Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-1
...онник Польши
Никита Шереметев. Тут же оказались Разладин и Пушкины, родственники
Челядниных и близкие к колычевскому роду вельможи.
Потомки великих князей Ростовских, Смоленских и Ярославских: князья
Шаховские, Темкины, Ушатые, Львовы, Прозоровские, все три брата — Василий,
Александр и Михаил — Заболоцкие, Андрей Аленкин и другие отпрыски этих
великокняжеских родов, во главе с князем Андреем Михайловичем Курбским,
собрались в доме выходца из Швеции служилого человека Семена Яковлева,
близ Сокольничьих выселков. После всех, в лохмотьях убогого
странника-слепца, явился богатейший вотчинник, выходец из Касуйской орды,
Хабаров-Добрынский. Поводырем у него был юный Кошкаров. Многие и другие
собрались на этот тайный совет одетыми разно: кто монахом, кто мужиком,
кто бродягой...
А за Яузой в келье отшельника Порфирия, друга Вассиана и заволжских
старцев, среди густой рощи, собрались знатные вотчинники: Сабуровы-Долгие,
Сырахозины, Шеины, Морозовы, Салтыковы, Курлятевы, Телятьевы, Чулковы,
Сидоровы и многие другие. Набились в избу так, что дышать было нечем. А
тут еще всех напугал явившийся немного под хмельком Александр Горбатый и
начал громко и некстати хвастаться тем, что его предок — великий князь
Андрей Суздальский — владел Волгою, «аж до моря Каспийского». С трудом
заставили его умолкнуть Чулков и Сидоров. Он всердцах обругал их
«литовскими подкидышами», ибо они выехали в Россию из Литвы. Михайла
Морозов, погрозив ему кулаком, сказал:
— Что же, что они из Литвы? А мой род из Пруссии, стало быть, и я —
подкидыш?
Кулак Морозова, огромный, волосатый, заставил Горбатого немедленно
смириться. Шеины тоже обиделись на Горбатого — они ведь тоже отъехали к
московскому царю из Пруссии.
Князья Петр Оболенский-Серебряный, Петр Михайлович Щенятев, Дмитрий
Шевырев, Иван Дмитриевич Бельский, Семен Ростовский и Михайло Репнин
собрались у пономаря одной маленькой церковушки на берегу Москвы-реки,
занесенной снегом и не отправлявшей службы. Ждали именитых князей
Мстиславского и Воротынского, но они не пришли. Князь Михайла Репнин
обозвал их «ползающими гадами», а Семен Ростовский предупредил
собравшихся, что и Мстиславского и Воротынского надо опасаться. Они не
надежны.
На всех собравшихся в разных местах Москвы вельмож большое
впечатление произвело известие о замыслах Польши и все то, о чем сообщил в
доме князя Владимира Андреевича Старицкого приходивший из Литвы тот
чернец. Стало быть, Ливонской войне мешать не след. Наоборот, надлежит
всем князьям и боярам, кои будут в походе, проявлять прилежание и великое
усердие на войне и жечь и громить ливонские земли безо всякой пощады.
Пускай таковой поход еще более напугает иноземных королей и обозлит их на
царя Ивана, а главное — поссорит Фердинанда Германского с Иваном
Васильевичем.
Коли царь не слушает бояр, так да будет воля его! Андрей Курбский в
доме Семена Яковлева, в Сокольниках, предсказал горькую судьбину начатой
царем Иваном войны с Ливонией. Он уверял присутствующих, что «оная станет
капканом, в который и попадет зазнавшийся самодержец». В выигрыше от войны
останется только Польша.
Иван Васильевич Большой Шереметев в сущевском доме Сатина, с пеною у
рта, почему-то, ни с того, ни с сего, ополчился на устроенный царем Иваном
Печатный двор. Он кричал, что от этой «дьявольской затеи» будет великий
урон вотчинникам на Руси, ибо ничего не стоит тогда царю свои уставы
рассылать по городам и селам во множестве и единообразно.
