Жанр: Электронное издание
Валентин Иванович КОСТЫЛЕВ
ИВАН ГРОЗНЫЙ
Роман в 3-х книгах
ДОРОГОМУ
ВАСИЛИЮ ГАВРИЛОВИЧУ ГРАБИНУ
И ВСЕМ СОВЕТСКИМ ПУШЕЧНОГО
И ОРУЖЕЙНОГО ДЕЛА МАСТЕРАМ
ПОСВЯЩАЮ
Автор
Книга 1
МОСКВА В ПОХОДЕ
________________________________________________________________
ОГЛАВЛЕНИЕ:
Часть первая
I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII
Часть вторая
I II III IV V VI VII VIII IX X XI XII
Часть третья
I II III IV V VI VII VIII IX X XI
________________________________________________________________
Ч А С Т Ь П Е Р В А Я
______________________________
I
В небе повис огненный столб над самым боярским усадьбищем.
Юродивые плясали и плакали.
Калики перехожие предрекали войну.
Монахи — конец света.
Хмурые старцы из деревенских — голод.
Поползли «ахи» и «охи». Умирать не хотелось.
Большое любопытство появилось к жизни.
И, как на грех, в вотчину боярина Колычева прискакал из Разрядного
приказа человек, молодой, дородный, с быстрым взглядом, слегка
насмешливым. Назвал себя посланцем царя, дворянином Василием Грязным.
Явился к владельцу вотчины, боярину Никите Борисычу, и стал расспрашивать
о «верстании» «сколь и кого поимянно выставит боярин своих людей в войско,
коли к тому нужда явится».
Всколыхнулись деревни и починки колычевской вотчины. Азарт появился.
Старики расхрабрились, — куда тут! Стали разглагольствовать про старинные
битвы. У молодежи глаза разгорелись: брала зависть, потянуло на волю, на
поля бранные.
А тут еще подлил масла в огонь грязновский ямщик. Намекнул и на
татар, и на Ливонию, и на Свейское государство. Ямщик бывалый, московский.
Под хмельком дядя был, на слова чуден, а глазами плутоват; что наврал, что
правда — разобрать трудно.
Как бы то ни было: ветром море колышет, молвою — народ; заскакало по
избам колючее словечко.
Боярин темнее тучи стал. Ходит, ко всем придирается, на глаза лучше
не показывайся.
Всего лишь год, как царь отпустил его на отдых после брака с
молоденькой княжной Масальской. Чего бы лучше — на старости лет пожить
чинно, уютно, на усадьбе, в супружеском уединении... И вот нате! Опять
война! Опять в кольчугу, в латы да шлем! Приказ, ведавший военными делами,
заработал. В Москве не спят!
Крепко призадумался боярин: как быть? Какой-то дворянин-зазнайка
всюду нос сует, царской грамотой щеголяет. Черт его принес сюда!
Давно ли разошлись с казанского и выборгского походов? Люди и кони
еще путем отдохнуть не успели, и вдруг...
Э-эх, Никита, Никита! Сыновей у тебя нет. Убьют на войне — поместье
отпишут «на государя», малую часть оставят супруге твоей, Агриппинушке, а
так как она неплодна, вслед за ее кончиною и та малая часть уйдет «на
государя» (все себе заграбастывает!).
Вот что будет, коли пойдешь на войну; а не пойдешь, откажешься...
Опять засверлили мозг боярина слова царя Ивана Васильевича: «Жаловати
мы своих холопей вольны, а и казнить их вольны ж есмя».
Князей и бояр царь ни во что ставит! Подумать только! А вот такие,
неведомого рода молодцы по уездам с царскими грамотами шныряют, бояр учат!
Целый месяц гостил Грязной в вотчине, считал людей, болтал с ними,
будто равный; на половину боярыни Агриппины повадился ходить, рассказывал
ей про Москву, — нет в вотчине человека, с которым бы он не точил лясы, а
потом уехал как-то сразу, тайком, без низких, по чину, поклонов и
приветствий.
