Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-1
... бюргеры, которые не хотят оставаться в Дерпте, но не могут тотчас
выехать из этого города с их женами, детьми, пожитками и челядью, то такие
бюргеры могут спустя 8 дней или через несколько недель уехать из города
при оказии, и им должно выдать верные паспорта.
Иностранные немецкие купцы, так же как и великого князя люди, могут с
их товарами приставать у бюргеров в их домах, могут свои товары складывать
в постоянных дворах и магазинах, могут торговать и совершать сделки, пока
их магистрат дозволяет то. Гость с гостем, будь они немцы или русские,
торговать между собою не могут, но только с городскими бюргерами по
старине.
Бюргеры не могут быть отягощаемы в своих домах военными постоями.
Царь не будет выселять бюргеров и жителей из Дерпта в Россию или
какие-либо другие места насильно.
Если кто-либо, лифляндец или не лифляндец, провинится перед великим
князем, открыто или тайно, то таковой преступник, если будет пойман в
пределах ведомства магистрата, судится магистратом и его фогтами.
Магистр желает, чтобы апелляции на его приговоры по старине
посылались в город Ригу и рижский магистрат, так как дерптские законы, по
которым магистрат судит и дает приговоры, заимствованы из прав рижских,
данных Риге императором и папою.
Во всякое время дерптские бюргеры могут без всякой помехи вывозить из
России всякие хлеба и съестные припасы, а также мед и хмель, если им то
понадобится».
_______________
* Выдержки из подлинных документов.
В дни перемирия у воинов было много свободного времени.
Андрейка вспомнил о дедушке Ансе.
Быстро собрался и на коне поехал в знакомую ему деревушку невдалеке
от Дерпта.
Этот высокий сухопарый старик, весело улыбаясь, вышел навстречу
Андрейке.
Весть о взятии Дерпта он выслушал с хитрой улыбкой.
— Наш бог Перкун знает, что делает. Жалобы латышей услышаны.
Сидевшие на скамье его внучки вздохнули. Дедушка Анс обратно вернул
их из Полоцка, не боясь обиды со стороны русских.
Одна из них тихо сказала, что Перкун разгневался на рыцарей — они
постоянно обижают латышей.
Дедушка сердито посмотрел на нее, поворчал по-латышски.
Внучка покраснела, притихла.
— Перкун не любит трусов, нет! Слушай, скажу я тебе...
Старик отложил сбрую, которую чинил, в сторону.
— Было то давно... У одного царя родился сын, и когда он родился, то
Лайма* предрекла ему быть убитому Перкуном.
_______________
* Л а й м а — подобие христианской «святой девы». Она же богиня
судьбы.
Царь опечалился и велел выстроить из железа крепкий-прекрепкий
погреб. Наступил день, в который Лайма предсказала царевичу смерть.
Загремел сильный гром. Царь торопил сына идти в погреб. Сын пошел, но
только не в погреб, а на самую высокую гору. Царь же поспешил к погребу и
накрепко его запер, думая, что там сидит его сын. Но только двери были
заперты, как Перкун разгромил погреб одним ударом. Царь перепугался,
думая, что с погребом погиб и его сын. Но перестал гром, царевич вернулся
домой совсем здоров и невредим. Перкун его пощадил, потому что тот был
храбр и не спрятался от грозы в погреб.
— И господа добились бы блага, кабы не прятались в замки. Камень — не
защита! Перкун дал людям любовь к родине, сердце, руки, глаза, ноги,
копья, стрелы, мечи... Чего же еще? И кто будет помирать за чужое добро?
Кнехты? Плати им золотом, корми их, пои вином, чтоб веселы были, давай им
грабить чужое добро, а после посылай умирать?! Зачем ему умирать? Кнехт
хочет набрать золота, разбогатеть войной, вернуться к себе домой.
