Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-1
...я друг друга,
ринулись рыцари, злобные, испуганные...
Колленбах велел снять кандалы с девушки. Ее подхватил один рослый
рыцарь и понес вслед за Колленбахом.
На стенах крепости бегали растерявшиеся от страха начальники
ландскнехтов. Иногда они останавливались, вглядываясь вдаль, где уже
гарцевали всадники царского войска.
Колленбах, окруженный своими приближенными, проклиная ландскнехтов за
то, что они не вышли навстречу русским и не задержали их, называя их
трусами, предателями.
Командиры ландскнехтов грубо оправдывались, ссылаясь на свою
малочисленность.
Воспользовавшись суматохой, пастор, заткнув полы черного плаща за
пояс, торопливо забрался на лошадь с громадным узлом своего добра и
опрометью поскакал из замка. За ним бросились и другие. Бюргеры спешно
нагружали коней всяким скарбом и тоже старались один другого скорей удрать
из замка.
Ертоульные стали преследовать убегавших немцев. Ландскнехты пробовали
оказать сопротивление, но не могли устоять перед яростными налетами
русской и татарской конницы. Десятки изрубленных русскими всадниками
немцев усеяли дорогу от Тольсбурга к лесу.
Герасим, увлекшийся преследованием конных рыцарей, был окружен
четырьмя латниками. Завязалась борьба. Но подоспевший татарский наездник
выручил Герасима. Вдвоем они сбили с коней закованных в железо немцев и
поволокли их на арканах к городу.
В опустевший Тольсбург вошел со своим войском Троекуров, суровый,
беспощадный к врагам новгородский воевода.
Не успевших убежать из замка немцев он велел привести на тюремный
двор, заставил их вырыть могилы для трупов казненных фогтом эстов и
русских и похоронить их. Русский священник отслужил по убиенным панихиду.
После того Троекуров всех захваченных в Тольсбурге ландскнехтов и
рыцарей, пойманных ертоульными, приказал утопить в море.
— Не достойно нашу землю грязнить рыцарской дохлятиной, — хмуро
произнес он.
Подошедшие к Тольсбургу Куракин и Бутурлин одобрили действия
Троекурова.
В ночь на двадцать четвертое июня в священной роще близ замка
Тольсбург эсты справляли праздник Лиго-Яна. Празднество справлялось тайно.
Высокого роста, с большой бородой, в железной зубчатой короне, жрец
жалобно выкрикивал моления, а вокруг него, кланяясь, хороводом совершали
шествие украшенные бусами и лентами девушки и юноши. Они размахивали
полотенцами и платками, как бы разгоняя злых духов. Тут же, на костре,
жарился козел и варилось в чанах пиво.
В недавние времена с копьями и зубастыми псами нападали на
молельщиков немцы-католики, ранили людей, разгоняли по лесам. Теперь не
меньше приходилось опасаться и немцев, ставших лютеранами. И те, и другие
навязывали эстам силою свою язык и веру, что не мешало «христовым братьям»
на глазах язычников убивать друг друга в спорах о боге. Вера рыцарей не
могла казаться эстам справедливой. Слишком много крови пролили в былые
времена ливонские рыцари, обращая эстов силою в католичество, а после не
меньше было пролито крови при обращении католиков в лютеранство.
Накануне праздника Лиго-Яна из Риги пришло воззвание духовенства:
«Любезные эстонцы! Наш псаломник составляет великое богатство и
драгоценное сокровище! Научайте и вразумляйте друг друга этими псалмами,
хвалебными и духовными песнями! Приятно воспевайте господу в сердцах
ваших!»
Эстонские старшины изорвали воззвание и прокляли того, кто написал
его.
Воскресли теперь снова тяжелые воспоминания о том, как немецкие
завоеватели в древности отняли у эстов землю, покой и свободу. Ведь даже и
теперь без разрешения помещика, у которого живешь, нельзя вступать в брак,
а за побег из поместья отсекают ногу. И недаром приезжие чужеземцы
говорят, что «во всем мире, даже между язычниками и варварами, не
встречается таких жестоких и бесчеловечных угнетателей, как лифляндские
землевладельцы».