Присутствовавшие здесь бояре, словно обухом пришибленные этим
неожиданным заявлением Шереметева, сразу притихли, задумались: в самом
деле, царь неспроста воздвиг Печатный двор! Все это — к возвеличению
власти Москвы, власти самодержца.
Тесть Адашева Петр Туров успокоил бояр. Он сказал, что Алексей
смеется над этой затеей государя. Он говорит, что и сам бы желал иметь
печатные книги, но не верит советник царя в искусство и опытность
московских печатников. Уж очень долго они и неумело возятся над одною
только книгою, над Апостолом, Адашев будто бы уже говорил царю, что без
иноземных печатников московский печатный двор ничего не сделает, да царь
его не послушал.
— Ну, и слава богу! — облегченно вздохнул, перекрестился Шереметев.
На берегу Москвы-реки, у пономаря в хибарке, произошло самое бурное
сборище вельмож. Михаил Репнин едва не подрался с князем
Оболенским-Серебряным, назвавшим царя Ивана «мудрым государем».
Михаил Репнин считал, что все совершаемое царем во вред боярству
губит Россию и что заигрывание царя с дворянской мелкотой, с незнатными
писарями и воинниками убьет Боярскую думу и тем самым лишит государство
головы, а без головы туловище — труп, тлен, прах.
— Где же тут царская мудрость?
Репнин зло издевался над словами «мудрый государь».
И не будет ошибкой всячески помочь польскому королю, чтобы он
«проучил Ивашку», чтоб помрачил его непомерную гордыню.
Однако Михаил Репнин не во всем согласился со своими друзьями. По его
мнению, идти на войну, — стало быть, еще более баловать царя. Видя такую
покорность вельмож, он объярмит бояр неслыханным игом. Тогда и вовсе
из-под него не вылезешь.
Напрасно князья старались доказать Репнину, что Ливонская война
ослабит власть царя, заставит его снова обратиться к помощи бояр,
преклониться перед старинными княжескими родами.
Гордый, самолюбивый князь Михайло сидел за столом темнее тучи. Жилы
на висках надулись, волосы на голове, взъерошенные пятерней, упрямо
раскосматились, брови нахмурились.
— Пускай голову срубят, но Ливонию воевать я не стану. Никогда род
Репниных не был на поводу у царей!
Он сердился не только на царя, но и на всех бояр: изолгались-де,
совесть и гордость потеряли, своего ума не имеют — живут по указке. О
незнатных дворянах князь говорил, брезгливо отплевываясь, называя их
«псами».
— Вы воюйте, а я не стану! Не стану! Не стану!
Князь Репнин еще больше рассердился, когда узнал, что боярина Алексея
Даниловича Басманова также посвятили в тайну, что ему тоже стало известно
о литовском чернеце и о тайных сговорах бояр.
— Сами в петлю лезете! — закричал он, вскочив с места. Напялил со
злом на себя шубу и вышел вон из избы.
В полночь, возвращаясь из ночного объезда с урочища Трех Гор, где
находился загородный дворец князя Владимира Андреевича, братья Грязные,
Василий и Григорий, с тремя конниками заметили притаившегося у Козьего
болота некоего человека. В темноте трудно было разобрать, кто и что он, но
ясно было видно, как этот человек шмыгнул за забор одного из домов. Он то
и дело высовывал свою голову из-за угла, поглядывая за всадниками.
Разве могли Грязные вернуться домой, не поймав такого человека и не
разведав, кто он, чей, откуда, не вор ли, не разбойник ли, не умышляет ли
что на государя-батюшку?
Поскакали врассыпную, чтобы оцепить этот дом. Одному из конников
удалось захватить неизвестного. Оказался невысокого роста тучный монах.
— Пошто хоронишься? — спросил Григорий Грязной.
— Воров боюсь!.. — тихо и жалобно ответил монах.
— Не посчитал ли ты и нас за воров?
— Христос с тобой, батюшка!.. Государевы слуги вы. Разом видать...
— А ну-ка, праведник, айда с нами в Расспросную избу.
— Чего ради, голубчик?.. Мне недосуг. В обитель тороплюсь.
