинув голову назад, ибо ему
мешало непомерно пышное накрахмаленное жабо. Ничего нового он не сказал.
Как и предшествующие ему ораторы, он описывал успехи русского оружия и
говорил, что, как скоро русские успеют занять Ригу, всякая помощь будет
уже напрасна, и Ливония и Германская империя погибнут!
Сказав это, он смущенно опустился на свое место. («Хватил через
край»).
Совсем неожиданно со своего места поднялся депутат рыцарства
эстонских провинций — фогт замка Тольсбург фон Колленбах.
Вытянув худое, желтое лицо, страшно выпучив глаза и как бы обнюхивая
по-собачьи воздух, он воскликнул пронзительным голосом:
— Смерть московитам! Смерть варварам!
Жуткими красками он описал «неслыханные жестокости и вероломство
московских воевод и солдат». Он обвинял русских в отвратительных насилиях
над немецкими, латышскими и эстонскими женщинами и девушками! Тут же он
клялся в том, что немцы не позволяли себе никаких насилий и неправд в
отношении к русским людям и их женщинам. Он уверял, что напрасно ливонских
рыцарей обвиняют в распутстве и распущенности.
— Ливония падает, она падет! Горе тогда будет всей благородной
немецкой нации! — закончил он свою речь.
Представитель императора, граф фон Гогенцоллерн, слушал запугивания
ливонских депутатов с нескрывае
...Закладка в соц.сетях