Вздумал Никита Борисыч наведаться к знахарке-вещунье, попросить ее,
чтоб наколдовала «нетяжкую болезнь», на войну бы не идти. А старуха
проклятая отказалась да еще крикнула: «Вижу, что умереть тебе на плахе по
цареву указу!»
Можно ли снести столь великое поношение? В омуте утопил старую
ведьму. Сразу полегчало. Улеглось на сердце.
И вдруг новое беспокойство. Пришел на боярское крыльцо некий бобыль
Андрейка и давай вопить на всю усадьбу: «Пошто утопил старуху? Царь
покарает тебя! Один у нас ныне суд — царский. Сгубить нас токмо царь
может, и никто иной!»
Орет, словно ума лишился, глаза вытаращил.
Любуйся, царь государь, Иван Васильевич! Боярин не волен над своими
же людьми! Кого ты охрабрил? Холопов и злостных бродяг! Посмел бы раньше
этот навозный жук слово поперек молвить? Не иначе, как проклятый Васька
Грязной наболтал народу про «судебник».
Никита Борисыч, как бы невзначай, старался выспросить у людей, о чем
беседовал с ними Василий Грязной. Пытал, с божбою и целованием креста,
боярыню Агриппину. Оказалось, Грязной спрашивал у старост: сколько земли в
вотчине, что пахоты и что леса; вся ли пахотная земля обрабатывается;
продает ли боярин хлеба на сторону, иль только засевает для себя да для
своих крестьян? О конях расспрашивал, о сене, об овсе, о скотине...
Агриппина божилась, клялась, что московский молодец говорил с ней
только о царе, о царице и о святынях. Колычев сопел, глядя исподлобья
подозрительно на жену. Она краснела, смущалась.
— Сам, батюшка-боярин, допустил ты того человека в терем, супротив
моей воли. Не посмела я, раба твоя, перечить тебе...
— И ты, государыня, мысль иметь свою вольна, чтобы гостя уветливым
словом на доброе изволение наводить... от лукавства его отторгать,
христианской добродетели чувства ему внушать... Внушала ли?
— Внушала, государь, князь мой, внушала...
Агриппина задумалась.
— Жаловался он мне, — обижают его бояре, по малости его рода, и кабы
не царь, давно бы ему быть на плахе... Царь защитил его... И многих его
товарищей царь-батюшка приголубил... служилых людей, незнатных,
беспоместных.
Сердито насупился боярин Никита.
II
Здесь — медведь; там — человек. Солнечный свет проникает сквозь щели
в овин. Горят маленькие черные глазки, в них неподвижное упорство. Человек
пытается избежать их. Он смотрит на мотылька: как весело резвится в
золотистой полосе солнца, играет с мухами, сталкивается с ними, ловко
увертывается и ускользает из глаз.
О, эти маленькие глазки зверя!
Пахнет сосновым лесом; за стенами бушуют птичьи стаи. Тепло. Клочок
синего неба проглядывает в широкую расселину над головою. Ночью буря
сорвала солому.
Зверь лязгает железом, издает жалобное урчанье. Звук глухой,
придушенный, ползущий из глубины, из нутра. Пасть сомкнута; шумно дышат
розовые влажные ноздри; туловище покачивается из стороны в сторону.
— Лакать, чай, захотел? — тихо спрашивает прикованный к стене
человек. Он молод, загорелый, широкоплечий, в белой заплатанной рубахе.
Поднялся с соломенной подстилки, сутулясь, отступает к стене.
Неподвижно смотрят они друг на друга в глаза.
— Э-эх, поведал бы я тебе, как бобыль за жар-птицей охотился да и в
капкан попал... Что наша доля с тобой? Хоть топись, хоть давись! И та не
наша. Плохо, Тереха! Судьба дуреха...
Медведь, прислушиваясь к голосу человека, издает звук, похожий на
стон.
— Не скули! Не подобает! — оживился парень, глядя в глаза зверю. —
Бог терпел и нам велел... Какой ты веры, не ведаю, но и ты — божья тварь.
Да и такой же, как и я, бобыль — непашеный, безземельный...
Медведь положил морду на землю, выпустил когти... сверкнули влажные
белки.
