Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-1
...ачнут заниматься мирною торговлею с
Москвой. И я бы хотел сходить в замок и в четвертый раз, чтобы образумить
рыцарство. Я не хочу гибели моих братьев, не хочу, чтобы понапрасну
проливалась немецкая кровь! И что нам делить с русскими?
Воеводы развели руками от удивления.
— Твоя воля, добрый человек! — сказали они. — Неволить храбреца, —
грех, останавливаться еще грешнее, но только не образумить тебе рыцарей.
Наш меч их образумит, а ты нам пригодишься.
Генриетта устала уговаривать отца. Она безмолвно проводила его до
лодки и, рискуя быть раненой, осталась на берегу ждать.
Осажденные устроили в «звездной палате» замка совет.
— У нас мало запасов, — раздалось в ответ на призыв Вестермана. —
Немного ржаной муки, сала и масла да бочки три пива. А пороху так мало,
что, если хорошенько пострелять, через час-другой так и ничего не
останется. Вдобавок в замке теснота от народа, множество бедных горожан
укрывается во рву, они отданы на произвол судьбы. Московиты уже овладели
городом. Теперь будут добывать замок, а из своей крепости они палят без
устали. На орденских братьев надежда плоха. Какая польза будет всему краю,
когда мы станем защищать замок? Защитить мы его не сможем, а только
пропадем все.
Одетый в бархатное платье, юркий брифмаршалок*, с гусиным пером за
ухом, спросил:
— А кто же поручится, что мы останемся целы, если сдадимся? Русские
не сдержат обещания и всех нас перебьют.
_______________
* Чиновник по поручениям в орденском управлении.
— Если же наша такая судьба, — что поделаешь! — вздохнул предикант
Зунен. — Помолимся богу! Уж если гибнуть, то лучше гибнуть в поле, чем в
замке.
Одна из женщин громко заплакала. Ее вывели. Рыцари погрузились в
глубокое раздумье. Пустые залы замка глухо гудели от пушечной пальбы.
Фогт, казалось, еще более постарел в эти страшные для Нарвы дни.
Сутулясь, перебирая трясущимися от бессильной злобы руками какие-то
бумаги на столе, он тихо говорил:
— Забыл нас магистр!.. Забыл!
Кто-то из рыцарей усмехнулся с горечью:
— Зато царь московский нас не забывает.
С башни «Длинный Герман» прибежали в великом ужасе стрелки:
— Погибли! Несчастные! Одну разорвало, другая сбита с лафета!..
Теперь... теперь... всего шесть пушек!..
Лица стрелков были черны от порохового дыма, одежда изорвана в
клочья, руки в крови. Их было четверо, этих усталых, изморенных людей,
напуганных разрывом пушки. Один из них, обессилев, упал на скамью.
Предикант Зунен, обратив свой взор вверх, к куполу замка, рыдающим голосом
воскликнул:
— Умоляем тебя, господи! Окажи нам новую милость! Мы теперь
оплакиваем свое неразумие и страшимся твоей грозы! О, не посеки нас, но
подожди еще мало, — может быть, наше сердце исправится и принесет тебе
добрый плод!
Рыцари поднялись со своих мест с печально наклоненными головами и,
держа обнаженные шпаги крестом рукояти на груди, в глубоком молчании
слушали молитву предиканта.
Когда же он кончил, опять все уселись за стол.
Бледные, в полуизмятых, потускневших от огня латах, они растерянно
переглядывались: что делать? Фогт сумрачно вертел в руках маленький
кинжал. Рядом с ним предикант Зунен чертил гусиным пером крестики на
обрывке пергамента. Бюргмейстер Герман Цу-дер-Мулен закрыл глаза,
поглаживая свою остроконечную бородку.
В открытое окно долетали дикие вопли оставленных за стенами замка
обывателей, рев пламени, разрыв огненных ядер, все нарастающий грохот
ивангородских пушек.
Пропитанный порохом и гарью воздух ел глаза.
