Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-1
...приступного, хорошо вооруженного Дерпта напугала
всех его соседей. Первым бежал из своего замечательного замка
«Витгенштейн» фогт Берент фон Шмертен. Бежал без оглядки со своей дворней,
оставив совершенно открытым хорошо защищенный крепкими стенами и крупными
орудиями замок. За ним стали бросать свои владения и другие фогты.
Зажиточные граждане оставляли все свое имущество и в страхе бежали куда
глаза глядят.
Зато «черные люди» — латыши и ливы — с большою радостью встречали в
деревнях и селах продвигавшихся дальше московских воевод и ратников.
Воеводы обещали им защиту и поддержку царя всея Руси Ивана Васильевича,
который знает о всех них — латышах, эстах и ливах — и печалуется об их
горькой участи под лихою властью жестоких орденских владык. Шуйский помнил
наказ царя и всемерно стремился привлечь на свою сторону подневольный люд.
Он созывал их на работу: рыть окопы, насыпать валы, ставить
частоколы, где требовалось. Оплачивал их труды щедро, давал хлеба, соли,
мяса.
По войску вышел приказ: отнюдь не чинить в селах и деревнях никакого
утеснения крестьянам. Виновным грозила смерть.
Василий Грязной прочитал этот приказ пушкарям.
Не всем он пришелся по душе. Особенно тем, кто до завоеванных девок и
баб был охоч.
Андрейка спорил с товарищами, втихомолку роптавшими на воеводскую
строгость.
— Не от себя приказывает воевода — царь так велел! — сердито заявил
Андрейка, посматривая в сторону Василия Кречета.
Этого было довольно, чтобы все присмирели!
VI
Ревель.
Ночные сторожа (нахтвахтеры) уже просвистели два часа.
Неширокие, ломаные и гнутые улицы, узкие многоэтажные дома с высокими
фронтонами под крышей, с витыми лестницами, с кольцами у ворот для
постукивания вместо колокольчиков, с окнами во двор, небольшие площади с
фонтанами — объяты густым зеленоватым мраком безлунной приморской летней
ночи.
Древние башни ревельских твердынь, поросшие на уступах мхом и
кустарником, грозными тенями высятся над окрестностью. На гребнях
городских стен осторожно перекликаются караульные кнехты. А совсем рядом
шуршит сдержанный ропот седых морских волн, омывающих гряды подводных
камней близ рейда.
Изредка в тишину ночи врывается тяжелый вопль цепей подъемного моста,
опускаемого к ногам нетерпеливых всадников, затем звонкая дробь взбега
усталых коней по зыбким железным перекладам громадины-моста, снова скрип
цепей, и опять покой и несмолкаемый ропот морских волн.
Недалеко от Рыцарского дома, в небольшом каменном флигеле ратмана
Георга Шмидта, при слабом свете единственной восковой свечи, при тщательно
завешенных окнах, происходило важнейшее собрание. Только что прибыл в
Ревель из Або от королевича Иоанна, наместника шведского короля Густава в
Финляндии, посол Генрих Классон Горн.
Его лицо, освещенное бледным огоньком свечи, было серьезно. Черты
мужественной самоуверенности чувствовались во внешнем облике посла и в его
манере говорить. Поглаживая рукою в драгоценных перстнях свою рыжую
бороду, подстриженную «лопатой» и завитую волнами «по-египетски», он с
небрежной неторопливостью доказывал, что у Ревеля нет иного спасения от
русских, как перейти в подданство финляндскому королю Иоанну. Тонкие,
подкрашенные черным, брови Горна, необычайно подвижные во время разговора,
выразительно подчеркивали значение тех или иных его доводов. Говорил он,
что его приезд, в сущности, не имеет официального значения, что сам король
Густав, отец Иоанна, против вмешательства Швеции в ливонские дела, но для
Ливонии явится не бесполезным, если шведский король будет больше знать,
чем датский, о трудностях, переживаемых Ревелем. Германский император,
покровитель Ливонии, находится далеко, и не особенно-то вступается за
Ливонию, а Швеция и Финляндия рядом. Тот же самый император Фердинанд
пишет королю Густаву письма с просьбой заступиться за Ливонию. Он бессилен
сам это сделать. А уж кто ближе-то к Ревелю, как не Финляндия?!