— Грешно, отче, государеву указу перечить! Пойдем с нами!
— Заблудился я... Давно бы мне надобно в келью.
— Не тоскуй, святая душа. Иди-ка с нами! Келья найдется.
Монах заревел.
— Москва слезам не верит. Гей, старче! Не балуй! Честной душе везде
хорошо.
Григорий Грязной нетяжко хлестнул монаха плетью. Монах встрепенулся.
Покорно зашагал по скрипучей снежной дороге между конями всадников.
— Мы видали и не таких щучек, но с носочками поострей, да и то нам
покорялись. И ты, святитель, покажи смирение, коли так надобно... А на нас
не гневайся: чей хлеб едим, тому и песенку поем...
Монах шел молча, потом около оврага вдруг ни с того, ни с сего упал и
покатился по его склону.
— Эй, кубарик! Да ты проворный. Ребята, вяжи его! Попу все одно не
обмануть Васьки!
— Отпустите, братчики! Недосуг мне! — взмолился, распластавшись на
снегу, инок.
— Ты у нас Мирошкой не прикидывайся! Нас не проведешь. Тут, брат,
хоть и много дыр, а вылезти все одно негде. Коли к нам попал, никакая
обедня тебе не поможет... Божий закон проповедуй, а царской воле не
перечь!
Стрельцы крепко связали монаха, взвалили его на коня и повезли в
Кремль. Всю дорогу он умолял отпустить его, не позорить.
В Расспросной избе его развязали, осмотрели с фонарем со всех сторон,
спросили, кто он.
— Слуга господа бога и царя Ивана Васильевича, — простонал инок,
разминаясь после неудобного лежания на конской спине.
Приглядевшись к лицу монаха, Василий Грязной воскликнул:
— Ба! Лицо-то знакомое!.. Ба! Да никак Никита Борисыч? Боярин
Колычев? Не так ли? Давно ль монахом ты, боярин, стал?!
Колычев всхлипнул, отвернувшись.
Григорий Грязной рассмеялся, потирая руки.
— Бог не забыл нас! Рыбка знатная! Игумен Гурий оказался недурен!
Заприте его, братцы, под семью замками, приставьте караул крепкий, а
завтра мы доложим о нем его светлости батюшке-государю Ивану Васильевичу.
Чую недоброе дело! Не всуе дядя залез в рясу!
Колычева втолкнули в каземат.
Утром в пыточном подвале сам царь Иван Васильевич допрашивал Никиту
Борисыча, который с убитым видом лепетал трясущимися губами:
— Прости, великий государь! Бес попутал. Не своей волей... Нечистая
сила одолела!..
Царь приказал палачу готовить пытку.
Боярин пал в ноги Ивану.
— Не пытай, отец наш, Иван Васильевич! Все тебе поведаю, все поведаю
честью, без понуждения, как на духу.
Палач, как всегда, деловито разводил огонь в тагане, раскладывая
орудия пытки, звеня железом, не глядя ни на кого.
— Все я знаю и сам! — сказал царь. — У тебя, боярин, такой же, как и
у всех Колычевых, — лисий хвост да волчий зуб. Худую увертку придумал ты,
чернецкую рясу напялив. Теперь ты поведай мне: почто нарядился ты монахом
и где ты был в ту ночь.
Глаза Никиты Борисыча наполнились слезами.
— Никакого умышления противу твоего цесарского величия не было на уме
у меня, у холопа твоего верного. И не для того яз пришел в Москву и людей
привел, чтоб недоброе супротив тебя учинять, а чтоб служить тебе правдою.
Иван Васильевич насмешливо улыбнулся, услыхав слова «цесарского
величия».
— Явился в Москву не для того, а сотворил «того». Кайся, не лукавь,
молви правду! Где ты обретался в ту ночную пору?
— И не сам яз туда забрел, великий государь наш... Люди соблазнили:
сам яз мало знаю, живу вдалеке.
— Говори, где ты был и что делал?
Лицо Ивана Васильевича стало грозным.
Глаза насквозь пронизывали смятенную колычевскую душу.