— Спасенья нет!.. — сказал упавшим голосом Зунен.
— Что же делать? — тихо спросил фогт.
— Покориться! — обронил кто-то в углу слово.
— Никогда!.. — вдруг в бешенстве ударил кулаком по столу фогт.
В это время внизу затрубили горнисты.
Все встрепенулись. Кто-то радостно воскликнул:
«Наши!» Побежали к выходу.
Дверь отворилась. На пороге стоял бледный, неподвижный, как изваянье,
Вестерман.
— Там наши рыцари? Подкрепление?
Вестерман поднял руку вверх:
— Стойте! Это не ваши, а русские! Они перебьют всех вас! Горе вам! Вы
не знаете русских!
Рыцари остолбенели:
— Московиты?!
— Подкрепление воеводам. Я жду ответа. Я думаю, что вы найдете в себе
достаточно рассудка и сострадания к несчастным братьям своим, брошенным
вами за стенами замка, чтобы сложить оружие.
Фогт, бледный, задыхаясь от волненья, произнес:
— Мы хотим, чтоб нас не побили, если мы сдадимся...
— За это ручаюсь, — спокойно ответил Вестерман. — Вышлите для
переговоров двух рыцарей и двух бюргеров. Один из воевод выедет к
воротам...
Пошел сам фогт.
Свидание ивангородских парламентеров во главе с Данилой Адашевым
происходило в галерее колленбаховского дома.
Стрельба из Иван-города не только не прекращалась, но все
усиливалась.
— Почему же ваши стреляют? — спросил фогт.
— Иван-город будет стрелять, покуда не дадите согласия о сдаче, —
ответил Адашев.
На этом свидании договорились:
«...все кнехты выйдут свободно, с имуществом и оружием. Пушки должны
остаться в замке. Всем жителям дозволяется выйти из замка с семействами
беспрепятственно, если хотят, из города, но без имущества. Имущество будет
оставлено тем, кои станут бить государю челом. Русские будут провожать
вышедших, чтобы своевольные толпы из московского войска на них не напали».
Поздно ночью закончились переговоры.
Данила Адашев приказал принести икону.
Монахи через реку в лодке доставили ее.
Данила поцеловал ее на глазах у фогта и сопровождавших его рыцарей,
поклявшись сдержать свое слово. Он сказал, что никого не пустит из города,
пока не выйдут все обитатели замка. Воевода и рыцари обменялись двумя
заложниками.
В полночь завыли трубы, забили барабаны, на шпиле «Длинного Германа»
взвился белый флаг.
Стрельба прекратилась.
С визгом и лязганьем опустился цепной мост, распахнулись ворота
замка.
Согнувшись под тяжестью своего скарба, потянулись из замка горожане,
беременные женщины, матери с детьми, хозяйки с курами, поросятами,
ягнятами, кошками. Некоторые мужчины везли на тележках больных, убогих. На
лицах горожан были написаны страх и недоверие. С опаской поглядывали они
на стоявших по сторонам московских воинов, которых рыцари изображали перед
тем дикими чудовищами, зверями, такими же «злодеями», как их царь,
«кровожадный варвар».
Воеводы Адашев и Басманов лично следили за тем, чтобы выходящим из
крепости не было учинено никакого худа в нарушение воеводской присяги.
Рыцари тихо выезжали из ворот верхами, отдавая воеводам честь. За
ними потянулись возки с их женами и наложницами, с детьми и скарбом.
До самого утра выходили осажденные из замка. Герасим все глаза
проглядел, думая, не увидит ли Парашу.
Басманов послал ертоульных осматривать замок. Пошел и Герасим.
Множество дверей, железных и деревянных, под темными каменными
сводами. Некоторые на запоре. В то время когда его товарищи отыскивали
оружие и порох, Герасим обшаривал все уголки замка, стараясь найти Парашу.
Он подходил к запертым дверям в длинных темных коридорах, неистово стучал
в них, выкрикивая имя Параши, но только гулкое эхо было ему ответом. Пахло
мертвечиной. Нападало отчаяние. Неужели и ее убили, а может быть, увезли,
и он не заметил этого, стоя у ворот?