Горн, с кротким сочувствием в голосе, старался убедить магистрат
Ревеля в том, что искреннее желание короля Иоанна клонится к сохранению
совершенной самостоятельности Лифляндии, что он не потерпит утверждения в
ней какого-либо иного королевства, и особенно Дании. И если ливонские
власти не в силах будут отстоять самостоятельность и неприкосновенность
Ревеля, то что же остается ему делать, как не отдаться под власть
надежного соседа. Что касается короля Густава, то его можно будет
уговорить, ибо кто ему досаждал более московского царя!
Последние слова Горн произнес с великою осторожностью, шепотом.
При упоминании имени московского царя во всех углах раздались тяжелые
вздохи. Громадная, неотразимая опасность, как навязчивый призрак, как
страшный сон, вновь со всею силою легла на сознание ревельских правителей.
— Царь!.. Да, царь! — тихо, с убитым видом, как-то невольно повторил
ратман Шмидт.
Произнесенные им слова странным образом оживили Генриха Горна. Он, не
глядя ни на кого и перебирая свои четки, с каким-то не то самодовольством,
не то с злорадством, тихо, с улыбкой сказал:
— Вот вам и варвар и дикарь!.. Как часто люди тщетно негодуют, в то
время когда надо действовать! Московит обязан своей силой не тому, что он
варвар и дикарь... Нет! Он заставляет всех удивляться своей живой
находчивости — он выстрелил именно тогда, кода ему подставили лоб. Этот
дикарь не столь уж дикарь, как вы думаете; он не глуп, а жестокость его не
может затмить в этом славы иных христианских государей... Болтовня про сию
жестокость уводит королей в сторону от горькой правды...
И вдруг неожиданно он задал вопрос:
— А что делают в Ревеле офицер датского короля Христофор фон
Мунихгаузен и его брат Иоанн Мунихгаузен? И почему он именует себя
штатгальтером датского короля в Эстляндии, Гаррии и Вирланде? Откуда он
такую власть взял?! Из чьих рук?! Что же говорить о русском царе, когда у
вас, в Эстляндии, хозяйничает чужой король?!
Один из ратманов робко ответил, что оба брата Мунихгаузены хлопочут о
том, чтобы нажить деньги путем передачи острова Эзель молодому брату
датского короля, герцогу Магнусу, в епископство. Дания предъявляет свои
древние права на остров Эзель. Этим и пользуются Мунихгаузены. Оба они из
Эстляндии не уйдут, не получив от датского короля за услуги денежную
награду. Магистр против захвата Магнусом острова Эзель с городом
Аренсбургом. Будет борьба между Магнусом и магистром Ливонии.
Взгляд Горна стал холодным.
Горн неодобрительно покачал головой и сердито забарабанил пальцами по
столу.
— И вы терпите таких мошенников?
Никто ему не ответил. Страшно было сказать что-либо плохое о
Христофоре Мунихгаузене. Недаром он марширует со своими кнехтами ежедневно
по улицам Ревеля. Каждый знает, от мала до велика, что кнехты, эти
сорви-головы, принесли ему присягу в верности. Среди ревельских обывателей
уже ходили слухи о скорой высадке на берегах Эстляндии войск короля
Христиана. Это пахнет насильственным захватом Эстонии под видом спасения
ее от завоевания Москвой.
Сам Мунихгаузен объявил однажды во всеуслышание, что он дал
обязательство датскому королю не допускать в Ливонском ордене перемен, не
соответствующих интересам датской короны.