Ландскнехт живет грабежом. Он думает о том, как он вернется домой и как
счастливо заживет со своей Бертою или Кларою. Латыш помирать за
гермейстера, за дворян и епископов не желает. Что нам Москва? Замки не
наши. Мы не прячемся. У нас нет каменных стен.
Дедушка Анс угостил Андрейку своим любимым кушаньем — путрой (крупа,
сваренная с молоком и водой). После того дедушка, вместе с внучками, повел
парня в соседнюю рощу, которую латыши прозвали «рощею мира».
Здесь были широкие, густолиственные дубы, высокие сосны и много
цветов.
Дедушка Анс прошептал Андрейке на ухо, что Перкун, всемогущий бог
латышей, живет высоко-высоко в небесах, куда ведут разные дороги. Только
жаворонки могут долетать до его жилища, чтоб попросить у него либо жаркого
лета, либо дождя, когда засуха... Только они по солнечному пути доходят до
чертогов всемогущего бога — бога грома и молнии.
Там же обитает богиня счастья и судьбы — «матушка Лайма».
— А в этой роще, — рассказывал Анс уже громко, — живут богини любви и
счастья, девы солнца.
Перед глазами Андрейки открылось красивое прозрачное озеро,
окаймленное белыми водяными лилиями и крупными голубыми цветами.
По неподвижной поверхности озера тихо плыли лебеди: впереди самец, за
ним гуськом лебедята, позади их — самка. Услыхав хруст сучьев, самец
остановился, остановилось и все лебединое семейство.
Старик Анс с любовью наблюдал за птицами, горделиво разглядывавшими
людей.
— Им не надо войны... не надо и рыцарства... Их никто не обижает
тут... Перкун усмирил орлов... Они не нападают на лебедей... В этой роще
нет зла... Латыши отдыхают здесь... Злой Цукис, черт, не ходит сюда...
боится! Перкун знает, что людям после работы нужен отдых... нужен покой...
Внучки деда Анса сели на берегу озера и, глядя задумчиво вдаль, спели
песенку о матери лесов, которую называли «межамате», а когда Андрей
попросил их спеть еще, они спели грустную песню о сиротке, у которой
немецкие рыцари убили на войне отца. Солнышко на спрос пастушки: «Где
медлило, что рано не взошло?» — дало дружеский ответ: «Я медлило за горою,
согревая сироту...»
Из тех песен девушек Андрей понял, что латыши жили хорошо, счастливо
только в древности, когда еще их не поработили пришедшие из-за моря немцы.
Тогда все было полно жизни и счастья: и небо было яснее, и солнце теплее,
и воздух благораствореннее; земля была плодороднее; жатвы были изобильнее.
Сама Лайма ходила между людьми и украшала их жизнь цветами счастья.
Но когда в латышскую землю из-за моря явились пришельцы, только
немногие рощи стали приютом Лаймы, и умолкли беспечные песни в латышских
селениях. Только в этих рощах веселились птицы, только тут свободно росли
дубы, только здесь пчелки могли «бросать перекладинки между дубами».
Андрей полюбил деда Анса за его ласковый, добрый нрав, за то, что он
умел трогательно рассказывать про свою старину, про древние войны латышей
с немцами, про зверей, про птиц, про цветы. А внучки его были такие
стройные, красивые девушки, и такие нежные у них были голоса! К ним очень
шли венки из полевых цветов, которыми они украшали свои золотистые волосы.
Они любили плести из цветов венки. И многие другие девушки и женщины в
латышской деревне постоянно ходили с венками на головах, а одежды, белее
снега, были украшены вышитыми цветочками и узорами.
Андрей сам отдыхал здесь, среди этих простых, мирных людей. О
немецких рыцарях было противно думать.
И не один Андрей подружился с сельскими жителями. Многие другие
московские ратники, словно к родне, в свободные часы толпами ходили к
латышам в гости и обороняли их от нападавших на всех без разбора татарских
всадников.