Долго в одиночестве бродил по замку Герасим, бегал по лестницам,
поднимался во все башни, вспугивая летучих мышей и крыс. Ратники, забрав с
собою все, что можно было унести, давно ушли.
Он устал, измучился, потеряв всякую надежду найти Парашу. В
изнеможении сел на скамью в темном подвале и задумался: «Неужели убита или
сгибла в огне?»
Слезы подступили к горлу.
«Ахти мне, злосчастие, горе-горинское! Ино лучше мне лишиться житья
того одинокого! Ино кинусь я в Нарову и утопну в ней!»
И вдруг Герасим услышал где-то поблизости, в подземелье стон.
Вскочил, прислушался и на носках, соблюдая крайнюю тишину, пустился на
поиски.
С большим трудом в земляной стене нашел он дощатую дверь. Она не была
заперта. Герасим толкнул ее. Дверь с треском распахнулась. В полумраке
Герасим увидел лежащую на сеннике женщину.
— Паранька! — крикнул Герасим. — Не ты ли?
Наклонившись, он разглядел бледное, худое лицо старухи.
— Добрый человек!.. Дай воды!.. Вон там кувшин!.. Умираю!
Герасим подал кувшин. Старуха прильнула к нему и принялась жадно
глотать воду. Герасим поддерживал кувшин.
— Спасибо! — тихо молвила она.
— Уж ты не русская ли?
— Русская, батюшка, русская... Ох!
— Да чем ты недужишь?
— Ой, спинушка! Мочи нет. А ты никак русский?
— Из Иван-города... воинский человек...
— О ком ты тужишь?
Герасим рассказал старухе про свое горе.
— Да неужели это ты и есть? — удивленно спросила она, слегка
приподнявшись.
Мутными глазами смотрела она на него и причитывала: «Ой, какое горе!»
— Какое горе? Что ты? — испуганно схватил ее за руку Герасим.
— Как же не горе! Вон, видишь, вон, видишь, сенник. Вот там вчера и
она была, а сегодня ее увезли... Завязали рот, скрутили руки и увезли... А
уж как она кручинилась о тебе!
— Про кого ты? — удивленно спросил Герасим.
— Про нее же, про Парашу... Она мне поведала о своем женихе... Стало
быть, ты и есть! А может, другой кто?
— Я!.. Я! — забормотал Герасим, думая: «не во сне ли это?»
Он еще раз переспросил старуху о том, откуда она знает Парашу... Не
ошибается ли?
— Помилуй бог! А уж и добра она, и сердечна, таких я девушек и не
видывала... Не любить ее не можно! Чадо милое, хоть ты и московит, но ты
не такой, как иные... Тот ты или не тот, пожалей старуху, не убивай!.. Что
могла я, то делала ради нее!.. За это рыцари меня и бросили в подвал. Она
поведала бы сама, да вот увезли ее...
— Куда увезли?!
— А бог знает куда! Будто бы в Тольсбург. Господин Колленбах фогтом в
Тольсбурге.
— А как ее звали?
— Параша!.. Сказала я тебе!.. Ваша она, из Пскова.
Герасим словно ума лишился. Рванулся, бросился бежать из замка.
Когда воеводы осмотрели все казематы и тюрьму и увидели там трупы
замученных рыцарями русских людей, они глубоко раскаялись в том, что так
безнаказанно выпустили из города немецких солдат и правителей города.
Русские воины поклялись отомстить немцам за это.
— Пускай на вечные времена запомнят нас ливонские рыцари, — говорили
они, готовясь к новым боям.
Ч А С Т Ь Т Р Е Т Ь Я
______________________________
I
Только два дня после боев отдыхала Нарва. На третий окрестности ее
огласились стуком топоров, мотыг, неистовым воем пил, криками и смехом
рабочих. Бог весть каким чудом в две ночи сошлись сюда толпы мужиков.