Хитрый посол финляндского короля угадал в этом молчании ревельских
правителей трусость, тайное сочувствие своим словам и подавленную обиду
ревельцев на датчан.
С этой ночи между Горном и городским советом установились тесные
дружеские отношения. Горн дал Шмидту слово доносить ему все о датских и
польских интригах в городе, обдумывал с ним вместе новые политические
планы, возникавшие в среде ратманов, делился известиями с театра войны...
Ратманы приняли все расходы Горна на свой счет, наперерыв один перед
другим доставляя ему съестные припасы; заботились об удобствах его жизни,
стараясь всячески доказать ему свою искреннюю преданность. В его лице они
хотели найти себе полезного сообщника в интриге против датчан. Они так
увлеклись этим, что стали забывать о том, что, не попав в руки датчан, они
попадают в руки финского короля.
Горн не сидел сложа руки. Он завел себе сыщиков, которые ходили по
площадям и рынкам, по гавани, везде подслушивая, о чем говорят между собою
ревельцы, каковы их настроения. Иногда он лазил на крепостные стены,
подкупал кнехтов веселыми беседами и вином, знакомился с вооружением
города. Особенно же внимательно изучал Горн торговлю Ревеля, этого
богатейшего порта на берегах Балтики. Вскоре у Горна появился как будто
случайно встретившийся с ним в Ревеле другой швед — Фриснер. Приехал он
якобы из Дании, где учился печатному художеству. Горн и Фриснер стали
прогуливаться по городу и его окрестностям вместе. Всегда веселые, шутливо
настроенные, они были щедры к нищим и убогим и поэтому заслужили репутацию
«добрых христиан». А что может быть выше этого в глазах верующего
ревельского обывателя?
Фриснер оказался художником. Он с большой охотой рисовал стрельницы
крепостных стен, дома видных граждан, окрашенные зеленой краской, железные
решетки, окружавшие их; тщательно изображал фасады домов, обращенных к
морю, усердно обводя черными и белыми полосами, как в натуре, оконные
рамы; готические колокольни, почерневшие главы церквей, аркады ворот — все
привлекало его внимание.
Мало-помалу верным слугам Иоанна удалось добиться у ревельских
властей симпатий к финляндскому герцогству. Особенно подружились с Горном
и его товарищем ратманы города Иоанн Шмедман и Герман Больман.
Часто можно было их видеть в Розовом саду на высоком месте у Больших
морских ворот, недалеко от городской башни «Длинный Герман». Сад этот был
любовно взращен богатыми ревельскими купцами; отсюда они любовались видом
на море и окрестности, а больше всего на свои нагруженные богатыми
товарами корабли, плавно под распущенными парусами подходившие к
ревельскому рейду и отплывавшие от него. Сад был обведен невысокою стеною,
сложенною из необтесанного камня с прозеленью. Стена предохраняла Розовый
сад от появления в нем коров, коз, свиней и всякой другой скотины.
Посредине сада росло высокое, роскошное дерево с длинными,
раскидистыми ветвями. Под этим деревом были поставлены скамьи. Вот тут-то
и просиживали целыми часами финляндские гости с Шмедманом и Больманом,
беседуя о ревельских делах.
В будни здесь было пустынно, безлюдно, и поэтому беседа друзей
приобретала более домашний, интимный характер.
Оба ревельских ратмана тяжело вздыхали о том, что в происходящей в
мире сумятице их родному свободолюбивому народу ни на кого нельзя
опираться, кроме как на Финляндию. Она совсем рядом с Эстонией, и никто не
может оказать ей помощи скорее, нежели герцог Иоанн.
Одно смущало ратманов: из Ревеля уехал в Германию фогт города
Тольсбурга Генрих фон Колленбах; он ярый сторонник немецкого владычества в
Ливонии. Как бы не собрал он там войско да не высадился бы с ним в Ревеле.
Шведы посмеялись над этим — слишком слаба сама-то Германия. Где уж
ей!