— У Сатина находился в дому и грешные речи там слушал... Тьфу! —
Колычев стал брезгливо отплевываться. — Сам ни словечка яз не сказывал,
токмо слушал... Клянусь всем своим родом, своей жизнью, и боярской честью!
Глядя искоса на разведенный в углу огонь, на все эти щипцы и железные
прутья, на безбровое, безволосое лицо ката, боярин Никита Борисыч
рассказал, что видел и слышал в доме Сатина. Об одном, однако, он умолчал,
что бояре обсудили не мешать войне с Ливонией, а наоборот, со всем
усердием громить Ливонию, добиваясь тем самым: с одной стороны, доверия и
расположения царя, с другой — наибольшей погруженности царя Ивана
Васильевича в ливонские дела, чтоб от того выгода Крыму и Польше была
явная.
Больше всего он порочил князей Одоевских, особенно Никиту Одоевского,
которого втайне издавна недолюбливал, еще со времен казанского похода, за
его расположение к царю. Вообще Никита Борисыч порочил всех тех бояр,
которых ему было не жалко и с которыми когда-либо он имел местнические
счеты.
Выслушав его, царь спросил:
— Обо всем ли ты мне поведал, что было? Не утаил ли что с умыслом? Не
говорил ли там чего о князе Владимире и о заволжских старцах?
— Пускай убьет меня ворог на войне иль дикие звери растерзают в пути,
ежели хоть крупинку утаил, яз, не поведав тебе, великий государь!
— Был ли Курбский на том сборище?
— Нет, батюшка-государь, чего не было, того не было.
— А знал ли Алексей Адашев о том сборище?
— Так яз понял из речей Сатина и Турова, будто ему неведомо то было,
ибо просили у Сатина бояре, чтоб никто Алексею о том не говорил ни
слова... держали от него втайне.
Выражение лица у Ивана Васильевича смягчилось. Царь и сам не
допускал, чтоб Адашев строил козни против него; считал его, несмотря на
разногласия о войне, честным.
— Об отъезде в Литву, либо в Польшу, либо в Свейское государство
сговора не было?..
— Нет, батюшка, наш пресветлый Иван Васильевич, не было, да и быть не
могло...
— Не могло? — переспросил царь, пристально глядя в лицо Колычеву.
— Клянусь памятью своего батюшки и своей матушки, что и в помине того
не явилось. Да и сам яз пошел на то сборище не ради чего-либо худого, а
так, любопытства поганого ради! Обитаю яз в лесу и ничего не знаю о
московских делах, думал: тут кое-что и узнаешь... Вот и пошел... Прости
меня, батюшка Иван Васильевич, попутал меня окаянный, а так я, кроме любви
к тебе и холопьей преданности, ничего в сердце своем не имею.
Царь тяжко вздохнул:
— Эх, вы, слуги сатаны! Одному богу молитесь, другому кланяетесь...
Не верю я, Никита, и твоим слезам! Одна скатилась, другая воротилась. Кто
всем угодлив, тот никому и не пригодлив... Мои бояре — сухие сучья,
молодых, свежих листьев на них никогда не будет. Вот и ты такой, как я
вижу тебя. Можешь ли ты мне сказать о своем брате, будто он никогда не
осуждает меня, будто Иван Борисыч — мой честный, преданный единомысленник?
Колычев задумался. Сказать правду страшно, а соврать еще того
страшнее.
— Не гневайся, великий государь! Не единомысленник он твой... Нет! —
задыхаясь, давясь, растерянно пробормотал Колычев. — Не хочу яз кривить
душой.
— Спасибо и на том.
Немного подумав, Иван Васильевич сказал:
— Приблизил бы я тебя к себе, чтоб ты прямил мне и всю правду о своих
друзьях доносил бы мне, царю своему, но... не заслужил ты того, не можешь
ты быть моим глазом и ухом... Недостоин, ибо нет у тебя единомыслия со
мной... Честная светлая голова двоим не служит. Чтобы стать моим
человеком, моим честным слугой, нужно отречься не токмо от товарищей, но и
от отца, и матери, и детей... Где же мне теперь иметь к тебе веру? Пытать
тебя я не стану, отпущу с миром, но...