Куда ни глянь, везде они: кто, стоя по пояс в воде, усердно забивает
сваи в дно реки; кто, тужась изо всех сил, тянет вдоль берега завозни с
лесом; кто без устали дробит камень; кто глину месит.
Длинные обозы с бревнами, со смоляными бочками, с железом беспрерывно
тянутся к полуразрушенному огнем городу.
Через реку Нарову спешно перекинулся крепкий, широкий, с разводом для
прохода судов мост, соединивший Иван-город с Нарвой.
Богатую добычу, множество всяких товаров, принадлежавших ревельским и
ганзейским купцам, — сукон, полотен, воска и сала, большие запасы пороха и
оружия сложили в помещении замка под охрану стрельцов.
Взялись всерьез за дело и корабельные мастера. А дело нелегкое —
перестроить торговые морские суда на военные. По гавани шнырял в челне,
бранился, кричал присланный из Москвы царем еще до взятия Нарвы боярский
сын Шестунов, научившийся в заморских краях корабельному делу.
Эсты, охраняемые русскими ратниками, поспешили засеять поля.
Басманов, во исполнение царского наказа, отпустил им из государевых
амбаров зерно для посева, дал хлеба, нагнал в деревни быков и коней. Эсты
благодарили Басманова и на эстонском языке, и на языке ливов, и по-русски,
и по-литовски, — кто как мог. Всем хотелось от всей души выразить свою
приязнь к русскому народу.
Нарвским жителям была дарована свободная, беспошлинная торговля по
всему Российскому государству; не возбранялось свободно сноситься и с
Германией. Город освобождался от обязательного постоя войск. Полки
расположились вне города. Таков был наказ царя — всемерно оберегать покой
и безопасность нарвских жителей; за все платить деньгами, ничего даром не
брать, не чинить местному населению никакой «тесноты» и для «кормления по
мужикам не бегать. Не обжираться, не опиваться и на одном месте не быти,
но о ратной науке пещися...»
По царскому указу освободили всех пленников и вернули им имущество, а
многим из них, перешедшим в русское подданство, стали строить новые дома,
вместо сгоревших, за счет государственной казны.
Охотно шли в Нарву и Иван-город эсты, латыши и финны для работы в
гавани. Ратники угощали их московской похлебкой, поили квасом, а по
вечерам со вниманием слушали их сказки и песни. Один старик-финн с
реденькой бородкой, безусый, принес с собой кантеле, сделанную из простого
некрашеного дерева. Положив ее себе на колени, по финскому обычаю, он стал
перебирать пальцами медные и железные струны, а потом под звуки кантеле
спел грустную песнь про князей-немцев, убивших голубоглазую сиротку.
Спустя некоторое время, исполняя волю царя, воеводы повели войско
сначала на юг, чтобы занять несколько замков в тылу у Нарвы и оттуда
двинуться на север, к Балтийскому морю.
После недолгого весеннего дождя дороги порозовели, затейливыми
коврами раскинулись по зеленям волнистой равнины.
Небо ясное — ни облачка! Герасим ехал впереди войска, в ертоульном
полку. Уже с месяц, как он причислен к лучшим наездникам ертоула.
Конь под ним молодой, горячий — едва сдержишь. Сторожко косится он на
соседних всадников, рвется все куда-то в сторону. Его тонкие красивые
ноги, будто шелковыми повязками, окружены белыми пятнышками, и весь он,
заботливо вымытый, вычищенный, сверкает на солнце своей золотисто-палевой
шерстью.
Гедеон — самый близкий, верный друг его, Герасима. Он не раз спасал
ему жизнь, вынося его через толпы врагов из опаснейших схваток.
Вот и теперь Герасим беседует с ним, как с человеком, делясь своими
мыслями о Параше.