У архиепископа хватило совести рассылать лютеровы псаломники и
называть эстов «любезными». Кто же ему поверит!
В этот год крестьяне ближних к Тольсбургу деревень тайно справляли
свой старинный праздник с большей смелостью, нежели в прошлый год. Их
радовало, что рыцари терпят поражение от московских войск. Небывалое дело:
многие мужчины взяли с собой в лес на моление луки, стрелы, дубины и
сабли. На случай, если кто-либо из властей нападет на мольбище.
В то самое время, когда жрец поднял руки к небу, произнося заклинания
«величайшему из богов» — Юмала, поблизости послышался конский топот.
Моление было приостановлено. Топот становился все ближе и ближе.
Молельщики быстро попрятались за деревья и в кустарники.
На поляну выехало трое верховых, сопровождавших повозку, запряженную
парой сильных коней.
Крестьяне узнали одного всадника — то был сам фогт фон Колленбах.
Ясно, что «храбрец» бежит из замка, устрашась московского войска. Десятки
стрел пущены в сторону всадников. Двое упали, фогту удалось ускакать по
дороге в сторону города Ревеля.
Толпа поселян выбежала из засады и окружила повозку, в которой сидела
связанная по рукам и ногам женщина. Рядом с ней старик.
Когда женщину развязали, она стала говорить что-то очень непонятное.
Она плохо выговаривала немецкие слова, пересыпая их какими-то другими,
чужеземными, словами. Все же в конце концов выяснилось, что она русская и
что ее Колленбах держал в темнице.
Крестьяне дали ей отведать своего пива и отправили ее в ближнюю
деревню.
Вскоре послышались совсем близко пушечные выстрелы. Эсты,
насторожившись, прислушались. Казалось, сами листья на деревьях
затрепетали, пришли в беспокойство.
Из уст в уста передавалось слово «Москва».
На измученном лице девушки появилась улыбка.
Раненых рыцарей подобрали и положили в повозку, которую и повернули
обратно к Тольсбургу.
Море в лучах летнего солнца очаровало Герасима своим простором,
ослепительным сверканием пенящихся волн.
С чувством победителя Герасим следил, как его Гедеон входит по
песчаному дну в море, как волны бегут навстречу ему, как свертываются в
клубок изумрудные гребни на песке и, пенясь, убегают опять на простор.
Тихий шелест волн навевал мысли о красоте и правде — и то и другое
наполняет жизнь, но так же, как трудно поймать жар-птицу, так трудно на
земле добиться и жизни прекрасной, правдивой... Одно радует, что
когда-нибудь она будет, что можно поймать эту волшебную жар-птицу... Иначе
зачем жить?
С громкими восклицаниями шумной толпой прискакали к морю ертоульные,
объезжавшие окрестности замка Тольсбург.
От них Герасим узнал, что в замке Троекуров творит суд и расправу над
захваченными в плен немцами. Другие воеводы устанавливают порядок в городе
и замке.
Воеводы выслали к морю телегу с бочонком. Приказ: наполнить ее
морской водой для отсылки в Москву, в подарок царю. Ратники и даточные
люди с деловым видом старательно черпали ковшами воду, войдя по пояс в
море и передавая ковши от одного к другому.
— Буде! Полно! — крикнул стрелецкий сотник с телеги, заглядывая в
бочонок.
Тут же плотники законопатили бочку, окутали ее кошмой и кожей, одели
железными обручами и в сопровождении вооруженных стрельцов повезли в стан
к воеводам. Пушечная стрельба в окрестностях стихла. На цитадели
развевался русский флаг.
— Ого! — покосившись в сторону замка, усмехнулся один из воинов.
— Ждали дядю Макара, а пришел Спиридон.
— Ждала сова галку, а выждала палку... Тому так и быть должно. Немцы
подмоги ждали, а подмога подмокла... И что это за люди, эти лыцари? Горды,
задорны, а сами никуды! Чудно!
