Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-1
..., и лапти, в самом деле, пришли в
негодность. Одежонка тоже поизносилась. Правда, Охима несколько раз в
дороге стирала рубахи и онучи себе и парням, но от того ведь одежда не
станет новее.
Большие и малые деревянные дома кое-где стояли укрывшись в
палисадниках и в серебристых березовых рощицах. В тенистых местах блестели
большие лужи, похожие на пруды. В них копошились утки с утятами. Медленно
и сонно плавали гуси и лебеди. Мальчишки шумели, ловя лягушек. По сторонам
— поля, всполья, пески, пышные, зеленые, усеянные яркими цветами луга.
Почти у каждого пятого дома под боком ютилась часовня. И всюду
бесчисленное множество колодцев, «журавлями».
Прыгая через канавы и лужи, путники подошли вплотную к высокой
кирпичной стене. Внизу, у подошвы ее, лежали козы, псы и бродяги.
Герасим спросил волосатого человека с подбитыми глазами, где пройти в
Китай-город.
Волосатый плюнул, гадко изругался, покраснел от злости и ничего не
ответил.
Из кучи тряпья донесся бабий голос:
— Ищи дыру в ограде под Миколой... Блажной! Нищий!
Псы затявкали, взбеленились.
Герасим нащупал нож. Бродяги лениво повернули головы в сторону Охимы.
В их глазах было мутно, невесело. Однако язык шевельнулся, чтобы сказать
непотребное.
Андрейка шепнул Герасиму:
— Кабы теперь шестопер... почесал бы я их.
— Умолкни! — сурово отозвался тот, покосившись с тревогой в сторону
бродяг.
Ускорили шаг. Дошли до каменной башни со сводчатыми воротами и,
пройдя их, очутились на тесно застроенном месте. И справа, и слева лари,
часовни, церкви. Деревянная, из бревен, мостовая. Вдоль стены ходят
стрельцы, в железных шапках, в красных кафтанах, с пищалями в руках. Молча
следят за проезжими и прохожими.
— Устал, друга! — вздохнул Андрейка. — Никак не пройдешь ее. Вот так
Москва! Велика и богата, не как у нас, в Нижнем...
Герасим опять: «Молчи, держи язык за зубами».
Андрейка надулся. Первый раз за всю дорогу обиделся на Герасима.
Охима — на стороне Андрейки. Она стала замечать, что Герасим зря нападает
на товарища, к делу и не к делу ворчит на него. Девичье чутье ей кое-что
подсказало. Ей стало жаль Андрея.
Улицы постепенно становились чище и оживленнее. На каждом перекрестке
столб с иконой, а около него нищие, дети, голуби. Сновали метельщики,
прихорашивая деревянные мостовые, поднимали тучи пыли, вспугивали голубей
и ворон. За канавами по бокам дороги вытянулись длинные ряды лавок,
харчевен. Пахло паленым мясом, салом и рыбою.
Конные стражники разгоняли плетьми толпы кабацких ярыжек, пьяниц,
любителей поиграть в зернь*.
_______________
* Игра в кости или в зерна.
Чем ближе становился Кремль (уже ясно были видны широкие золоченые
купола соборов и башен), тем больше стало попадаться воинских людей,
особенно стрельцов. Монахи бродили по улицам робко, с опаской оглядывались
и поминутно крестились.
Царь строго-настрого повелел приставам и стрельцам следить за
монахами, чтобы «не чинили порухи уставу Стоглавого собора* и не
предавались бы пиянственному питию и вину бы горячему». Даже
сквернословить было запрещено. А ходить нагими, мыться вместе с бабами и
вовсе каралось плетьми.
_______________
* В 1551 году 23 февраля съезд духовенства в Москве («Собор слуг
божиих»).
В Китай-городе курных изб почти не встречалось. Окруженные огородами
с плодовыми деревьями и ягодными кустами, высились нарядные бревенчатые
хоромы. Широкие сени и выкрашенные узорчатыми рисунками лестницы. В
маленькие окна виднелись зеленые изразцовые печи, иконы, кое-где
развешенные по стенам сабли, доспехи...