Герасим немного успокоился с выходом из Нарвы. Правда, найти свою
невесту у него почти не осталось надежды, но в походе не так тяжко на
душе, да и мелькает иногда мысль: «А может быть!» В замке Тольсбург живет
тот лифляндец Колленбах, о ком говорила старуха. «Может быть!» Герасим
решил, не глядя ни на какие опасности, первым ворваться в город — и прямо
к замку Колленбаха. Он — фогт, его нетрудно найти.
Приободрившись, Герасим с восхищением любовался весенним утром. Все
располагало к мыслям о счастьи, о богатырстве, о боевой скитальческой
жизни... Рождались надежды.
Желтые, красные, лиловые цветочки, только что распустившиеся, вытянув
свои шейки-стебельки, выглядывали приветливо из зеленой муравы,
окропленные росой.
Вот он, Герасим, отрывается от своих товарищей и вихрем скачет
вперед, вспугивая грачей и жаворонков. Ведь с каждым шагом Тольсбург все
ближе и ближе!
И вдруг, осадив коня, тихо, про себя, запел грустную песню.
Всадники остались далеко позади. Он здесь один со своими мыслями, со
своей горячей любовью к Параше, только какой-то невидимый жаворонок сбоку
по дороге сопутствует ему, напевая с такой настойчивостью и жаром, как
будто силится утешить его, именно его, Герасима.
В Нарве Герасиму пришлось расстаться и с Андрейкой, отправленным во
Псков к воеводе Курбскому. Туда послали многих пушкарей; ушел туда же и
Василий Кречет.
Мелентий остался в войске Куракина и Бутурлина, в той же пушкарской
сотне. Он теперь стал ловким, смышленым пушкарем. Во время обстрела Нарвы
бил без промаха. Сам князь Куракин залюбовался его работой.
Ертоульные замедлили ход, привстали на стременах.
— Гляньте-ка, братцы! — крикнул десятский. — Не крепость ли?
— Она и есть! — обрадовались всадники, весело гарцуя на конях.
По сигналу рожка ертоульный полк мигом рассыпался в разведку.
Герасим пустил коня рысью напрямик к крепости. По дороге он настиг
какого-то человека с мешком за спиной. Преградил ему дорогу.
— Кто?
— Рыбак! — ответил путник по-русски.
— Куда?
— Домой!
— Где твой дом?
— В Нейшлосе. Да ты что на меня смотришь? Такой же я, как и ты,
русский, православный. И дед мой, и отец испокон века жили в Сыренске.
Немцы окрестили наш город Нейшлосом. Немало в этих местах православного
люда. Рыцари разорили церкви наши, онемечивают нас.
— Идем к воеводе!
— Ну, што ж.
Герасим повел рыбака к воеводам. Они похвалили его за добычу такого
хорошего «языка». Рыбак был человек разговорчивый. На его пожилом седоусом
лице появилось выражение радости, когда он узнал, что московское войско
идет воевать крепости и замки до самого моря.
Рыбак рассказал воеводам, что по дороге к морю войску встретятся два
больших замка: Везенберг и Тольсбург. Бедняки не боятся Москвы, все ждут
русских.
Герасим поскакал резвым галопом, догоняя своих товарищей. Они уже
приближались к самому городу. Когда Герасим приблизился к городским
стенам, в него полетели десятки стрел, но он успел увернуться от них и
стать в безопасное место.
Войско Куракина и Бутурлина окружило город со всех сторон. Подкатили
на лучной выстрел к его стенам осадные башни, поставили гуляй-города,
промеж башен и щитов разместили пушки. А тем временем отправили гонцов в
Новгород, к наместнику Федору Ивановичу Троекурову, за подкреплением, так
как для того, чтобы занять ливонские провинции до самого моря, войска,
имевшегося у Куракина, было недостаточно.
Троекуров не заставил себя ждать. Он привез с собой много пушек и две
сотни отборных стрелков. Начался штурм Нейшлоса.
Ливонцы пробовали обороняться, но из этого ничего не вышло.
Московское войско тесным кольцом окружало замок.
Скоро на шпиле замковой башни взвился белый флаг: нейшлосский фогт
просил пощады.