— Так-то, милый! — вздохнул молодец, напрягая могучие мускулы. —
Пошто нас мать родила, не видавши дня прекрасного! На посмех людям пустила
по миру!
Медведь медленно поднялся, стал на задние лапы, замер.
— Ага, слушаешь! Так вот... Живем мы с тобой, яко святые... Во узах,
во тисках, в подвижничестве... Владыка наш, боярин Колычев, сатане в
дядьки записался.
Медведь заревел, грузно подался вперед. Тяжелым, едким духом пахнуло
от него.
— Ты, идол! — попятился парень. — Сожрать меня восхотел? Э-эх, кабы
на воле, сошлись бы мы... Загрызешь — тому так и быть; побит будешь —
шкуру с тебя сдеру...
Часто моргая глазками и раздувая ноздри, медведь рвался вперед. Цепь
натянулась, вот-вот лопнет. Зверь принялся быстро ходить справа налево и
обратно, косясь одним глазом на парня.
Скрипнул тяжелый засов, раздались голоса, двери распахнулись.
Окруженный челядью, в сарай вошел сам владелец богоявленской вотчины —
невысокого роста, тучный, бородатый, с курчавой седеющей головой. Одет в
зеленую рубаху, опоясанную ремнем. С виду скорее прасол, нежели человек
знатного рода, богатый вотчинник. По всей округе прославился он своею
скупостью. Позади холоп с ведром и плетями подкрался к кадушке, врытой в
землю, и быстро вылил в нее мурцовку — смесь воды, хлеба, лука и отрубей.
Медведь принялся жадно лакать.
Колычев с любопытством следил за ним.
— Заколите барана утресь. Пускай попирует. — Колычев осмотрел всех с
самодовольной улыбкой.
Обернувшись к парню, плюнул в него. Вытаращил глаза, сказал тихо, с
злой усмешкой:
— Добро быть законником! Не так ли?
— Тяжко, государь-батюшка, на цепи сидеть! Пусти на меня медведя!
Дозволь учинить с ним бой, потешить тебя, добрый боярин, с супругою твоею
пресветлою... Лучше сгину в том бою, нежели томиться в неволе!
Колычев круто повернулся и, сердито стуча посохом, пошел из сарая.
Снова заскрипел засов.
Андрейка видел в щель, как медленно, в хмуром раздумьи, уходил на
усадьбу впереди своей челяди боярин Колычев.
Широкая сосновая просека ведет к боярским хоромам в два житья*. Они
обширны, бревенчаты, с башнями и многими лесенками. Узкие слюдяные окна
открыты, видны ковры внутри, на стенах. Извне, по бокам окон, раскрашенные
светлой зеленью резные столбики, а над окнами — «петушиная резьба». Крыши,
высокие, покатые, обложены дерном для предохранения от пожара. Невысокая
ограда с громадными воротами вокруг хором. У ворот — сторож с дубинкой.
_______________
* Два этажа. (Здесь и далее — прим. авт.).
Никита Борисыч родовит и знатен. Прославившийся на Студеном море
своей праведной жизнью инок Филипп — колычевского же рода.
Отогнав посохом зубастых псов, помолившись на икону, врубленную в
ворота, Колычев проследовал к дому. На пороге опять помолился. А в
постельной горнице и того больше. Сел на скамью и молвил:
— Агриппина, псы и те учуяли, чем подуло из Москвы...
Жена кротко взглянула на него, но сказать ничего не осмелилась. Когда
боярин не в духе, всякое слово не по нем. Что ни скажешь — все не так. Она
знает, что ему хочется, чтобы она отозвалась на его речь. Но нет!
Поддаваться не след.
В страхе съежилась Агриппина. Маленькая, худенькая, в зеленом
шелковом с серебряной каймой летнике, в крохотном бисерном кокошнике, она
выглядела совсем девочкой. Густо нарумяненные, по обычаю, щеки казались
полнее, чем были на самом деле. Она опустила ресницы, боясь взглянуть в
лицо мужа.