Путники с любопытством старались заглянуть внутрь домов. Увы! Высоко,
не дотянешься. Старушка-нищенка, просившая милостыню под окнами, пояснила:
в Китай-городе живут бояре, князья да богатые купцы.
А вот и Кремль! Грозный, неприступный, с высокими в несколько рядов
зубчатыми стенами и еще более высокими башнями и соборами.
Вблизи Кремль совсем ошеломил нижегородцев. Думали, их нижегородский
кремль — невиданное и неслыханное чудо. Ан вона что!
Герасим и Андрейка отстукали несколько земных поклонов. Охима
прошептала что-то по-своему, по-мордовски. На щеках ее заиграл румянец,
словно нашла она своего любимого красавчика-Алтыша. На самом деле она
стыдилась при спутниках молиться по-своему.
Обширная торговая площадь перед Кремлем, называемая «Пожаром», потому
что некогда место это выгорело (Красная), была загромождена палатками,
ларями, распряженными лошадьми и телегами. Пестрая толпа клокотала здесь.
Гудошники, блинники, сбитенщики, медвежатники-поводыри сновали в толпе
наехавших в Китай-город принарядившихся крестьян. Крики, свистки, ржанье
коней, колокольный звон оглушали.
По торговым лоткам раскинуты шелковые материи, алтабасы, турецкие
ткани, узорчатые ширинки, кружева. У Охимы глаза разгорелись. Она
отделилась от Герасима и Андрея, остолбенела перед развернутыми кусками
материи, точно околдованная. Дыхание сперло в ее груди. Глаза заблестели.
Ноги будто железом скованы.
Герасим вместе с Андрейкой едва не потеряли ее из виду. Они шли к
кремлевской стене, думая, что и она с ними. Оглянулись — ее нет. С трудом
разыскали.
— Экая ты, чего прилипла? — заворчал Герасим, взяв ее за руку. —
Идем. Да ну же! Ишь, растаяла!
Она отдернула руку, нахмурилась.
— Охимушка, не упрямься! Уйдем отсюда, — ласково погладил ее по плечу
Андрейка. — Не прельщайся алтабасами...
Она не обратила внимания и на его слова.
Пришлось обоим силою оттащить ее от лотка с красным товаром.
— Да какая здоровая! Никак не сдвинешь! И чего ты там увидела? Дура!
К царю идешь, забыла?
— А ты чего цапаешь? Чего цапаешь? — сердито закричала девушка; в
голосе ее была досада, печаль и даже слышались слезы. Она со злом стукнула
Герасима по спине.
— А может, ты потерялась бы? Одна осталась!
— И пускай! Без вас бы дорогу нашла...
Успокоившись, все трое тихо направились дальше.
Около стены глубокий ров, наполненный мутною водой.
Слепила белизна стен Кремля, освещенных ярким солнечным светом.
Налево, надо рвом — мост, ведущий в кремлевские ворота.
— Идем туда, — толкнул своих спутников Герасим.
— Не пустят, пожалуй, — почесал лоб Андрей. — Да коли не пустят,
через стену полезем...
— Эка расхрабрился! Их тут три стены... Не голубь, чай! Да и через
ров как переберешься?! В нем, гляди, сажен десяток с пятком буде.
Все трое вошли во Фроловские ворота* беспрепятственно.
_______________
* Спасские ворота.
В одном из кривых переулков огромного, богатого Кремля беглецы
наткнулись на горбуна-чернеца, который «все знал». Он был ласков и на
слова не скуп, расспросил парней — чьи они, откуда и зачем идут к царю.
Андрейка поведал ему, как его мучил боярин Колычев. Чернец вздыхал, качая
головою, ужасался. Назывался иноком Самуилом.
— Так будь же милостив, добрый человек, отведи нас в царевы палаты...
Лицо инока стало печальным, он тяжело вздохнул, скорбно покачал
головою.
— Увы, чада мои, не легко то! Грозен наш батюшка-государь, осподь с
ним! Не примет он вас, в темницу ввергнет... в железо обрядит... пытать
учнет...