Но вот однажды их мирная дружеская беседа была нарушена тревожным
завыванием сигнальных труб.
На площадь к ратуше толпами повалил народ. Туда же почти бегом
устремились и финляндские послы. Оказалось, пришло известие о падении
Дерпта. Неприступная крепость, ключ ко всей Ливонии, находилась уже в
руках Москвы.
Воздух огласился плачем, проклятиями.
К великому удивлению ратманов, шведские друзья их встретили это
известие не только с полным равнодушием, но даже с некоторой долей
удовольствия в глазах.
— Так и должно быть, — с дьявольской улыбкой сказал Фриснер. — Орден
заслужил это.
Напуганные падением Дерпта, ревельцы послали магистру письмо, в
котором писали:
«Мы должны пить и есть, на нашей обязанности укреплять стены города,
закупать порох и оружие, нанимать кнехтов и стрелков, — средства же наши
все истощены; мы много потеряли, послав осажденной Нарве 12 больших
орудий, пороха и провианта. Каждый день мы должны быть готовы к встрече
русских. Отстоять город собственными силами мы не в состоянии. К нам все
обращаются за помощью, мы же вынуждены всем отказывать. Раз у человека на
руке отбиты четыре пальца, пятому уже нечего делать. Пример Дерпта всего
поучительнее. Как дети, покинутые своим отцом, мы взываем к вам, ко всем
прелатам, господам и дворянам: помогите нам, иначе, доведенные до
крайности, мы примем помощь от иноземных государей!»
Письмо писалось под диктовку датского представителя в Ревеле
Мунихгаузена, заранее уверенного, что Ревель теперь отойдет к Дании. Затем
письмо было тайно прочитано шведско-финскому представителю Горну, который
его вполне одобрил, так как он был твердо уверен, что Ревель отойдет к
Швеции.
И тот и другой были уверены в беспомощности самого магистра.
И тот и другой радовались неудачам ливонцев в Нейгаузене и Дерпте и
при всяком удобном случае напоминали ревельцам, что ныне граница
московских владений проходит совсем недалеко от Ревеля. Всего каких-нибудь
сто верст от Тольсберга, в котором хозяйничают русские.
Торговый богатый город Ревель стал любимым местом для датских и
шведских путешественников.
В Ревеле были убеждены, что падение Дерпта — следствие измены
епископа! Уже давно многие подозревали его в тайных сношениях с Москвой.
Поминали при этом опять-таки купца Крумгаузена и епископа-канцлера, уже
ездившего тайком ото всех в Москву. Говорили, что епископ Герман давно на
стороне царя, который порицал ливонцев за измену католичеству и за
принятие лютеранства. А епископ — католик. Отсюда все и ведется. Царь
перехитрил магистра.
После этого стали искать и у себя, в Ревеле, сторонников царя Ивана.
Оказалось, что и здесь они уже объявились среди купечества. Хватали иных,
бросали в тюрьмы. И когда только успел московит соблазнить столько
неразумных людей! И чем он привлекает их к себе. Пытали узников и ни до
чего не допытались; кое-кого спустили на дно морское.
Великий страх родил взаимное недоверие.
Шумит, волнуется Балтийское море.
Герасим и Параша тихо бредут вдоль песчаной косы. Ветер гуляет по
водяному простору; бежит на берег волна за волной. Конца не видно
колеблющейся зеленоватой водяной пустыне. А там, где небо сходится с
водой, медленно опускается солнце.
Среди пенистых гребней вечернего прибоя мелькает хрупкий рыбацкий
челн. Он то исчезает в волнах, то снова появляется на гребне.
У самых ног ложатся седые неугомонные волны и, пенясь на сыром
разбухшем песке, бесследно вновь тонут в пучине.
Солнце коснулось воды, и вот уже частица его погрузилась в море, а
вскоре и все оно скрылось за горизонтом.