— Чего же ты? Каши, что ли, в рот набила? Чего молчишь? Ай не
слышишь? Кто виноват?
Агриппина вздохнула.
— Милостивый батюшка! Уволь! Мне ли мудрить?
— Уж не забыла ли ты московского щеголя?
Колычев некоторое время смотрел на нее подозрительно. Потом
самодовольно улыбнулся. Никакого лукавства в ее лице он не подметил.
— Такой случай поймет и баба, — ухмыльнулся Колычев, отвалившись к
стене и широко расставив ноги. — Царем-государем, — бог с ним, — великая
обида учинилась на Руси. В каждой царской грамоте видим мы свое боярское
посрамленье. Всех валит в одно: и бояр, и дворян, и детей боярских, и
попов, и посадских людей, и пашенных мужиков — «черный люд»... «Ко всем
без отмены, чей кто ни буди»... Как то понять? Требует царь, дабы все мы в
дружбе жили, «меж собой совестясь, все за один»... Как же это так? Стало
быть, боярин и пашенный мужик вместе выбирать себе судей станут? Гоже ли
то? А? Скажи на милость! Не обидно ли?
Для Агриппины не было ничего мучительнее, чем эти вопросы. Как
ответить, когда и в самом деле она ничего не понимает в царских грамотах?
Да и бояре-то плохо разбираются, что к чему. Запутались!
— Стало быть, Иван Васильевич по-божьему чинит сие управство? Стало
быть, холоп, мужик и вотчинный владыка, князь либо боярин, — одно и то ж?
Так, што ли? Ну, отвечай! Чего же ты? О чем думаешь?
— Батюшка ты мой, государь родимый! Бабий ум короток, где ж нам? —
плачущим голосом взмолилась Агриппина.
— Еретики! Лихо вам! Лихо вам! Не быть по-вашему! — крикнул Колычев,
погрозив кулаком в окно.
Лицо его раскраснелось, глаза позеленели, голову он втянул в плечи,
как рассерженный филин.
— Наша власть на молитве да на воинском дородстве возмужала.
Попробуй, побори ее... Я здесь хозяин, — прохрипел Никита Борисыч. — Мы! А
писака некий царю челобитную подал... «вельможи-де не от коих своих трудов
довольствуются. Вначале же потребны суть ратаеве*. От их бо трудов едим
хлеб». Слышь, что ль? Пересветов Ивашка сунул царю противу бояр
челобитную! Все учат царя, а он слушает. Не к добру то. Бобыля все одно
живым я из овина не выпущу... Вон князь Данила расковал такого-то... а он
в Москву, со словом на своего же господина. Худо пришлось Даниле...
Объярмили боярина. Тяглом объярмили в цареву казну. Чего молчишь? Аль
онемела?
_______________
* Р а т а е в е — крестьяне.
Агриппина была женщиной чувствительной, любила поплакать. Это
выручало.
По щекам ее поползли слезы. Она уже пролила тайком от мужа не одну
слезу, только не о парне, посаженном в сарае на цепь, а о том красивом
молодце, который только что уехал из вотчины опять в Москву. Он такой
смелый, такой сильный и ласковый. Как же тут не поплакать?
— Чего ревешь? Почто жена, коли с мужем не советует? С женою доброю,
советливою пригоже сходиться. Ни яства, ни пития, ни греха ради пришел к
тебе. Доброй беседы ради.
В ответ на такое решительное требование Агриппина тихо проговорила:
— Не ведаю, батюшка, ничего, и не слыхивала, и не знаю, токмо от тебя
одного и жду поучения, государь Никита Борисыч...
Колычев, подумав, опять остался доволен смиренным ответом жены,
поднялся со скамьи, помолился на икону, поклонился, сказав: «Надо бы
кончить и с этим лаптем. Пойду!»
Она ответила на поклон, а после ухода мужа села на скамью и горько
расплакалась. Пропала ее молодость! Так бы и помчалась туда, в Москву,
вместе с ним, с московским гостем. Приняла бы грех на себя, а там будь что
будет! Ради такого красавца не худо и пострадать.