Парни переглянулись. Как же так? За правду, за челобитье — в темницу?
Горбун задумчиво погладил бороду и тихо молвил:
— Ступайте, голуби, за мной. Поведу вас к доброму государю,
двоюродному брату цареву, ко князю Володимеру Андреичу Старицкому...
Поведайте ему горе свое, и приголубит он вас и царя Ивана Васильевича
попросит за вас, горемышных.
— Ну, что ж! Веди, добрый человек, к тому доброму князюшке, к
болезному заступнику, помоги нам, злосчастным.
Горбун повел их через площадь к небольшому тенистому саду.
Широколиственные, могучие клены окружали богатый дворец с узорчатыми
слюдяными окнами, обведенными резною отделкою.
У ворот стояла хмурая вооруженная стража в панцирях.
Горбун сказал что-то непонятное рябому усатому воину, — тот пропустил
странников внутрь двора. Но только вошли они во двор, как Самуил мигом
исчез, будто сквозь землю провалился.
Охима прошептала:
— Чую недоброе.
Герасим улыбнулся:
— Всего-то ты боишься! Никому-то ты не веришь!
И только что Андрейка захотел тоже посмеяться над Охимой, как их
окружили вооруженные люди и плетьми погнали к низкому бревенчатому сараю.
Герасим и Андрейка пробовали отбиваться, но, получив сильные удары палкою
по голове, притихли. Всех троих втолкнули в сарай и заперли.
Ночью в темницу явился с фонарем приземистый, скуластый человек, стал
допрашивать узников: кто они, откуда, на кого несут слово царю. Он слушал
ответы парней, беспокойно вращая белками и кусая свои громадные черные
усы.
— На Колычева?.. На Никиту Борисыча? Ах, проклятые! — злобно произнес
он как бы про себя и плюнул сначала в лицо Андрею, а затем Герасиму.
Андрей не стерпел, сорвался с места, сгреб в свои могучие объятия
обидчика, повалил его, потушил фонарь. Герасим и Охима помогли парню.
Надавали усатому тумаков, связали его, заткнули рот тряпкой и, закрыв
дверь, тихо выбрались в сад. Засуетились, нащупывая место, где бы можно
было перелезть через ограду. Но только что Герасим с товарищем очутились
на воле, как в усадьбе князя поднялась тревога. Охима не успела выбраться
наружу. Осталась внутри двора.
На улицу выбежала толпа сторожей в погоню за парнями. Они бежали им в
обход, размахивая бердышами.
Андрейка и Герасим принялись кричать о помощи.
Из ближайшего проулка неожиданно выскочили верховые стрельцы.
Княжеская стража обратилась в бегство.
Стрельцы окружили парней. Один из всадников слез с коня и близко
подошел к ним. Удивленные до крайности, Герасим и Андрей узнали в нем
Василия Грязного, того самого дворянина, который приезжал в колычевскую
вотчину.
Грязной расспросил их, как они из тех далеких краев попали в Москву и
что с ними приключилось здесь, в царском Кремле. Герасим толково, по
порядку, все рассказал и про Охиму напомнил, которая осталась во дворе
князя Владимира Андреевича.
Снова вскочил на коня дворянин Грязной и повел свой отряд к воротам
княжеской усадьбы. Одного стрельца оставил караулить беглецов.
Охима была освобождена из княжеского плена. Она бойко шла, окруженная
всадниками, и весело смеялась.
Грязной приказал парням и Охиме следовать за ним. Через огромную
кремлевскую площадь отряд двинулся к большому государеву двору.
Андрейка шел вслед за стрельцами и обтирал кровь на щеке.
— Дьявол, всю харю искарябал! — ворчал он. — Ну, уж я ему ребра
помял... Жирный какой, лешай!.. Знать, балованный... Не как мы!
— Я тоже его погладил... — усмехнулся Герасим. — Куда вот теперь-то
нас ведут?
— Лишь бы жизни не лишили... Погрешить охота! — вздохнул Андрей. —
Повеселиться в Москве.