Любо было московским ратникам в деревнях слушать песни латышских
девушек под нежную музыку струн куокле, напоминающую русские гусли.
Однажды Анс под струны куокле нараспев рассказал Андрею, как некий
юноша помог выбраться старику из болота, в котором тот чуть было не завяз.
Старик из благодарности подарил своему спасителю куокле, сказав:
«Богатство тебе не нужно, возьми лучше эту куокле. Когда сделается тебе
тяжело на душе, то играй на ней, и пропадут все печали твои и заботы.
Людям часто недостает того, чего нельзя получить ни за золото, ни за
серебро, ни силой, — недостает им покоя душевного. Играй на этой куокле и
другим людям на утешение».
Нет! Разве это все?
Дедушка Анс, взяв в руки куокле, перебирая пальцами ее струны,
старческим голосом спел печальную песню об одной девушке, уронившей в реку
золотое кольцо. Она хотела его достать, но упала в воду и утонула. Она
была самая младшая и самая любимая дочь в семье. Река унесла ее в море, а
море выбросило ее бездыханное тело на берег. На том месте выросла кудрявая
липа, у которой было девять ветвей. На девятом году пришли сюда братья
утонувшей, срубили липу и сделали из нее куокле. Когда они стали играть на
куокле в присутствии матери, мать горько заплакала и сказала: «Как жалобно
звучит эта куокле! Так пела моя любимая дочь».
Старик кончил свой печальный сказ. В его глазах блестели слезы.
День склонялся к вечеру, когда однажды Андрейка, погостив у дедушки
Анса, поехал в свой лагерь. Дорога сначала шла полями, потом легла через
сосновый лес, частью почерневший, оголившийся от лесного пожара. В лесу
была удивительная тишина, нарушаемая лишь иногда криком какой-то птицы да
топотом конских копыт. Сквозь дальние сосны проглядывала красная полоса
вечерней зари. Когда проехал гарь, казалось, стало еще тише. С обеих
сторон плотно подошли сосны и ели. Насыщенный смолою воздух навевал
воспоминания о родных местах Заветлужья. Такие же там сосны, и на усадьбе
боярина Колычева всегда так пахло лесом, всегда хотелось видеть красавицу
боярыню... Редко-редко, но приходилось близко ее лицезреть... Всего только
два раза она ему в окно улыбнулась, и уже навсегда врезалась в память, в
сердце, во все, что есть кругом, эта чудесная добрая улыбка. Что будет с
ней теперь? Так бы и поехал туда и жизнь бы положил за нее, чтоб она была
в безопасности и не обижена никем.
Но тут же, как всегда, когда он думал о других женщинах, ему на ум
приходила Охима, и становилось почему-то ее жаль. Да, боярыня — это чужое,
недоступное, а Охимушка — красавица своя, близкая... Но тут же сердце
кольнуло словно иглой: Алтыш! Алтыш! Грешно думать, но уж лучше бы его
убили на войне, чем когда-нибудь убьет его он, Андрейка! Господи, зачем
так бывает, чтоб одну любили двое?
Но вот начался более редкий лес, покрытый оврагами, мшистыми буграми,
зарослями раскидистых листьев папоротника. Повеяло сыростью. Сквозь стволы
сосен блеснул пожелтевший от гаснущей зари край неба. Издалека донеслись
песни, вероятно, из московского стана.
Андрейке показалось, что кто-то поблизости разговаривает. Оглянулся.
Никого нет. Конь напряг уши, беспокоится. Затем послышался хруст сухих
сучьев. Андрейка хлестнул коня — упрямится, идет вперед неохотно. Кругом
гулкая тишина, сумеречная мгла обволакивает кустарники, стволы и кущи
сосен. Покрикивание Андрейки на коня и шлепанье кнута подхватывает эхо,
относит в самую глубину леса. И хоть не робкого десятка был Андрейка,
однако и он оробел, — почудилась нечистая сила. И вдруг в то время, когда
он пригнулся к шее коня, ласково уговаривая, поглаживая его, около самого
лица парня простонала стрела. От ее пера на мгновение обдало холодом щеку
Андрейки. Оглянулся — никого нет! Пусто, лес и овраги, заполненные мглою.