Рыбацкий челн вынырнул совсем рядом. Вышел из него высокий угрюмый
эст в войлочном колпаке, зашлепал босыми ногами по воде, потянул челн за
собой на длинной бечевке. Вытащив на песок, остановился, тоже залюбовался
закатом. Когда солнце скрылось, подошел к Герасиму, попросил его помочь;
оттянули челн подальше от воды. Приподнял шляпу, поблагодарил Герасима.
— Умеешь ли по-нашему говорить?
— Мало умею... Мало! — устало ответил эст, сосредоточенно прикручивая
веревку к колышку, вбитому в песок.
Из-под хмурых бровей глядели добрые голубые глаза.
— Много ль, добрый человек, вас тут рыбаков-то? — чтобы завязать
разговор, спросил Герасим.
Эст снял шляпу, провел ладонью по лбу, по своим длинным волосам,
доходившим до плеч, засмеялся.
— Много!.. Рыбы хватает... Всем хватает... И русскому хватит, и немцу
хватит... эсту хватит... Много!
Параша и Герасим переглянулись. Рыбак, очевидно, понял так, что
русские боятся, как бы эсты не выловили всю рыбу, не оставив ничего
русским.
— Нам рыбы не надо... — покраснев, сказал Герасим. — У нас свои реки
есть и озера, и там ой как много рыбы!
Эст посмотрел внимательно в лицо парню. И, указав на саблю,
озабоченно спросил:
— Бить не будешь? Отнимать рыбу не будешь?
Параша весело рассмеялась.
Рыбак с удивлением на нее посмотрел.
— Чего смеешься?
— Полно тебе, дядя!.. — покачала она головой. — Мы не разбойники...
За кого ты нас почитаешь?
Рыбак выслушал ее слова с растерянным видом. Он указал на саблю.
— А это? Зачем?
Герасим ответил:
— Недруга бить...
Эст спросил, правду ли говорят люди, будто Москва взяла Дерпт и будто
епископ у них в плену. Герасим не слыхал ничего об этом. Он ответил, что
впервые о том слышит, и то только от него, от рыбака. Эст вздохнул,
сказав, что хоть и далеко от Ревеля Дерпт, но не миновать осады и Ревелю.
В окрестных деревнях об этом все уже давно говорят. Но будет ли от того
эстам лучше? И тут же он заметил: будет лучше или нет, но все эсты
обрадуются, если рыцарей Москва побьет. «Хуже этих рыцарей никого нет!» —
сказал он.
Лицо рыбака стало серьезным. Он приложил руку к сердцу.
— Слушай! Эсто, мал ребенок, говорит: «Ой, дедушка Тара*, куды мне
деться? Леса полны волка и медведя; поля полны господ... Там кнут, цепи...
О, Тара, покарай моего отца, мой мать, пошто родил меня в такой стране!» У
нас плохо... — и, указав на саблю: — У нас нет ее... — Эст развел руками.
— Нет!
_______________
* Т а р а — в древности высшее языческое божество эстов.
Герасим подарил ему небольшой кинжал. Тот сначала отказался, потом
низко поклонился, вынул из короба крупную рыбу и отдал ее Параше, а затем,
разглядывая кинжал, торопливо пошел вдоль берега.
Параша рассказала, как она жила в эстонской деревне после того, как
эсты отбили ее у рыцарей.
— Великая бедность в их домах, земли у них нет, что добудут в лесу,
тем и питаются, и каждым куском делились со мной. Они — язычники, а мною,
христианкой, не тяготились и не принуждали к своей вере...
Незаметно подошли Герасим и Параша к шалашу, сплетенному из ветвей и
поставленному между двух громадных камней. Отсюда хорошо было видно море и
песчаные, усеянные большими гранитными глыбами берега. Местами нанесенный
морскими волнами песок образовал целые холмы. Герасим сказал, что эти
холмы называются дюнами.
— Давай посидим здесь, — предложил он.
Сели в шалаш.