Охима подарила ласковый взгляд Андрею (уже не первый).
Грязной был доволен всем случившимся. Когда-то и он служил у князя
Владимира Андреевича. Зная, что государь недолюбливает князя, он перешел
на службу к царю, чем и доказал свою преданность Ивану Васильевичу. С тех
пор он был поставлен царем как бы в охрану к князю. На самом деле обо всем
доносил, что узнавал о нем, царю. И вот теперь... «Будет потеха!» — весело
и озорно подсмеивался он, поглядывая на своих пленников.
V
В кремлевских хоромах царского советника, благовещенского попа
Сильвестра, много цветов, много солнца, много людей, тихие разговоры.
Придет ли какой наместник, либо воевода из уезда, — тотчас же к
Сильвестру; вздумает ли кто из вельмож обратиться к государю, непременно
побывает у Сильвестра: «в духе или не в духе Иван Васильевич, худа бы не
вышло от того челобитья?» (Кстати, не лишнее поискать и заступничества
всесильного советника.) О многом толковалось у Сильвестра. Много у него
было «своих людей», подслушивавших, что говорят на базарах, в церквах, в
кабаках... При царском дворе у него тоже были «свои люди» — доносили обо
всем, что слышно было и что делалось в царских хоромах. Особенно следили
за царицей. Каждый шаг, каждое слово царицыно становились известными в
этом доме. На всю Москву была знаменита «сильвестрова келья».
В этот день ее посетил один новгородский поп, с которым когда-то
давно, в юности, дружил советник.
— Здравствуй, отец Кирилл! Каким ветром тебя занесло? — облобызав
земляка, приветствовал его высокий, худощавый Сильвестр.
— Дорогой мой, батюшка Сильвеструшко!.. Да какой же ты стал! О
господи! Десять зим тебя не видывал. Подобрел, а гляди, ряса-то... ряса...
шелковая! А крест! Дай поцелую его.
Поп поклонился, облобызал крест, а кстати и руку Сильвестра.
— Такова милость божия. Убогий пришелец из Великого Новгорода стал
первым советником у царя. Тесен путь, ведущий к жизни. Всё от бога.
Поп рыдающим голосом воскликнул, крепко обеими руками ухватившись за
руку Сильвестра:
— Да господи! Кто же того не думал? Ведь ты же у нас один такой... Во
смирении — удалой, в тихости — орел! Сызмала не силой ты брал, а
умением... Молчал, а народ слушал тебя более глаголющих. Сильвеструшко!
Родной! Дай наглядеться на тебя!
Сильвестр свысока обозревал попа с легонькой усмешкой.
— Полно, друже! Полно, смирением бо служу царю и святой церкви. В
кротости — дальше от пропасти. Вспомни царя Давида и кротость его.
— Плохо мы грамотны, батюшка! Неучены. Так живем, по привычке.
— Сказывай, друже, почто прибыл в Москву?
— Истинный бог! Токмо к тебе! С поклоном.
— Чего ради? — нахмурился Сильвестр.
Поп приблизился к его уху и прошептал, сморщив от волнения лицо:
— Трепещут торговые люди! Богачества стали бояться! Москвы
остерегаются... Нарядили меня к тебе: просить, батюшка, умаливать. И то уж
народ новгородский приуныл... Горько и торговым людям. Волюшки им нет
прежней. А тут, не дай бог, война, да еще с Ливонией. В наш край войско
погонят. Испокон века наши купцы заодно с немцами. Выгоду от них имеют.
Москва с ними не ладит, а наш купец ладит. Как же быть-то, Сильвеструшко,
ужель ты забыл? И што будет? К добру ли то? Заступись за земляков, за
торговых людей, при случае!
Сильвестр в задумчивости поглаживал свою жиденькую бороденку. Карие
проницательные глаза смотрели на попа холодно.
— Кто подослал тебя ко мне?
— Родичи твои и земляки, премудрый Сильвеструшко! Новгородские люди
прислали!