— И царство-то все их чудное — о семи дворах, восемь улиц, и все
дворы в разны стороны глядят.
— На кой бес камня столь накладено, коли храбрецами себя почитают.
— Немец завсегда прятаться любит. Его такая доля — сидеть в сундуке.
Когда воеводы принимали поклон горожан Тольсбурга, к шатру подвезли
бочку с морской водой.
Герасим побежал в замок. Ему указали дом фогта. Он обошел все
комнаты, обшарил все уголки, но и здесь не нашел Параши.
Опять встретился ему в воротах замка тот самый рыбак, которого он
водил к воеводам. Герасим спросил, не знает ли он чего о пленнице
Колленбаха, о русской девушке.
Рыбак весело рассмеялся:
— У нас у каждого рыцаря по нескольку ворованных девок... А у старого
грешника, у Колленбаха, и вовсе... Так и гоняется за ними, словно кобель.
Никакого удержу на него нет. Может, была у него и такая, да ведь от нас
все это скрыто... У них напоказ только кресты, а худое бережется в тайне.
Так ничего и не узнал Герасим.
Вечерняя заря пришла тихая, величественная. Солнце садилось в море,
большое, ярко-красное. Башни замка, освещенные лучами заката, казались
раскаленными, огненными; на самом же деле там было сыро и прохладно.
Бродивший до самой ночи по замку Герасим озяб. Его начинало трясти не
то от прохлады и сырости, не то от великой тоски.
На другой день часть русского войска двинулась назад, к югу от
морского берега, к замку Везенберг, стоявшему недалеко от Тольсбурга.
Свирепый фогт фон Анстерит уполз из замка, словно таракан, в своей
рыжей, крытой кожею повозке. За ним, напуганные баснями о жестокостях
московитов, ушли почти все жители города. Замок Везенберг опустел. Когда
убегавших обывателей спрашивали, куда они уходят, они отвечали: «В
Германию!» Некоторые даже не побоялись угрожать, что-де за них заступится
германский император «и отнимет опять у Москвы крепость». Ратники с
удивлением слушали их речи.
— Набрехали вам ваши господа. Мы вовсе не кровожадные. Мы и рыбу-то
лишь два раза в неделю едим. Грех! Бог накажет!
Утром к шатру воевод приблизилась толпа крестьян.
Толмач перевел челобитье эстов. Они сказали, что с ними пришла
русская девушка, отнятая ими в лесу у бежавших рыцарей.
Воеводы просили привести ее в лагерь.
— Она здесь! — низко поклонился старый эст.
Из толпы вышла Параша, бледная, еле державшаяся на ногах.
...Крестьяне были обласканы воеводами. Куракин обещал приехать к ним
в гости в деревню. Им выдали хлеба, мяса, зерна и вина.
Довольные встречей с воеводами, крестьяне пожаловались, что в Эстонии
нет железа, чтобы делать топоры, крючья, косы, мечи. Воеводы велели дать
крестьянам не только железо, но и оружие: бердыши, мечи, рогатины.
Воеводы расспросили Парашу, как она попала в Тольсбург. Девушка
рассказала обо всем, что с ней было, показала свою спину, руки со следами
плетей, полученных за то, что она не хотела изменить своей вере.
Герасим объезжал взморье, поглядывал, не появятся ли неприятельские
корабли вблизи лагеря. На побережье было тихо. Невольно залюбуешься
восходом солнца, хотя на сердце тяжелый камень. Алые косы зари разметались
над лесом, будя самые дорогие воспоминания.
Пустынно, только чайки, да невдалеке от Герасима плещутся в воде с
сетями рыбаки.
«Так и жизнь пройдет, а Параши мне не видать и не видать!»
Вдруг он услыхал топот коня, оглянулся: бешено несется всадник. Уж не
гонец ли от воеводы? Что ему?
В недоумении Герасим повернул навстречу ему коня, стал дожидаться.