Агриппина выглянула в окно. Сосенка топорщится яркой пушистой зеленью
около самого наличника, а на ветвях, словно румяные яблочки, развесились
ярко-красные птички: одна вниз головою, другая вверх, а некоторые совсем
кверху красным брюшком, уцепившись за сосновую шишку... Это любимая птичка
Агриппины — клест. Вдали чернеет хвоя взъерошенных могучих древних кедров.
Кукушка закуковала. Густой, пьянящий запах смолы пробудил в душе неясные,
но приятные чувства. Агриппина вспыхнула, осмотрелась. Никого нет.
— Господи, прости меня! — прошептала со слезами.
Одна жизнь у нее — для мужа и людей; другая, глубоко запрятанная ото
всех и почему-то всегда казавшаяся греховною, — для себя. Но все же
верилось в то, что стоит попросить у бога прощенья, как грех снимется и
ничего не будет, а на этом свете никто и не узнает, ибо есть ли тайны
крепче тех, что живут в боярских теремах и остаются известными только
одному богу!
Вот почему, увидев своего мужа, удалявшегося с толпою слуг, она стала
усердно молиться о себе.
Никита Борисыч решил покончить с Андрейкой. Подобные вот молодцы и
бывают причиною боярских горестей. Да говорят, что он больше всех шептался
с тем московским человеком. Тогда берегись! Жди кистеня! Иные утекают в
Москву, шляются там, болтают разные небылицы про своих хозяев, а худая
молва никогда до добра не доведет, особливо в нынешнее государствование.
Есть и такие, что до самого Красного крыльца добираются, бьют царю челом,
жалобы приносят. То — самое опасное. От разбойников, от худой молвы
оборонишься, от царского гнева — никогда!
С такими мыслями Колычев подошел к овину. Осмотрел свою челядь.
Сказал, чтобы с ним остались только двое: Сенька-палач и старый приказчик
Онисим.
— Ну, убирайтесь! — замахнулся плеткой он на толпу дворовых.
Стремглав бросились они бежать на усадьбу.
Выждав минуту, Колычев приказал поднять засов. Сенька, здоровенный
бородатый детина с опухшими раскосыми глазами, схватил засов, поднял
его...
Прямо перед ним, у раскрытой двери стоял медведь... Цепь была
сорвана, тянулась за ним, как хвост.
Первым пустился бежать сам Колычев, за ним Онисим, а позади всех
Сенька-палач. Медведь стоял неподвижно, наблюдая за бегущими, а потом
привскочил и помчался за людьми по просеке.
Оглянувшись, Колычев завопил на всю усадьбу.
Агриппина увидела в окно мужа, карабкающегося на ворота. Через
некоторое время из кустарника выскочил медведь. Агриппина, вскрикнув,
замкнула сени и окна. Спряталась в темный чулан, нашептывая молитвы, дрожа
от страха.
Медведь прошел под воротами, обнюхивая воздух. Увидев кур, метнулся
за ними. Куры с кудахтаньем бросились врассыпную. Некоторые перелетели
через частокол. Зверь неторопливо тоже перелез через частокол.
В это время во двор вбежало несколько человек с рогатинами. Двое с
луками. Они пустились через двор в обход. Сидя на воротах, грозно
покрикивал на них Колычев.
Медведь, встревоженный шумом, скрылся в лесу. За ним побежали
дворовые.
Убедившись, что опасность миновала, Колычев с достоинством слез на
землю. Обтер лоб, помолился и, тяжело дыша, побрел домой.
Сердито стал он барабанить кулаком в запертую дверь. Послышался
голос: «Кто там?»
— Да отворяй, что ли!
— Бог с тобой, батюшка! На тебе лица нет! — всплеснула руками
Агриппина.
— Будто не видела!.. — озадаченно взглянул он на нее.
— Ничего не видела... Ничего.
— Ты этак и своего боярина проспишь...
Никита Борисыч тяжело опустился на скамью, обтер рукавом пот на лбу.
— Уж лучше на войне помереть, нежели от лесной гадины... — промолвил
он, отдуваясь, смахивая рукой репьё с шаровар.