— Помни, земляк! По человечеству я — равный вам, может, и хуже вас,
но... как советник великого князя, не могу я стать на одну половицу с
вами, с тобой... Прискорбно видеть советнику государеву, чтоб дела его
были добычею мышей. Ты меня назвал орлом, но достойно ли орлу ютиться в
одной норе с мышами? И не пожрет ли он их? Со мной лукавить опасно. Не
попам и гостям* новгородским пещись о судьбе царства, а богу и великому
князю. Москва супротив немцев, и новгородские гости должны также. Москва
растет, и вы должны помогать ей, а не мудрить лукаво. Москва — мать
городов. Уходи и помалкивай, что был у меня. Я мог бы отдать тебя на
пытку... Но бог тебе судья! Отпущу без спроса. Уходи и больше не бывай! А
землякам передай: пускай одолеют алчность и гордыню!
_______________
* Г о с т и — купцы.
Поп растерялся, в страхе попятился, кланяясь Сильвестру до самого
пола.
— Прости, Сильвеструшко, прости! Не знал я, батюшка... не знал!
Сильвестр с укоризной в глазах покачал головой.
— Бедные! Приходят ко мне, земляками моими величаются, поминают дни
отрочества, глядят мне в очи, а того не знают, что большая польза им была
бы от беседы с простым смердом, нежели со мной. Я смотрю на тебя — и не
вижу тебя, слушаю — и не слышу тебя. Не земляки мне нужны, а дела большой
правды, коей служат сыны великой силы, люди, отрекшиеся не токмо от
земляков и родного города, но от матери, отца, жены и детей. Несчастный!
Передай новгородцам: Сильвестр — верный слуга московского великого князя.
Нужды царства для него выше нужд кичливой толпы новгородской. Иди, я
отведу тебя в чулан, там и ночуй, а завтра утресь, затемно, уходи от
меня... вернись в Новгород. Бог с тобой!
Поп поклонился, почесал за ухом и с красным недоумевающим лицом,
тяжело вздохнув, кротко последовал за Сильвестром.
Оставшись один, Сильвестр опустился на колени перед аналоем, на
котором лежали крест и евангелие, и принялся усердно молиться.
Постучали в дверь.
Вошел Адашев Алексей. Стройный, крепкий, высокого роста, краснощекий
молодой человек. Помолился и он. Взгляд какой-то растерянный.
Облобызались.
— Ну, что поведаешь, брат?
— Войны с Ливонией не минуешь. Аминь!
— Ого! — покачал головою Сильвестр. — Да может ли то быть? Ужель?
— На обеде в Большой палате* был я... Слышал, как великий князь
беседовал с казацким атаманом. Говорил он с ним о том, много ли всадников
дадут казаки.
_______________
* Грановитая палата.
— Н-ну?..
— И тут он прямо сказал о войне... Висковатый уже и грамоту новую,
мол, сготовил...
Сильвестр тяжело вздохнул:
— Лишние мы стали? Без нас обходятся? А? Мамка Агафья донесла, будто
Иван Васильевич молвил: «Восхитил поп власть. Завел дружбу со многими
мирскими, сдружился с Алексеем, опричь меня именем моим править хотят...
Мне же оставили токмо честь «председания»...
Адашев усмехнулся.
— Изменчивый нрав... опасный. Не пойму я государя. То весел,
добродушен, то лют и несговорчив.
— Кто ныне... около него?
— Худородные дворяне оттеснили всех, да дьяки посольские... да
иноземцы, да нехристи... Народу нового много нахлынуло. Вчера к трапезе
званы были две тыщи татар... Шиг-Алей с ними и казаки. Напились. Песни
по-своему выли.
Сильвестр остановил испытующий взгляд на Адашеве.
— Ты был?
— Был.
— Тебе неча, Алексей, роптать. Ты в чести у царя, а братенек твой
Данила и вовсе по сердцу царю... большой воевода. Гнев на одну мою
голову!.. Постоянно так. Найди близ царя человека, кой не осуждал бы меня
ему в угожденье! Злословие стало обычаем, и кто может удержаться, чтоб не
потешить царя поклепом на меня? И ты... мой друг... удержишься ли? Не
искусишься ли? Иван Васильевич своим приятством и лаской многих покорил...