Царь на минуту задумался. Потом, указав рукою на ката, сказал:
— Да будет он нашим послухом!* Ежели где бы то ни было, а наипаче на
войне, учнешь ты хулу на меня возводить и откроешь тайну о моем допросе
тебя и о пыточной келье моей, то жди божьей кары в том месте, где то
совершишь. Не меня ты опорочишь, не мне ты зло сотворишь, а моей власти
царя всея Руси. Оное равно измене царству, особливо ежели в дни брани хула
на владыку возводится. Неволить тебя я не буду, чтоб стал ты моим верным
помощником, но и чтоб ты стал тайною помехою моему делу, того не стерплю.
А за правду, сказанную здесь, спасибо и отпускаю тебя с миром. Иди и помни
мои слова.
_______________
* Свидетель.
Колычев вышел в земляной коридор, пошатываясь, обессиленный сиденьем
в каземате, страхом и пережитым волнением.
Царь долго с хмурой улыбкой смотрел ему вслед.
— Гаси огонь! — сказал он кату. — Вот коли так бы легко мне было
погасить огонь злобы моих бояр! Тот огонь сильнее пыточного огня. Нам с
тобой не угасить его!
Заутра — выступление в поход.
Иван Васильевич, поднявшись в свою палату из пыточного подземелья,
стал на колени перед иконами и долго с усердием молился. До тех пор
молился, пока к нему в дверь не постучали. Поднявшись с пола, он сел в
кресло, крикнув, чтобы вошли.
Появился тот, кого царь ждал, — Алексей Данилыч Басманов, любимый его
воевода, дородный, всегда веселый, мужественный красавец. Он низко
поклонился царю.
— Допрашивал! — сказал Иван Васильевич с улыбкой. — Покаялся. И брата
своего не пощадил. Однако в походе присматривай за ним. За теми тож, о ком
мы с тобой говорили. Переметная сума и он, как и другие. Пускай Васька
Грязной будет близ него. Чуешь? Телятьева с собой возьми, коли под Нарву
пойдешь. Надо, чтоб верные мои люди не зевали, да не зазнавались... не
болтали попусту... Тайну умели бы блюсти, не делая порухи
крестоцелованию... Ну, с богом! Служите правдой, а я не забуду вас...
После ухода Басманова Иван Васильевич долго сидел в кресле, глубоко
задумавшись. Трудно ему было в эту ночь заснуть.
Несколько раз он заглядывал в опочивальню, подходил к ложу,
приготовленному постельничим для спанья, но тотчас же отходил прочь и
садился снова в свое любимое кресло, убранное леопародовыми шкурами,
подаренными ему английским послом Ченслером. Здесь он, в полусне, и провел
эту ночь.
III
Благовест всех московских сорока-сороков, гром выстрелов кремлевских
пушек возвестил о выступлении войска в поход.
Вся Москва с мала до велика высыпала на улицы и площади, провожая
войско добрыми пожеланиями. Певцы под струны гусель распевали сочиненные
ими самими стихиры, прославлявшие храбрость непобедимых русских витязей.
Они поминали прежде живших великих московских князей, пели славу великому
князю и царю всея Руси Ивану Васильевичу, «самодержцу и могучему
покорителю царств».
У Покровского собора находился и сам царь Иван. Сидя верхом на коне,
он пропускал мимо себя двинувшееся из Фроловских (Спасских) ворот войско.
Его боевой арабский скакун, под звуки набатов и свирелей, нетерпеливо
перебирал ногами, как будто тоже рвался идти вместе с войском.
Иван Васильевич весело приветствовал проезжавших мимо него воевод,
сотников, пушкарей, бодро шагавших пехотинцев — стрельцов, копейщиков. Он
дождался, пока все войско пройдет мимо него, а затем, помолившись на храм
Покрова, повернул коня в Кремль.