Мелентий! Он весело размахивает плетью и что-то кричит. Все это
удивило Герасима. Мелентий — пушкарь, и совсем ему незачем тут быть — в
стороже находятся только порубежники.
Вот он, совсем близко.
— Эй, рыбак! — кричит Мелентий. — Видать, ты так «афоней» и умрешь.
Так и будешь в воду на рыбьи хвосты зенки таращить!
Остановился против Герасима, веселый, без шапки, весь растрепанный,
босой.
— Эх ты, дурень, дурень! Таких пней на всем свете не сыщешь!
— Скажи, пошто пристаешь? Пошто глумишься?
— Любя тебя, дурень! Слушай, што ли!
— Отвяжись! Будто не знаешь? У меня горе.
Герасим махнул рукой и тихо поехал вдоль берега. Мелентий остался на
месте, и вдруг до слуха Герасима донеслось:
— Стало быть, ты не хочешь свою Параньку видеть?!
Герасим рванул коня, приблизился к товарищу и грозно сказал:
— Брось глумы! Бог спасет, иди своей дорогой!
Мелентий перекрестился.
— Крест целую — Паранька пришла!..
Герасим чуть не упал с коня. Закружилась голова, руки ослабли.
— В шатре девка у воевод... Айда! Выручай!
Мелентий рассказал, как крестьяне привели Парашу в лагерь и о чем с
ней беседовали воеводы.
Лицо Герасима стало красным, в глазах появились слезы.
— Спасибо, друже! — Он приблизился к товарищу, склонился с коня,
облобызал его.
— Чего же ты! Поедем...
— Нет, не дождавшись смены, нельзя. Крест на том целовал царю, чтоб
служить правдою... Скажи девке: скоро будет смена...
— Давай-ка я за тебя постою тут...
— Не сбивай! Того и гляди сам собьюсь!.. Уходи! Позавчера, знаешь,
что было?
— Не ведаю.
— То-то, что не ведаешь. Хорошо тебе сидеть в крепости, а тут редкую
ночь, редкий день, чтобы то с моря, то с дубрав на нас воровские люди не
набегали.
— Магистерские?
— Не поймешь... Злющие... Видать, немцы. Ваську Щебета вчера убили. В
море погребли мы его... Невзначай закололи копьем. Словно водяные — из
моря вылезают... А здорова Паранька? Ты ее видел?
— Здоровая. Улыбается. Ну, стало быть, не пойдешь?
— Не! Останусь до смены...
Мелентий поскакал обратно в свой стан.
С завистью в глазах посмотрел ему вслед Герасим. Так бы и помчался
вместе с ним. Да неужели и впрямь вернулась Параша? Но нет! Лучше не
думать об этом.
Герасим подхлестнул коня, тихою рысцою поехал по песчаному берегу
около самой воды... Морской простор, синее небо, мысли о будущем — все
слилось в ощущении счастья, любви, красоты жизни. Парень скинул шапку,
перекрестился.
II
Царь Иван радостно встретил гонцов, известивших его о взятии
ливонских крепостей и о выходе войска к Балтийскому морю.
Он обнял и облобызал каждого из них, удостоив их дворцовой трапезой,
и одарил конями из своей конюшни.
Целый день он был сам не свой. Крупными шагами, заложив руки за
спину, ходил в любимом татарском полосатом халате по коридорам и палатам
дворца. Иногда высказывал свои мысли вслух, останавливался, спохватившись,
подозрительно оглядывался кругом.
Море! Каким недосягаемым казалось оно!
В полдень царь созвал ближних бояр, спросил: «Како мыслят о
случившемся?» Бояре не могли ответить коротко и ясно. Для них все еще
оставалось непонятным: зачем море? Они кланялись царю, крестились, а потом
говорили пространно, путаясь в льстивых словах. Толкового ответа так и не
добился от них Иван Васильевич.
Беспокойно прошла ночь. Не удалось заснуть; несколько раз он вставал
с постели и, став на колени, молился.