И людей моей стороны. Он умеет.
— Но, отец Сильвестр... И к тебе царь явной опалы не кажет. А кто за
глаза поносит тебя, тот боится тебя, кто хвалит тебя в глаза — тот
лукавит... Тебе неча бога гневить. Ты силен!
— Чем я провинился перед Иваном Васильевичем? — продолжал Сильвестр,
как бы не слыша Адашева. — Не уразумею! Буде спорим мы? А в споре каждый и
прав и виноват. Он упрекнул меня, что держусь я старины, я сказал ему, что
некоторые новины разрушали царства. И я первый боролся за новины, за те,
кои разумнее старых, поистрепавшихся обычаев. Болею я о государстве, а не
о себе. Много ли мне надо? Я не искал ни славы, ни богатства, как и ты.
Чего хотим мы? Сделать сильными и царя и царство. По ночам стала сниться
мне плаха, а утром я иду к нему и говорю, чтобы не забывал он своего
божьего призвания. Говорю смело, угрожаю ему божьим наказанием. На его
лице тоска, но я не могу скрывать того, в чем вижу правду. Не могу, ради
страха, льстить юному владыке... Таков путь честных правителей — либо
путь, ими избранный, либо темница и смерть. Мудрый человек должен
огорчаться тем, что он бессилен сделать добро, но не огорчаться тем, что
люди хулят его, неправедно судят о нем... И ты, Алексей, не льсти Ивану
Васильевичу, не делай тем самым худа государству.
Адашев пожал плечами, покраснел.
— Жизнь наша коротка, но в этой краткости человек может сделать свое
имя вечным... Его будут благословлять отдаленные потомки... Только о том и
молю я господа бога, чтоб прожить мне свой ничтожный век в правде,
достойно и нелицеприятно. И кто упрекнет меня в лести? Кто более меня
прямит царю? Да и кто может обмануть государя? Не знаю человека
прозорливее Ивана Васильевича.
— То-то!
Улыбнувшись ласково, Сильвестр похлопал Адашева по плечу.
— Бог благословит тя на добрые дела! Против Ливонской войны, видать,
нам не сдержать великого князя. Как горный поток, неудержим он в своем
намерении. Но мы с тобой должны взять на попечение дела не воинские, но
обыденные, они важнее для нас и друзей наших, нежели ратные дела. Пускай
будет царь занят войной... Запомни: излишнее стремление к достижению
чего-либо одного делает человека слепым ко всему другому. Государство
нуждается в нас с тобой. Будем зоркими и сильными в уездах и городах...
Ну, а что князь Андрей Курбский?
— Не унимается... хочет с царем говорить... Теперь о ногайской орде.
Новое задумал. С Литвой и Польшей свары боится. Не хочет. А я буду стоять
в стороне. Не вмешиваться до поры до времени. Не перечить царю. Приказы
его исполнять без прекословия.
Долго беседовали Сильвестр и Адашев о том, какие последствия для бояр
и дворян будет иметь эта страшная война; Сильвестр высказал большое
беспокойство за Новгород. Война может опять противопоставить Новгород
Москве, навлечь царский гнев на тамошнее купечество, поссорить Новгород с
исконными друзьями его — лифляндцами и шведами. «Да минует нас чаша сия!»
— вздохнул Сильвестр.
Перед уходом Адашев сказал:
— Об одном еще хотел я тебе доложить. Приключилось неладное. Беда
случилась с Владимиром Андреевичем! Стража его перехватила вчера
доносчиков, беглых мужиков из колычевской вотчины, не хотят допустить их
до царя, а Васька Грязной отбил их... Государю все станет известно. Он и
так косится на колычевский род. Жалко и князя Владимира... И без того уж
он в опале... А эти щенки, льстецы — Грязные, Басмановы, Вешняковы,
Субботины, Вяземские, Кусковы, имя же им легион, — только того и ждут,
чтоб распалить сердце царево против брата Владимира... Грязной — чистый
разбойник... И в вотчину к Колычеву неспроста ездил... Подтачивает, как
червь, боярский сан.