Пушкарский сотник Анисим Кусков — начальник Андрейки — в дороге был
прост и разговорчив, хотя и дворянин. Он не скрывал своей неприязни к
боярам и все время норовил держаться около дворян и простых служилых
людей. На плохой лошаденке, сгорбившись, прибыл он из родной усадьбы,
долго ахал, вздыхал, жаловался на плохую дорогу и был очень рад, когда
Андрейка уступил ему своего вороного мерина, полученного в Пушкарской
слободе.
Из дальнейшей беседы пушкари узнали, что на войну идет он добывать
себе благо. Кабы не война, ему бы грозило полное разорение. Рассказывал он
и о том, как многие незнатные дворяне попадали в милость к царям за
подвиги в прежние войны. Их зачисляли в боярские дети, а были и такие, что
получали княжеское звание, и земли отдавали им в завоеванных странах самые
лучшие.
— Богом да царем Русь крепка, — вразумительно говорил Кусков. — При
солнце — тепло, при государе — добро.
В это время мимо проезжал на скакуне Василий Грязной. Нарядно одетый
в шубу, крытую бархатом с золотыми узорами, он браво сидел на коне, лихо
заломив татарскую шапку с орлиным пером. Увидев Кускова, он поманил его к
себе. Поехали рядом. И, как показалось Андрейке, разговор у дворян зашел о
них, пушкарях, потому что оба два раза оборачивались в сторону, где шел
Андрейка с товарищами.
— Эх, глупец, — покачал головой Мелентий. — Кому ты своего коня
уступил?
Андрейку и самого мучило раскаяние. Променял кукушку на ястреба!
Э-эх, ты, привычка бедняцкая — угождать всем!
Пушкарский обоз, скрипя полозьями, с грохотом, звоном и визгом
двигался по бугристой дороге. Впереди шла конница — тридцать тысяч
всадников. Там были дворянские полки, стремянная стража, казаки, татарские
наездники, пятигорские черкесы на маленьких быстроногих конях, чуваши,
черемисы, нижегородская и муромская мордва.
Пестрые, разноцветные ткани, кольчуги, медвежьи, волчьи, барсовы
шкуры, вывороченные мехом вверх тулупы, бесчисленные копья — все это,
слившись воедино, выглядело огромным чудовищем, медленно, извилисто
ползущим по снежным пустыням.
Под порывами ветра пели наконечники копий. В сером снежном воздухе
колотились о древко расшитые золотом шелковые стяги.
К войску в пути приставало много «гулящих людей». Они робко выходили
из леса, падали ниц перед воеводами. Их принимали в пешие полки ласково.
Один неизвестный человек, вышедший из леса и назвавшийся Васькой
Кречетом, пристал к обозу пушкарей. Взяли его охотно. Наряд был так велик,
что постоянных пушкарей не хватало. Обслуживали его и даточные люди,
мужики из попутных деревень. Дорогою их обучали помогать пушкарям. Люди
были нужны. Веселым, отчаянным парнем оказался Кречет. На нем была волчья
шуба, обрезанная у колен, бархатная шапка с оторочкой, нарядные лосевые
сапоги. Как будто все это собрано с разных людей. На лбу виднелась недавно
зажившая сабельная рана.
— Что ты за человек? — спросил его Андрейка.
— Живем в неге, ездим в телеге, — щеголь с погоста и гроб за плечами!
Вот и угадай!
Андрейка думал, думал, так и не отгадал. И только когда Васька
показал из-под полы небольшой кистень, Андрейке все стало ясно.
— И ты с нами?
— Не всякому под святыми сидеть... Загладить хочу прегрешения...
Смиренье девичье обуяло: будь потеплее, собирал бы я ягоды по лесным
дорогам.
Андрейка рассмеялся.
— Не смейся горох над щами, и ты будешь под ногами!
— Бог милостив! По тому пути не пойду...
— Так оно и есть: соломку жуем, а душок не теряем...
Кречет усмехнулся, прикрывшись воротом. Глаза его были насмешливые,
карие, усы рыжие.
— Чудной ты какой-то! — покачал головой Андрейка.