Утром, когда, сквозь тяжелые занавеси в царицыну опочивальню
пробились лучи рассвета, царь Иван раскинул на столе привезенную из
Голландии большую карту. Склонился над ней.
Вот оно, маленькое черное пятнышко на краю большого продолговатого
синего поля. Тольсбург! Здесь в море купают своих коней русские всадники!
А вот Нарва, куда уже посланы корабельные мастера и розмыслы-строители.
Волнение отразилось на лице царя. Что жизнь и смерть? Здесь небо
небес, дорога дорог, бессмертие славы и силы!
В глазах царя Ивана синее поле растет, ширится, делается громадным,
охватывает земли, дробит их... Трудно дышать, следя за этим. Вот оно —
неведомое, загадочное море! И кажется, что повеяло прохладой от него, оно
дышит, освежает душу... Но вдруг за спиной повисает тяжесть, она давит,
неотразимо толкает вперед...
Царь выпрямляется, оглядывается назад. Со стены раскаленным, огненным
полотнищем глядит на него другая карта. То родная, неохватная своя земля!
Очарованный взгляд Ивана прикован к ней.
Вот они — леса, поля, озера и дороги... Множество дорог, и все они
тянутся к Москве... Есть ли город такой на Руси, что посмеет стать поперек
Москве? Кто дерзнет оспаривать величие ее? «Третий Рим!» — так называет
царь русскую столицу.
Указкой из чистого золота Иван Васильевич проводит черту от Москвы до
Тольсбурга... Вот берег моря! Здесь! Горделивая улыбка застывает на лице
царя.
Анастасия не спит, она притворяется спящей, тайком наблюдая за царем.
Снял с полки недавно подаренную ему гостем-англичанином модель корабля,
наклонился над ней, задумался... Что-то шепчет про себя. Упрямые кольца
волос спустились на широкий лоб. Откинув голову, он зачесывает их на
затылок. Затем поднимается, снова ставит на полку «потешный» кораблик.
Подходит к Анастасии, целует ее и шепчет:
— Спи спокойно!.. Господь за нас!
Горячие, влажные губы обжигают ее лицо, почти давят, слегка
подстриженная бородка колет щеки, но царица терпит, продолжая
притворяться. Помилуй бог, догадается, что за ним следят, подслушивают! Не
любит он выказывать свои чувства перед другими. Многое таит и от нее,
скрытничает...
Иван Васильевич взял кувшин с водою, жадно губами прильнул к нему.
Услыхав шум во дворе, быстро поставил кувшин на стол. Заглянул в
окно. Стремянная стража сменяется. Спешилась. Железные шапки красновато
блестят. Кафтаны опрятные. Кони вычищены, вымыты. Стрелецкий сотник
бросает взгляд на окна царской опочивальни. Иван тихо смеется, пятится в
глубь комнаты. Стража сменилась; все на конях. Копья вытянулись
прямехонько.
Рука невольно простирается к окну. Иван благословляет стрельцов,
любуясь своими отборными всадниками.
Ведь это его войско, ведь это он придумал красные кафтаны, оружие и
боевое постоянство стрельцам.
Отойдя от окна, Иван склонился над колыбелью царевича Федора.
Годовалый ребенок худ и бледен. Говорят, «сглазу». Анастасия велела
перенести его колыбель к себе в опочивальню. Мамки обвиняют в лихости
кое-кого из бояр, самых близких царю вельмож. Как этому верить? А не хотят
ли враги очернить нужных людей? И то бывает!
Тяжелый вздох вырывается из груди царя: может статься, сами же мамки
портят дитё, а сваливают на близких царю вельмож?
Гневаться всуе не должно не токмо царю, но и царскому конюху. Ложный
гнев губит правду, приносит вред царству.
В глубоком раздумьи Иван вновь подошел к развернутой на столе карте.
Тянула к себе она вседневно, всечасно.