— А в Дерпте-то жара. От зноя будто падают кони и люди. А здесь
прохладно, влажные морские ветры разгоняют жару.
— Господь позаботился о нас с тобой, это правда, — тяжело вздохнув,
произнесла Параша, — но каково там нашим? Помолимся о них, о нашем войске!
— Помолимся! Дай бог здоровья моему земляку Андрею! — перекрестился
Герасим, обратившись на восток.
Помолилась и девушка.
— Где-то он теперь? Жив ли он? Свидимся ли вновь?
В несколько дней ратники возвели между Тольсбургом и Ревелем
городовые укрепления: рвы, частоколы, рогатки, построили вышки и огневые
шесты. Герасим был назначен начальником приморского займища. Его десятня
примыкала к самому морю, и для береговой охраны против морских разбойников
в воду были спущены ладьи, целых два десятка, с пищалями и баграми.
И теперь Герасим находился на берегу не ради прогулки, а проверял
бдительность стражи, разбросанной по побережью.
Разрасталась огромная темно-серая туча. Подул сильный ветер.
Заворчало грозное море. Повеяло холодом. Сквозь вой ветра и рев волн до
слуха донеслись женские и детские голоса.
Параша выглянула из шалаша.
Много женщин с грудными младенцами на руках, окруженные толпой
босоногих, полураздетых ребятишек; прибежало к берегу. Море бурлило,
кругом страх и смятение. Женщины беспомощно толпятся на берегу, тревожно
вглядываясь в бушующую даль. Шалый ветер рвет с них одежду, развевает их
волосы, осыпает их песком, а они, несмотря ни на что, стоят и беспокойно
ищут глазами в море рыбацкие челны... Там их отцы, мужья, братья, сыновья!
Немало уже поглотило ненасытное море рыбаков, немало осиротело семей из-за
него; оно, как и люди этой страны, живет и движется в вечной борьбе и
смятении... В такую бурю в морской глубине теряют свою власть добрые духи,
лишь злые — русалки и ундины — носятся по ее безмерным пространствам... И
кто может поручиться, что не наметили они себе в жертву кого-нибудь из
рыбаков! Женщины перепуганы, еле дышат от страха и усталости; дети плачут,
с испугом тараща глазенки на матерей...
Замелькали черные точки в волнах: они то вздымаются, то скрываются в
пучине волн, и кажется, что они уже больше не появятся, но вот налетает
новый шквал, и опять они на гребнях...
Параша подошла к женщинам. Их страдальческие лица были обращены к
морю. Они ничего не видели, кроме этих черных точек, которые становились
все ближе и крупнее. Вот уже видны люди, сидящие в челнах. Но удастся ли
рыбакам спастись? Шквал усилился. Волна за волной покрывают ладьи.
Параша сама с трепетом следила за рыбаками, но, как всегда, старалась
владеть собой. Она принялась успокаивать женщин, взяла на руки одного
маленького, худенького мальчика, которому в рубашечке было холодно,
прижала его к себе, стала отогревать. Герасим ушел далеко, в пески, к
морю, присматриваясь к рыбачьим челнам. Они теперь крутились совсем близко
от берега, то бросаемые волнами к пескам, то снова уносимые мощным потоком
назад в море. И вот, когда казалось, что спасение близко, вдруг оба челна
сильной волной подбросило над песками и разбило; люди оказались в воде...
Они барахтались, стараясь выбраться на берег, но их отбрасывало снова в
море.
Герасим побежал к челну, стоявшему на земле около шалаша, столкнул
его и с большим трудом стал вылавливать из воды изнемогавших от борьбы со
стихией рыбаков. Временами челн скрывался под водой, но каждый раз, когда
он снова появлялся на поверхности, Параша видела в нем еще нового
человека. Стараясь подавить страх, следила она за ладьей Герасима. Чем все
это кончится?! Сидевший у нее на руках мальчик прижался личиком к ее щеке,
и ей было от этого легче. Наконец с большими усилиями Герасим привел свой
челн благополучно к берегу.