В замок поскакали верхами двое дьяков в сопровождении татарских
всадников, которых больше всего боялись ливонцы. Увидев их, рыцари
опустили подъемный мост, отворили ворота и в молчаливой покорности, не
дождавшись воевод, поспешно сложили к ногам московских послов свои
знамена.
Дьяки, от имени воевод, потребовали, чтобы люди, не мешкая, выходили
из замка, оставив там оружие и имущество.
Рыцари приняли эти условия, об одном только усердно просили: чтобы
воинские люди не чинили им никакой обиды.
Дьяки ответили, что воеводы обещают никого не трогать и сами станут
на защиту горожан, если бы кто вздумал их обидеть.
Фогт на белом коне, покрытом черной бархатной попоной, расшитой
крестами, в латах, выехал из крепости впереди всех, хмурый, надменный. За
ним — его помощники и городские власти, а затем густой суетливой толпой
пошли горожане.
В лагерь приходили старшины эстов, прося принять их в русское
подданство.
Воевода писал в Москву:
«Жители города били челом в холопство государю великому князю, а
черные люди латыши, баты и чухны изо всего Сыренского уезду приложились
государю и правду дали, что им быти неотступным от государя и до века, а
уезда Сыренского вдоль 60 верст, а поперек инде 50 верст, инде 40, и
Чудское озеро все стало в государеве земле царя и великого князя и Нарова
река от верха и до моря».
Оставив в Нейшлосе небольшой отряд для охраны военной добычи и для
поддержания порядка, войско двинулось на север к замку Тольсбург, о
котором теперь день и ночь только и думал Герасим.
Опять впереди поскакали отважные ертоульные всадники, а с ними вместе
и Герасим.
Тюремный двор замка Тольсбург был окружен каменными стенами,
заросшими по уступам кустарником и бурьяном. Громадные глыбы серых камней,
позеленевших от мха и плесени, свидетельствовали о глубокой древности этих
стен. К двухъярусному кирпичному строению тюрьмы с одной стороны примыкал
тюремный двор.
Параша, закованная в цепи, целые дни, в ожидании дальнейшей своей
участи, смотрела через решетчатое окно во двор. То, что она там видела,
уже не пугало ее — слишком много страданий выпало на ее долю за это время
и слишком много насмотрелась она и наслушалась ужасов по дороге в замок
Тольсбург. Она видела, как немцы сожгли на ее глазах одну эстонскую
деревню за то, что крестьяне посмеялись над бежавшими из Нарвы рыцарями и
не скрыли своей радости, узнав, что к Тольсбургу идут русские. Немецкие
солдаты перебили в этой деревушке почти всех мужчин и женщин, а детей
побросали в огонь.
Параша помнит зверские пьяные рожи одуревших от злобы немцев,
окровавленных, покрытых копотью пожарища. Злодеи оскаливали свои волчьи
зубы, посмеиваясь при виде страшных мучений, в которых корчились на земле
изрешеченные немецкими копьями эсты.
Слуги Колленбаха, увозившие Парашу из Нарвы, вытолкнули ее из повозки
и насильно заставили смотреть на их кровавые расправы. Она не могла
сдержаться и принялась кричать на немцев, называя их супостатами,
душегубами... В ответ на это немцы расхохотались страшным, зловещим
хохотом...
— Ого! Ого! — выкрикивали они сквозь хохот. — Рус не любит огонь! Ему
надо другой...
Они осыпали девушку грубыми, гадкими словами, а затем со всею силою
опять втолкнули ее в повозку.
Теперь перед глазами Параши на тюремном дворе шло спешное
приготовление к казням захваченных немцами эстов и русских, заподозренных
в сочувствии войскам «московского варвара»; приготовления были крайне
торопливые, беспокойные, так как в Тольсбурге стало известно, что
приближается московское войско.
Сам Колленбах в белом плаще с черными крестами — одеяние тевтонских
орденских рыцарей — следил за тем, как воздвигались виселицы и разводились
огни в очагах. Он подходил к столбам, сам пробовал их устойчивость, с
деловитым видом трогал петли у веревок; отходил немного в сторону и с
видимым удовольствием любовался ловкостью палачей, готовивших
приспособления для пыток и казней.