Агриппина села за пяльцы, не осмеливаясь взглянуть на мужа.
Боярин хлопнул в ладоши. Появилась сенная девка.
— Покличь Митрия... — глухо произнес он.
Она поклонилась, выбежала на волю. Дмитрий — самый близкий дворовый
человек к Никите Борисычу. Ему он поручал только особо важные дела.
Боярыня недолюбливала Дмитрия: он вздумал и за ней, за Агриппиной,
следить. Часто Никита Борисыч запирался с Дмитрием в своей горнице. Они
перешептывались целыми часами, и, как ни старалась она подслушать их
разговоры, ей не удавалось ничего разобрать. Но ей всегда казалось, что
разговоры их обязательно про нее. А теперь и вовсе... грех тяжкий за
спиной...
Маленького роста, коренастый, рыжий, с острою длинной бородою, очень
услужливый, Дмитрий обладал необычайной силой; в кулачных боях был для
всех грозою. При Никите Борисыче он служил чем-то вроде телохранителя и
пользовался большою любовью его.
Дмитрий побежал к дому.
Агриппина вышла кормить голубей на башню. Это было ее любимым
занятием. Она вскоре увидела, как Дмитрий с плетью в руке быстро вышел из
сторожки и побежал по просеке к медвежьему сараю.
Вечером пахло скошенною травой, нагретою солнцем. Синие сумерки
окутали Богоявленское. Дворовые люди боярина Колычева, утомленные
бестолковой беготней по лесу и криками хозяина, лежали на куче сена в
сарае, робко перешептываясь:
— Ай да Герасим! Вот те и бобылек! Что сотворил!
— Как святым духом взяты! Либо вихрем.
— На брань захотели. Супостатов крушить. Мысля такая была.
— Кому воли не хочется? Вон «хозяин»* и тот убег! Не стал нас ждать.
А бобыли и вовсе... Чего им! На камушке родились, в круглой нищете.
_______________
* Медведь.
Послышались громкие, тяжелые вздохи во всех углах.
— И надо же так! Крышу разобрал... Вытащил Андрейку... «хозяину» цепь
обрубил. Обо всех позаботился. Улетели, что голуби... Вот и поймай их
теперь!
— Игла в стог упала — знай пропала!.. Ха-ха-ха!
— О-о-ох, люди, люди! Спите! — кто-то сказал громко, с тоской. — Мы —
тля! Дворы есть, пашня есть, а нечего есть. Сердечушко, братцы, горит!..
Иной раз боязно — не задохнуться бы! Так и жмет, душит. Спите! Ладно!
— Дело ясное. У курицы — и у той сердце. Сел бы и я на коня сивого и
поехал бы во чисты поля!
— Кто разгадает, где они? Посылал Никита Борисыч верховых по всем
дорогам, да нешто поймаешь?.. Сам пес, Митрий, гонялся, да ни с чем и
возвернулся... Теперь беда всем нам от боярина.
— Ничаво! Беда ум родит.
— Тише! — послышался тревожный шепот. — Не услыхал бы кто. Спите!
— Звезды одни... наши сестры... не скажут!.. Святой Егорий, оборони
нас, грешных... И-их, их!
Шепот стих. Клонило ко сну. В лесу кричала неясыть, будто кошка;
хрустели сучья под боком у сарая: может, заяц, может, еж! Их много в
окрестностях... Жужжали, влетая стрелою в чердак, ночные жуки, косматые
бабочки-бражники.
Огромная, пьянящая покоем тишина летней ночи брала верх. Вотчина
боярина Колычева и лесные дебри погрузились в сон.
III
Московскому собору тысяча пятьсот пятидесятого года Иван Васильевич
говорил: «Старые обычаи на Руси поисшаталися». Царю было всего двадцать
лет, а упрямства на старика хватило бы.
После того и началось. Не миновало и богоявленской вотчины. Диковина
за диковиной!
Один государев судебник что шума наделал!
Конечно, и в прежние времена в волостях полагалось выбирать мужицких
старост, а на судах присутствовать «судным мужам» из крестьян, но сильные
родовитые вотчинники умели обходиться и без того. Теперь попробуй,
обойдись!