Тогда Андрейка с диким гиканьем стал нахлестывать лошадь, и она,
сорвавшись с места, бешеным галопом понеслась вперед по дороге. Вслед
Андрейке просвистело еще несколько стрел, но ни одна не задела ни его, ни
лошадь.
После недолгой скачки конь вынес Андрейку из леса в поле. Вдали видны
были Дерпт и стан московского войска. Андрейка оглянулся назад, на лес, но
никого там не увидел.
В стане было большое оживление. Из уст в уста передавалась весть о
том, что епископ и магистрат прислали воеводе свои перемирные условия. В
глазах ратников светилась горделивая радость.
— Э-эх, голова! — встретил Андрейку с веселой улыбкой его друг
Вологда. — Покуда ты гулял, у нас тут в стане гости из Дерпта были. Князь
Петр Иваныч чем богат, тем и рад — встретил их с честью... Сдавать,
видимо, хотят городишко-то... Как говорится, по гостям гуляй, да и сам
ворота растворяй! Поработали мы с тобой, Андрюша, не зря. А против мира
пойдет ли кто? Сделай милость: шапку выиграй, кафтан проиграй! Так вот и
Дерпт! В воеводском шатре целый день споры с немцами. Говорят, в шатер
людишки простые из города наведывались, плачут: «Не бей, мол, князь, Фому
за Еремину вину!.. Сними, батюшка, осаду, нам ее не надо!.. Мы-де не
лыцари!»
Вологду не узнать! Куда девалась его постоянная молчаливость!
Разговорился, не остановишь. Впрочем, и у других воинских шалашей тоже шли
веселые, шумные беседы. Всем было приятно, что, наконец, можно будет
отдохнуть, да и с мирными людьми по мирному встретиться. Худой мир все же
лучше доброй ссоры.
Андрейка слушал товарищей, а у самого на уме было другое: кто бы это
мог напасть на него в лесу? Латыши? Не верилось в это. Они так хорошо
обходились с ним, Андрейкой, что никак того допустить нельзя. Кто же это?
Он, наконец, не вытерпел и рассказал о происшествии в лесу Вологде, а
Вологда поведал Семке, Семка — Антипке, конюху Василия Грязного. И пошло!
И вот когда Андрейка уже собирался спать, к его шалашу на коне
подъехал Василий Грязной. Он соскочил с коня, отвел Андрейку в сторорну от
шалаша и расспросил о случившемся. Андрейка рассказал все, как было. Тогда
Грязной, хлопнув его по плечу, сказал:
— Собери товарищей и айда в поле!.. Караульте всю ночь, и коли
заметите кого идущего или едущего из леса в стан, осведоми меня, разбуди,
хоть бы я и спал... Смотри, не прозевай!
Андрейка собрал нескольких своих друзей из пушкарского обоза и с ними
отошел от стана с полверсты, раскинув товарищей цепью с той стороны, где
виднелся лесок. Пушкари легли на землю, чтобы их не было заметно, и стали
глядеть вдаль, на лес.
Ночь была лунная, поверхность поля светлая, серебристая — легко
разглядеть не только человека, но и крохотных полевых зверьков.
Лежали тихо, не шевелясь.
Стан уже был охвачен сном, только лай собак да ржанье и топоты коней
в табунах нарушали спокойствие этой теплой, насыщенной истомой летней
ночи.
Вдали черным громадным бугром высился Дерпт со своим замком. Он тоже
был погружен во мрак и глубочайшую тишину. Казался вымершим.
И вот в самую полночь из леса вышли два человека.
Пушкари встрепенулись: «Идут, идут!»