Палачи были в черных пышных рубахах с большими белыми крестами на
груди и спине. Безбровые, безусые, заплывшие жиром, кривоногие, в
обтянутых чулках, они вызывали у Параши ужас и отвращение. Их звериная
расторопность и особая прилежность в подготовке к мучению людей были
отвратительны. Иногда палачи озабоченно перебрасывались словами с
Колленбахом. Он что-то вразумительно объяснял им, величественно
жестикулируя.
Когда виселицы были установлены, очаги зажжены и пыточный инструмент,
тщательно вычищенный, в порядке разложен был на круглых лотках, Колленбах
вынул шпагу и, подняв ее, как крест, рукоятью вверх, прочитал молитву.
Палачи мигом стащили с головы свои черные высокие колпаки с изображением
черепа, лежащего на скрещенных костях, и вдруг исчезли в воротах под
тюрьмой. Оставшись один, Колленбах вновь с особой внимательностью осмотрел
орудия пытки и, видимо оставшись доволен, с улыбкой отошел вновь на свое
возвышенное, обложенное булыжником место.
Вскоре на тюремный двор конвоем вооруженных рыцарей, одетых в такие
же белые плащи с крестами, как и Колленбах, вышла пестрая толпа закованных
в кандалы узников. Среди них были и женщины, и даже подростки — дети в
бедной, изодранной крестьянской одежде; часть из них в лаптях, часть
босые; лица у всех изможденные, в царапинах и синяках. Узники еле-еле
передвигали ноги от изнеможения.
Явился пастор, держа в руке крест. Стал рядом с Колленбахом,
обменявшись с ним несколькими словами.
Палачи вразвалку, лениво подошли к виселицам. Иные из них
расположились у пылающих очагов, поглядывая с ехидной улыбкой на свои
жертвы.
Параша видела, как рыцари силою поволокли двух отбивавшихся от них
стариков; палачи вцепились в их седые бороды — стали помогать рыцарям. В
толпе узников поднялся плач, крик, некоторые из них в панике бросились
опять к воротам. Тогда немцы загородили им дорогу остриями копий.
Колленбах и пастор спокойно смотрели на происходившее вокруг них;
торжествующая улыбка не сходила с лица Колленбаха.
Общими усилиями рыцари и палачи подняли стариков, с трудом накинули
им на шею петли и разом отхлынули в стороны. Оба казненные повисли в
воздухе, завертевшись на закрученной веревке.
Убедившись, что петли затянулись, палачи, под покрикивание рыцарей,
потащили за косы растерзанных, полуобнаженных женщин к огню...
Параша отшатнулась, забилась в угол. Она слышала страшные вопли
женщин, плач детей, дикий рев рыцарей и палачей; девушка заметалась по
каземату. Цепи тянули, связывали, давили... Параша потеряла сознание.
Очнувшись, она увидела над собой желтое, с выпученными глазами,
искаженное злобой лицо Колленбаха. За его спиной стояло несколько рыцарей.
Их белые плащи с крестами были забрызганы кровью.
Колленбах с презрением громко проговорил что-то над лежавшей в углу
Парашей, затем указал на нее рыцарям. Те быстро подхватили ее и потащили
вниз.
Вынесли ее во двор, усеянный изуродованными, обезглавленными трупами,
залитый лужами крови... Палачи осторожно, стараясь не попасть в лужу,
перешагивали через трупы, оттаскивая и укладывая их в порядке к стенке.
Пастор подошел с крестом к Параше...
В это время во двор вбежало несколько ландскнехтов.
— Москва!.. Москва!.. — задыхаясь от бега, кричали они.
Немцы засуетились. Первыми бросились бежать палачи, перепрыгивая
мягко, по-волчьи, через трупы казненных; за ними, дав
...Закладка в соц.сетях