Согретая летним солнцем, в зелени рощ и садов, Москва ликовала. Будни
обратились в праздник. Малиновым перезвоном заливались бесчисленные
церковушки. Тяжелый, мерный благовест соборов звучал суровой
торжественностью, медленно замирая в нешироких улочках.
По приказу царя пушкари учинили с кремлевских стен великую пальбу.
Ядра шлепались на незастроенных местах, в репейниках, по ту сторону
Москвы-реки, дымились, вспугивая воронье.
На Ивановской площади сенные девушки, дворцовые красавицы в цветных
сарафанах, сыпали из берестяных лукошек зерно голубиным стаям. Пестрым
живым ожерельем голуби опоясали карнизы колоколен и башен... Носились в
вышине, причудливо кувыркались в голубом просторе над широкими,
заслонявшими друг друга белоснежными махинами соборов и дворцов.
В Успенском соборе шел молебен. В самое дорогое, парчовое, осыпанное
самоцветами облачение облеклось духовенство. Золотые чаши, подсвечники и
иную роскошную утварь — все извлекли из митрополичьей ризницы.
Косые лучи солнца яркими полосками освещали сверху царское место.
Царь стоял прямо, высоко подняв голову, внимательно вслушиваясь в слова
митрополита. На стройной фигуре его красиво сидел расшитый серебром
шелковый кафтан, слегка прикрытый длинной пурпурной мантией. Голову
украшал золотой осыпанный драгоценными камнями венец. Об этом венце
иноземец Кобенцель, присутствовавший на молебне, шептал соседям, что по
своей ценности он превосходит и диадему его святейшества римского папы, и
короны испанского и французского королей, и даже корону самого цесаря и
короля венгерского и богемского, которые он видел. На плечи царя накинуты
из одиннадцати крупных чистого золота блях бармы; на груди большой
наперсный крест, сверкающий алмазами.
Солнечный свет, озаряя парчу, камни, серебро и золото, резал глаза
искристыми бликами. Возвышенное царское место окружали ближние бояре,
воеводы, стольники, большая толпа дворян и дворцовых слуг. Они украдкой
косились в сторону царя. Его бесстрастное, подобное изваянию, лицо было
загадочно, наводило бояр на грустные размышления.
По левую сторону, недалеко от царя, на таком же возвышенном месте,
окруженная самыми красивыми боярышнями и дворянками, сидела в кресле
бледная, с усталым лицом царица. Она строго осматривала толпу бояр.
В этот день повелел царь Иван открыть кабаки.
От начала войны был запрет на вино и наказ соблюдать «как бы великий
пост», а «хмельных всех бросать в бражную тюрьму». И песни петь нельзя
было. В этот же день все переменилось. До глубокой ночи бушевали хмельные
гуляки на улицах, веселились парни и девки, кружась в вихре хороводов.
Песни разливались по узеньким проулкам, рощам и садам. Караульные стрельцы
и сторожа не ловили ночных гуляк и не избивали их посохами, как полагалось
в повседневности. Ходить ночью можно было только с фонарями, а тут
молодежь шмыгала под носом у сторожей без всяких фонарей, и кое-где в
садах слышался грешный девичий визг.
В кремлевском дворце, в Большой палате, царь устроил пир. На убранных
узорчатыми скатертями столах красовалось многое множество сосудов из
чистого золота: миски, кувшины, соусники, кубки, сулеи. Часть из них
украшена драгоценными самоцветами. Золотая посуда едва умещалась на
столах. У стен стояли четыре шкафа с золотой и серебряной утварью. На
самом виду двенадцать серебряных бочонков, окованных золотыми обручами.
Иван усадил рядом с собой Сильвестра, Адашева и гонцов, «заобычных
людей низкого звания». По левую руку — своего любимца, англичанина,
доктора физики Стандиша. Рядом со Стандишем сидели его товарищи англичане
и другие иноземные гости.
На столе перед царем возвышался большой золотой кувшин с морской
водой из-под Тольсбурга.
В самый разгар веселья Иван наполнил кубок морской водой: себе,
Алексею Адашеву, Сильвестру и другим боярам «крымского толка».