С замиранием сердца, загоревшись гневом, Андрейка следил за этими
двумя, что вышли из леса. Это «они», конечно, они. Кто же будет в полночь
шататься по лесам? Да и час уже недозволенный. Надо находиться в лагере.
Все ближе и ближе эти два человека!
Нетерпение охватило пушкарей, хотелось выскочить и бежать им
навстречу, чтоб схватить их, но... лучше уж подпустить их совсем близко,
чтоб не убежали опять в лес.
Еще, еще немного! Ну, теперь можно!
Андрейка шепотом сказал:
— Один направо, другие налево, а я пойду прямо на них!
Так и сделали. Вскочили и что было силы помчались навстречу этим двум
неизвестным.
Прошла какая-нибудь минута, и в руках пушкарей оказались Василий
Кречет и его приятель, татарин Ахмет, давно уже замеченный ратниками в
воровстве.
Кречет пробовал было отбиваться ножом, но его повалили, отняли нож и
надавали ему тумаков. У татарина взяли лук и две стрелы.
Андрейка пошел к шатру Василия Грязного. Разбудил его. Грязной быстро
оделся и пришел к месту, где под охраной пушкарей стояли Кречет и Ахмет. У
Кречета на голове еще была повязка, прикрывавшая рану, нанесенную ему
Андрейкой. Грязной указал ему на повязку, усмехнувшись:
— Мало, видать, тебе этого!
Он отвел их в сторону от остальных ратников и спросил их, по своей ли
они воле хотели убить Андрейку или по наущению. Долго они увиливали от
прямого ответа, но когда он сказал, что если они будут утаивать правду, то
он, Василий Грязной, учинит им жесточайшую пытку, если же они скажут
правду, будут прощены, Кречет чистосердечно покаялся в том, что он имеет
зло против Андрейки и что хотел его убить, но на этот раз он пошел в лес
вместе с Ахметом по наущению боярина Телятьева, у которого Ахмет служит
конюхом. Тельятьев подговорил Ахмета, а Ахмет его, Кречета. Оба они давно
уже в дружбе, а потому и решили идти оба и получить в награду пятьдесят
ефимков от боярина Телятьева.
Грязной отпустил их с миром, приказав никому не говорить обо всем
случившемся. Хранить в тайне.
После этого он подошел в Андрейке и его товарищам и тоже приказал им
молчать.
Пушкари пошли в свои шалаши разочарованные, им ведь так хотелось
по-свойски расправиться и с Кречетом, и с Ахметом, отомстить им за своего
товарища пушкаря!
V
Ответа московского воеводы в Дерпте ждали с лихорадочным нетерпением,
а граждан, посаженных в тюрьму за сочувствие россиянам, поторопились
выпустить на свободу. Стали дружиться с ними, боясь их жалоб и оговоров
Шуйскому, страшась мщения.
Бывшие узники ходили по улицам с гордо поднятой головой. Ведь они же
давно доказывали, что надо сдать город, что русские не такие злые, как их
расписывает магистр. Им не верили. Их бросили в тюрьму за это, а теперь...
весь город только о том и думает, чтобы Шуйский подписал договор. Правда
оказалась на их стороне.
Ночь на семнадцатое июля прошла в молитвах и гаданиях: подпишет или
не подпишет? Женщины толпами ходили в замок с грудными детьми на руках,
умоляя епископских советников согласиться на все требования воеводы... Бог
с ним! Если он будет несправедлив, господь его накажет, но пальбы страшных
русских пушек дольше переносить женщины и дети не могут.
Уже светало, а на улицах все еще бродил народ; сонные люди,
собравшись в кучки, мучились сомнением: не слишком ли дерзкие и
неисполнимые требования предъявил воеводе епископ, да и магистрат тоже?
Томившиеся нетерпением на городской стене немцы вдруг увидели
всадников с белым стягом мира, медленно приближавшихся по дороге к
замку... Кони дородные, красивые. Всадники в золоченых латах,
ослепительных в лучах восходящего солнца, красиво гарцуют на виду у
горожан.