Навстречу ему бросились женщины, среди них и Параша с ребенком на
руках. Спасенные русским ратником рыбаки горячо благодарили его. Жены их
плакали — слишком много пережили они за эти несколько минут.
Параша с гордостью смотрела на мокрого, красного, с трудом
переводившего дыхание Герасима, окруженного эстонскими рыбаками и их
женами. Ей пришлось расстаться с ребенком. Мать, обрадованная
благополучным возвращением мужа, поблагодарила Парашу и повела мальчонку
за руку домой в деревню.
Распрощавшись с рыбаками, Герасим сказал Параше:
— Ну, и сердито море! Я думал — утону. Из сил выбился.
Лицо Параши, разрумянившееся, довольное, пленяло Герасима добротою
серых, так просто, дружески смотревших на него глаз.
Со стороны моря понеслись песчаные вихри, засыпая песком зеленые
луга, засоряя глаза... Сверкнула молния, загремел гром. Началась сухая
гроза. Тяжелые синие тучи низко двигались над морем и песками, уходя на
запад.
Молния ярко освещала бурное море, песок, камни. Вокруг ни души! Вдали
мрачной серой громадой высился замок Тольсбург.
Гром гремел непрерывно.
Огненные стрелы с оглушительным треском падали то в море, то в полях,
то над видневшимся вдали лесом.
— Страшно, Паранька? Боишься?
— Нет! Ничего! — робко перекрестилась она. — Поторопимся.
Стали видны шатры береговой стражи. Скоро ночлег. Уже вечереет.
VII
Со взятием Нейгаузена, Дерпта и других более мелких замков вся
восточная Ливония оказалась в руках московского войска. На севере, от
самого Чудского озера и вплоть до Финского залива, — покоренные царем
земли. Берег Балтийского моря занят русскими на протяжении более ста
верст.
Воеводы не поскупились уделить из своего войска большое число
ратников для охраны завоеванного берега. Они сами по очереди с хмурым
любопытством совершали объезд приморских земель, дивясь не виданным
никогда ранее загадочным далям водяной пустыни. Часть орудий, привезенных
сюда из покоренных замков, расставили по берегу, повернув их дулом к морю.
Ближайшие к Дерпту города — Феллин, Оберпален и Вейсенштейн —
опустели. Многие обыватели сжигали свои жилища и укрывались за стенами
городов.
Имя московского царя по всей Ливонии произносилось с трепетом.
Обрадованные взятием древнейшей царской вотчины Юрьева — Дерпта,
воеводы послали в Москву к царю с воеводским донесением лучших воинов из
боярских детей и дворян, а к ним в придачу и лучших пушкарей. Старшими над
гонцами были поставлены Василий Грязной и Анисим Кусков. Попал в число
посланных к царю и лучший из пушкарей — Андрей Чохов. На него указал сам
Василий Грязной, выказывавший особое расположение к нему.
Запасшись едой, фуражом и лучшими конями, а также захватив с собой
связку немецких знамен, гонцы весело двинулись в путь.
Июль был на исходе. Родные луга и поля ласкали глаз обилием желтых,
лиловых и белых цветов и пышных трав, леса — обилием грибов, сочных, ярких
ягод и плодов. Ливония осталась далеко позади, — теперь была своя, родная,
горячо любимая земля!
Грязной дорогой шутил, смеялся, вспоминая про схватки с неприятелем
под Нейгаузеном и Нарвой. Видно было по всему, что он с большой радостью
вырвался из военного лагеря, что его тянет в Москву. Он подъезжал
временами к Андрею и дружелюбно расспрашивал его:
— Ну, как, добра ли была к народу боярыня?
— Добра и уветлива, батюшка Василий Григорьевич. Любил ее народ.
— Вот
...Закладка в соц.сетях