— Сия новоявленная орда дворян вся такая. Своею дерзкой удалью они
неспроста тешат царя. Попомню. За Колычева постоять надо... И без того
много зла кругом! Почто губить человека? Лиха беда одному поддаться, как
навалится горе и на другого, и на третьего. Положим конец злобе, Алексей!
Образумим царя! Изводить надо доносчиков втихомолку, без шума.
Перед расставанием Сильвестр и Адашев снова облобызались.
В покоях князя Владимира Андреевича Старицкого, двоюродного брата
Ивана, полумрак. Неугасимая лампада едва теплится перед большим образом
Нерукотворного спаса.
— И кто такие думные дворяне? — уныло, скрипуче звучит голос
Евфросинии, матери князя. Она совсем утонула в глубоком кресле.
Около образов, из сумрака, выступает хилое лицо самого князя. Оно
бледно, глаза блестят, кажутся лихорадочными, больными.
— Такова воля его милости, Ивана Васильевича... Он ввел в Боярскую
думу дворян и дьяков.
— Робок ты, Владимир, робок! — вздохнула княгиня Евфросиния. —
Остановил бы его... Обида всем от него. Охрабрись!
— Был я храбр по твоему наущению в дни иоанновой болезни... собирал
бояр и детей боярских на своем дворе, денег немало роздал им, а потом...
присягнули не мне, а царевичу Дмитрию... И я перед царем остался
посрамленным, виноватым... Надругался над общею скорбью, слушая вас, и
теперь нет веры мне... Дворяне в ту пору оказались честнее нас, честнее
бояр... И теперь сильнее они, а не мы. Во все кремлевские щели набились
худородные, будто тараканы... И вот в Боярскую думу влезли и там теперь
сидят, как и мы. Такова царская воля... Что поделаешь! Сами мы виноваты.
— Гибнем! Слыханное ли дело, чтоб дворяне сидели в думе? — крикнула
рассерженная княгиня. — Креста на них нет... Святую древность, старину
дедовскую попирают они своими сапожищами... Что им старина? Что им
благородство предков? Из ничтожества явились они! Кто их отцы? Кто их
деды? Псарями и то недостойны были у нас служить!
Голос Евфросинии постепенно превращался в громкий, озлобленный крик,
пугавший самого князя.
— Тише! — шептал он, махая на мать руками. — Тише! Погубите нас!
Остановитесь!
— Трус! — прошипела старуха, утонув еще глубже в кресле. — Хоть бы
король образумил этого беса!
— Король? — громко усмехнулся князь Владимир. — Вок князь Ростовский
Сема хотел сбежать в Литву с братьями и племянниками... Продался Августу,
открыл ему все государевы тайны, все выдал, что знал, чернил Ивана и Русь,
сидя в Москве, отослал в Польшу своего ближнего — князя Никиту
Лопату-Ростовского, — все делал для короля, а что после? Сами же бояре за
измену приговорили его к казни... А государь, красуясь добротой пожалел
его, простил, отменил казнь. Вечный позор Семке, и только! Вот тебе и
король. Опасно надеяться на Литву.
Тяжело вздохнула старуха-княгиня.
— Э-эх, как вы все близоруки! Не верю я доброте его! Хитрит он! Для
показа все это. Оставляет врагов живьем для сыску же! А тебя боится. Знаю,
боится!
— Чего бояться меня? — тихо засмеялся Владимир Андреевич. — У меня
токмо сотня воинов, у него — все русское войско.
— У тебя друзья — все царские советники и воеводы. О тебе богу
молятся и бояре, и священство, и черный люд; заволжские старцы, сам
Вассиан за тебя, Ивана проклинает... Князь Курбский за тебя, вместе с
нестяжателями* заодно. Многие князья за тебя, а за него кучка ласкателей
бояр, вроде Воротынского и Мстиславского, и толпа холопов — дворянская
голь, подобная перебежавшему от нас к нему Ваське Грязному... да еще
митрополит Макарий, выживший из ума дед...
___________
...Закладка в соц.сетях