Тревожные минуты: да или нет?
Воздух оглашается властным гулом боевых труб.
С визгом торопливо опустился скрипучий железный мост через ров,
распахнулись широкие ворота Дерпта... Всадники, прямые, гордые, загорелые,
бородатые, гарцуя, торжественно въехали в город.
Толпы народа бросились им навстречу.
Тихо выехали из замка, тоже верхами, советники епископа и члены
городского магистрата. Встретились. Обменялись приветствиями. Неподвижно
застыли, внимая грамоте воеводы.
— Слушайте, ливонские люди! — громогласно восклицал глашатай воеводы.
— «По милости величайшего из государей, великого князя, царя и самодержца
всей Руси Ивана Васильевича его слуга, воевода князь Петр Иванович
Шуйский, условия епископа и магистра принимает. Князь приказывает, кто
имеет желание выехать из города, пускай собирает свое добро и свободно
выезжает, куда хочет. Князь обещает приставить к ним свою, московскую
охрану, дабы на них не было нападения со стороны грабителей. За себя, за
своих жен и детей со стороны московских людей беды не опасайтесь!»
Прокричав грамоту, московские всадники уехали обратно в свой стан.
Поднялась великая суматоха. Не желавшие остаться в городе, под
властью царя, стали спешно собираться к отъезду. Завтра утром, как только
на башне пробьет восемь часов, они должны были оставить город. Обыватели
рвали друг у друга лошадей, волов. Нагружали все, что можно было увезти на
телегах, в лодках, в челнах. («Не раздумал бы воевода! Надо торопиться!»)
Епископ велел спешно переправить часть своих сундуков и поклажи
водою, а часть — сушею, на возах. Сам помогал своим людям укладываться.
Хлопот много. Всю ночь немцы возились со своим добром, зашивали
деньги в одежду; что не могли взять с собой, зарывали, на всякий случай, в
землю: «А может быть?» И все-таки всего захватить и спрятать им не
удалось; много добра осталось разбросанным, не убранным, не уместившимся
ни в карманы, ни в потаенные места, ни на телеги, ни в лодки... Об этом
проливали слезы, казали в карманах кулаки московитам.
Девушки и юноши ссорились с родителями. Августа увозят в Ригу, а
Маргариту родители оставляют при себе, в Дерпте. Родители Августа хотят,
чтобы он ненавидел русских, а родители Маргариты желают принять русское
подданство. Родители Августа называют родителей Маргариты и ее самоё
изменниками; родители Маргариты смеются над родителями Августа, считают их
глупыми и трусами. И так во многих семьях. Вчерашние друзья стали врагами.
Все население Дерпта раскололось на два лагеря. Люди первого лагеря
называли себя «ливонской стороной», второго — «московской». Обе стороны
пререкались, грозили одна другой втихомолку. Спор католиков с лютеранами
пошел по новому руслу: противники обвиняли друг друга в измене, в
предательстве.
Ровно в восемь часов утра восемнадцатого июля князем Петром
Ивановичем была утверждена перемирная грамота. Отворились городские
ворота.
Первым выехал епископ. Он избрал путь к городу Фалькенау. Его
сопровождала охрана численностью в двести всадников. Епископ плакал,
благословляя из своего возка провожавших его горожан.
За епископом потянулись нагруженные доверху обозы бюргеров с
женщинами, детьми, с домашним скарбом, с кошками, собаками, гусями,
курами, привязанными к телегам коровами и иной скотиной. Шествие замыкали
обезоруженные кнехты.
Для охраны ливонцев Шуйский выделил сильный отряд детей боярских и
стрельцов. Они должны были проводить граждан Дерпта до Фалькенау.