— Год от году чудных более станет... А я не один, нас много. Дай
справиться, а там и нам будут кланяться.
Андрейка совершенно растерялся. Теперь он уже не знал, что и
говорить. Запутал его Кречет.
Васька пришелся пушкарям по душе. Особенно сблизился с ним Мелентий,
такой же, как и он, шутник и прибаутник.
Дворянин Кусков, после разговора с Василием Грязным, стал держаться в
стороне от пушкарей. Не понравился ему и Кречет. Народ так решил —
гнушается «гулящим». Что из того! Воеводы дали приказ брать в войско
каждого «охочего». И Васька отныне такой же, как и все. Он весьма искусен
в игре на сопели*. В дороге тешит пушкарей хитроумным свистанием. Смешно
слышать соловьиное пение зимой, среди снегов.
_______________
* С о п е л ь — дудка.
Васька сразу стал самым занятным человеком в пушкарском обозе.
Удивлялись ему ратные люди — посошники. Больно хорошо он мужицкую жизнь
знал, да и сказочник был отменный, не хуже Мелентия.
Войско шло так.
В головной части на лихих скакунах беспорядочно гарцевали всадники
ертоульного, разведывательного, полка. Это самые отборные по ловкости,
смелости и выносливости воины. Они должны были разведывать пути, ловить
«языков» и открывать неприятельские засады.
Ертоульные то пускались вскачь вперед, скрываясь из виду, то
рассыпались по сторонам, лихо перескакивая через канавы, ямы и поваленные
буреломом деревья.
Вслед за ертоулом нестройною толпою с лопатами, заступами и мотыгами
на плечах двигались даточные люди, высланные в помощь войску попутными
селами и деревнями.
Основное войско возглавлял передовой полк. Им командовал астраханский
царевич Тохтамыш, вместе с Иваном Васильевичем Шереметевым,
Плещеевым-Басмановым и Данилой Адашевым.
«Большой», самый главный, царский полк вели Шиг-Алей, Михаил Глинский
и Данила Романович.
Полком «правой руки» начальствовал татарский царевич Кайбула да князь
Василий Семенович Серебряный.
Полком «левой руки» — Петр Семенович Серебряный и Михайло Петров сын
Головин. В этом полку шла нижегородская мордва. Ее вел нижегородец Иван
Петров, сын Новосильцев.
Сторожевым полком командовали князь Курбский и Петр Головин.
Кавказских горцев, входивших в состав полка, вели князья Иван Млашика
и Сибака, пришедшие с Терека служить верою и правдою Москве. Они
пользовались особым расположением царя. Он любил слушать рассказы их о
кавказских народах, о горах и плодоносных долинах далекого Закавказья.
Царь назначил им для услуг знавшего их родной язык дьяка Федора Вокшерина.
Муромской мордвой предводительствовал богатырь мордвин Иван Семенов,
сын Курцов.
Над казаками атаманствовал лихой рубака Павел Заболоцкий, а всем
нарядом (артиллерией) ведал назначенный лично царем литвин Иван Матвеев,
сын Лысков.
Закованные в латы, в кольчугах, в нарядных шеломах с пышными
султанами из перьев, в накинутых на плечи собольих шубах, тихо ехали
впереди своих полков царские воеводы на тонконогих великолепных аргамаках.
Под седлами расшитые узорами чепраки с серебряной бахромой.
Конские гривы прикрыты сетями из червонной пряжи, «штоб не
лохматило»; сбруя обложена золотом, серебром, бляхами с драгоценными
самоцветами. Даже на ногах у коней и то золотые украшения и бубенцы.
Беспокойно покачивают пышными султанами воеводские кони, как бы
предчувствуя боевые схватки впереди.
На поясах у воевод драгоценные оружие: мечи, сабли, палаши, а на
седлах маленькие набаты.
За воеводами кони цугом везли в розвальнях, убранных казанскими и
персидскими коврами, золоченые щиты, запасные латы, кольчуги, мехи с
вином, бочонки с соленой и сушеной рыбой, сухари, мороженую птицу...
...Закладка в соц.сетях