— Выпьем за здоровье ратных людей, покоривших море!
Иван выпил первый залпом. С видом удовольствия обтер шелковым платком
усы и губы.
Осмотрел весело сощуренными глазами бояр и Сильвестра, нерешительно
пригубивших кубки.
— Соленая? Щиплется? Ничего!
Сильвестр сморщился, надул щеки, не решаясь проглотить воду и боясь
выплюнуть ее.
— Люблю друзей потчевать! Ни свейскому королю, ни датскому, ни
польскому не дам я попить той водички, своим людям нужна. Гишпанский
король и тот зарится на сию воду... Мало ему там своей воды! Жадны все,
опричь нас!..
Иван с усмешкой оглядел придворных. Велел толмачам буквально
перевести свои слова англичанам. Те выслушали, рассмеялись, приветливо
закивали царю головами. Глаза его, казалось, стали еще острее, еще
проницательнее.
Обратившись к Сильвестру, он сказал:
— Ну-ка, отче, отпиши своим землячкам в Новоград: готовьте, мол,
други, лес по царскому указу... Посуду морскую долбить будем да в море
сталкивать!.. Да не мешкайте, дескать! Три десятка посудин должны спихнуть
в воду и пушки на них поставить. Гляди, Шестунов уже и корабельное
пристанище построил под Иван-городом. Пошли гонца к Шестунову, строил бы
что надобно, не зевал бы!
И вдруг, обернувшись к Адашеву, произнес:
— Не кручинься, друже! Улыбнись! Иль ваша милость не в духе?
Адашев посмотрел в глаза царю смело, ответил без улыбки:
— Не неволь, государь! В своей правде хочу быть нелицеприятным.
— Кроткая песнь лебедя и та не может равняться с твоей смиренною
речью. Испей до дна свой кубок!
Адашев выпил, не поморщившись.
— Добро, Алексей! Вижу твою правду. С такими слугами на Москве стану
царем царей.
Ближние и всяких чинов люди с любопытством следили за беседою царя с
Адашевым. Еще бы! Добрая половина их поднята в службе им, Адашевым, —
«свои люди!»
Во хмелю царь становился все веселее и разговорчивее. Обернувшись к
своим первым советникам, сказал он громко:
— Второзаконие гласит: «Не прибавляйте к тому, что я заповедую вам, и
не убавляйте от того». Посмотрите на Ливонию! Истинный государь не найдет
там, с кем совета чинить. Каждый князек кичится знатностью, и никто не
дорожит честью родины. Есть Ливония, но нет царствия! Нет хозяина! Попусту
они тщатся склонить императора* на свою сторону... Лукавство рыцарей мне
ведомо. Глупцы! Да кабы Фердинанд силу имел, он давно бы и Польшу и Москву
съел! Есть ли завистливее рыцарей люди? Есть ли у славян более ненасытные
похитители, нежели рыцари? Славяне не злопамятные, но достоинство свое
блюли и блюсти будут.
_______________
* Германского.
Сильвестр оживился, лицо его повеселело, он, как бы продолжая речь
царя, заискивающим голосом произнес:
— Существует ли в мире иная страна, государь, каковая обладает таким
счастьем, како наша? Справедливые законы и твоя, государь, власть спасают
нас. «Ибо, — гласит Писание, — есть ли такой народ, которому боги его были
бы столь близки, как близок к нам господь бог наш, когда призовем его?»
Иван прикинулся непонимающим, покачал головой.
— Мудрено говоришь! Эх кабы мне такую голову! — и указал на чарку. —
Допей!.. Чем богат, тем и рад!
— Во здравие твое! — Сильвестр торопливо опорожнил кубок.
— Добро, отец! — приветливо кивнул ему Иван. — Немало проработали мы
с тобой, а впереди и того труднее. Господь бог зато нас и царями сотворил,
чтоб самыми трудными делами править. А ты вон вздыхаешь. Нам ли вздыхать?
Бояре
...Закладка в соц.сетях