Когда ливонские караваны медленно, подняв клубы пыли, ушли на запад,
Шуйский потребовал, чтобы к нему явились из замка бургмейстер, ратманы и
выборные от городской общины для сопровождения его самого с подобающим
почетом в город.
В стан воеводы вскоре прибыли в повозках и верхами представители
оставшихся властей Дерпта, среди них лица римско-католического
духовенства. Они почтительно кланялись Шуйскому и всем другим воеводам,
выражая полную покорность и готовность честно служить Москве.
Московские полки торжественно тронулись в путь. Впереди поехал один
из воевод с мирным знаменем. Громким голосом он кричал встречавшимся по
дороге немцам, чтоб они жили в городе спокойно и ничего не боялись. Лицо
его от натуги было напряженное, глаза блестели властной
снисходительностью, вся его прямо сидевшая на коне широкая фигура говорила
о том, что он посланник победителей.
За этим воеводой следовал другой воевода во главе отряда детей
боярских и дворян. Им приказано было занять замок.
Третий воевода поехал со стремянными стрельцами, чтобы расставить
караулы на улицах, рынках и на стенах города.
После занятия города и замка величественно, под гул труб и набатов,
тронулся в путь верхом на коне и сам князь Петр Иванович Шуйский, со
своими товарищами, воеводами Троекуровым, Курбским и Адашевым.
Член капитула Ордена в белой мантии с крестами, ратманы и выборные от
городской общины поехали впереди князя. Они, как хозяева, показывали
Шуйскому дорогу и делали знаки руками, что они отдают во власть
московского царя город и замок.
У городских ворот Шуйского встретили члены капитула, посланные от
магистрата и общины и, сдерживая рыдания, поднесли ему на серебряном блюде
ключи от города и замка.
С легким поклоном Шуйский принял ключи, передав их тут же ехавшему
около него дьяку.
Обыватели, видя доброе отношение к себе московских воевод, с
любопытством разглядывали въезжавших в город русских воинов.
Вскоре бирючи возвестили населению о том, что князь-воевода запрещает
кому-либо, под страхом смерти, обижать мирных жителей. Бюргерам и
торговцам строго-настрого было запрещено продавать русским воинам вино и
другие напитки, в предупреждение несчастий.
Ратников разместили в замке, в садах и в опустевших домах, брошенных
жителями.
Двух московских ратников, по приказу Шуйского, позорно выпороли на
площади за то, что они присвоили себе оставленные жителями в одном из
домов серебряные кубки. Ничего брать самовольно в домах Дерпта русским
воинам не разрешалось. За этим особо следили люди, назначенные Шуйским.
Князь поручил нескольким боярам со стрельцами объезжать улицы города
и предместья, забирать нетрезвых и всех, кто вел себя «неподобающе». И тех
и других арестовывали.
В государеву казну собрали по городу и замку такие богатства, что
Шуйский невольно воскликнул:
— Дивлюсь неразумию людей! Да этакое богатство давно бы с лихвою
покрыло дань, которую требовал у Ливонии царь!
У одного только дворянина Фабиана Тизенгаузена, по доносу горожан,
было отобрано восемьдесят тысяч деньгами, то есть на двадцать тысяч более
суммы дани, которую требовал царь в покрытие долга.
Когда Петр Иванович окончательно обосновался в замке, магистрат и
община прислали ему в подарок корзину с вином, пивом и разными другими
припасами; прислали свежую рыбу и зелень. Все это он сначала дал
попробовать людям, которые доставили ему припасы. Шуйский объявил
представителям магистрата, чтобы со всякой жалобой на ратных людей жители
обращались прямо к нему. Он сумеет наказать виновного и защитить
невинного. А спустя несколько дней он пригласил к себе в гости весь
магистрат, общину, эльтерманов, старшин и угостил их обильным обедом.
Воевода Шуйский приказал Дерпт считать русским городом и называть его
по-старому — Юрьевом.
Весть о падении не
...Закладка в соц.сетях