На московском соборе царь и об этом помянул: «Земским людям лутчим и
середним на суде быть у себя не велят, да в том земским людям чинят
продажи великия».
Как сейчас, перед глазами Колычева гневное лицо молодого царя,
грозившего ослушникам жестоким наказанием.
Прошло пять лет. Царь тверд. Он и не думает отступаться. Напротив!
Тот же Васька Грязной привез в богоявленскую вотчину новую грамоту, а в
ней сказано: «На волостном суде быть крестьянам пяти или шести добрым и
середним». А он, Колычев, колдунью-старуху сгубил безо всякого суда, своей
властью и к тому же избивал бобыля Андрейку, вздумавшего грозить царем.
«Господи, спаси и помилуй!» Бобыль утек, а с ним и Гераська Тимофеев,
его дружок. Обскакали на конях, обшарили холопы все леса и поля в
окружности, а беглецов так и не нашли.
Дрожащими руками держал Колычев царскую грамоту:
«Всем крестьянам Богоявленского, Троицкого и Крестовоздвиженского сел
выбрати у себя прикащиков, и старост, и целовальников*, и сотских, и
пятидесятских, и десятских, которых крестьяне меж себя излюбят и выберут
всею землею, от которых бы им обиды не было и рассудить бы их умели в
правде, беспосульно и безволокитно...»
_______________
* Ц е л о в а л ь н и к и — сборщики налогов.
Выбранных народом в черных государевых землях целовальников и
прикащиков грамота строго-настрого запрещала утверждать местным
землевладельцам: «И тех прикащиков, и крестьян, и дьяков для крестного
целования присылати к Москве».
«Пресвятая богородица! Мужиков посылать в Москву! Да на кой бес они
там нужны?»
Колычеву сделалось душно, словно потолок опускается все ниже и ниже и
вот-вот совсем раздавит его.
— Господи! — прошептал боярин. — Да что же это такое?
Придя в себя, крикнул слуг, велел принести вина зеленчатого и заперся
в одной из башенок своего дома.
Это было самое любимое место, где он уединялся со своими «неистовыми»
мыслями о царе...
На обитых казанскими коврами стенах красовалось дорогое оружие
прародителей: мечи, сабли с насечкою, шестоперы*, усыпанные самоцветами,
оперенные стрелы в саадаках, золоченые щиты, рогатины, шлемы, кольчуги...
_______________
* Ш е с т о п е р — оружие вроде булавы либо кистеня. На
утолщенной части — шесть перьев (железные выпуклые пластины).
— Ишь, побойчал, волчонок!.. Охрабрился не по совести!.. Узды нет!..
Все перевернул по-своему! — бессвязно бормотал боярин, опрокидывая чарку
за чаркой. — Обожди! Оборвут тебе твой жемчужный хвост!
Мысли дикие, жуткие. Захотелось обратиться в черного ворона и
улететь. Куда? На всей Московской земле — волоститель Иван. Улететь бы в
Польшу, в Литву, в Свейскую землю. Туда, куда ушли многие именитые
новгородцы...
В прежние времена был закон свободного отъезда в чужую страну, коли
не поладил с великим князем, ныне и этого нельзя. Изменниками объявил царь
всех «отъехавших»... А прежде то и за грех не считалось, мирно
расходились. Разрешалось!
Да и на кого оставить Агриппину, землю, все богатство?
Дело сделано. Старуха убита без суда, а исчезнувшие из вотчины
бобыли, как говорят, побежали в Нижний Новгород, да через него — в Москву.
Буде так, — от царя правда не укроется.
Колычевых род добрый, богатый, древнейший, соплеменный роду
Шереметевых. Прародитель Колычева — воин доблестный и славу великую
воинскими подвигами стяжал. Ныне в Москве, в своем доме, живет родной брат
Никиты — Иван Борисыч. Вельможа знатный и царской милостью в изобилии
украшенный. Есть и ныне доброхоты. Не послать ли к ним гонца с грамотой?
...Закладка в соц.сетях
