Жанр: Электронное издание
SHEKLI
...т за его спину и торопливо
советуются.
(У стража водянка и очень плохое зрение. Его реакции замедленны из-за
скарлатины, которой он переболел в детстве. Он с трудом поворачивается,
часто-часто моргая.)
Пленники вновь обмениваются усами. Один втирает в кожу пыль, в то
время как другой мажет лицо сажей. Полный становится еще выше на цыпочки,
а худой еще больше пригибается.
Страж видит полного блондина выше среднего роста, с черными усами и
светлой кожей. Слева от него стоит болезненный черноволосый тип ниже
среднего роста, со светлыми усами. Страж тщательно изучает их, хмурится,
поджимает губы, достает и перечитывает инструкцию. Затем он указывает на
светлокожего человека выше среднего роста с черными усами - француз.
Пленник уворачивается. Высокий туже затягивает пояс вокруг талии, а
низкорослый расстегивает ремень и засовывает под одежду всякие тряпки. Они
снова меняются усами и волосами.
Страж сразу замечает, что фактор "полнота - худощавость" уменьшился в
значимости. Он решает сравнить цветовые характеристики, но тут обращает
внимание, что у светловолосого черные усы, а у черноволосого - светлые.
Блондин чуть ниже среднего роста, а кожу можно счесть желтой. Справа от
него стоит человек со светлыми усами (немного покривившимися) и чистой
кожей, брюнет; он чуть выше среднего роста.
Инструкция бессильна. Тогда страж вытаскивает из кармана старое
издание "Процедуры установления личности" и просматривает его в поисках
чего-нибудь подходящего. Наконец он находит пресловутое предписание N 1266
от 1878 года: "Узник-француз всегда стоит слева, немец - справа".
- Ты, - говорит страж, указывая на узника слева. - Пойдешь со мной,
француз. А ты, колбасник, останешься здесь, в камере.
4
Страж выводит пленника, оформляет бумаги и выпускает его на свободу.
Ночью бежит оставшийся.
(Сбежать из тюрьмы очень просто. Страж потрясающе глуп. И не только
глуп - каждую ночь он напивается до бесчувствия и, кроме того, принимает
пилюли от бессонницы. Ему категорически противопоказана работа стража, но
все легко объяснимо - он сын знаменитого адвоката. В виде одолжения власти
предоставили это место его физически неполноценному сыну. По той же
причине у стража нет напарника и нет начальства. Он совершенно одинок,
пьян, напичкан наркотиками, и ничто на свете не может пробудить его. Это
мое последнее слово по данному вопросу.)
Два бывших узника сидят на скамейке в двух милях от тюрьмы. Они
выглядят так же, как мы видели их в последний раз.
Один произносит:
- Я же говорил, что получится! Оказавшись на свободе, ты...
- Конечно, получилось, - соглашается другой. - Когда страж выбрал
меня, я понял, что это к лучшему, потому что ты и сам сможешь убежать.
- Минуточку, - перебивает первый. - Уж не хочешь ли ты сказать, что,
несмотря на наши старания, страж выбрал француза?
- Да, - отвечает второй. - Но это не имело никакого значения. Если бы
выпустили слесаря, он бы вернулся и помог спастись профессору, а если бы
на свободе оказался профессор, слесарь сам смог бы бежать. Нам не было
нужды меняться местами.
Первый пристально смотрит на товарища.
- Мне кажется, ты пытаешься украсть мою принадлежность к французской
нации!
- Зачем мне это нужно? - спрашивает второй.
- Потому что ты хочешь быть французом, подобно мне. И понятно - вон
виднеется Париж, где лучше быть французом, а не немцем.
- Конечно, я хочу быть французом! - восклицает второй. - Потому что я
и есть француз. А город этот - Лимож, а не Париж.
Первый мужчина немного выше среднего роста, темноволосый, со светлыми
усами, хорошей кожей, худощавый. Другой мужчина ниже среднего роста, со
светлыми волосами, с черными усами, нездоровой кожей, склонен к полноте.
Они смотрят друг другу в глаза и видят в них искренность. Если никто
не врет, то один заблуждается.
- Если никто не врет, - говорит первый мужчина, - то один из нас
заблуждается.
- Согласен, - отвечает другой. - А так как мы оба честные люди, нам
надо лишь проследить этапы изменения внешности. Если мы сделаем это, то
придем к началу, когда один был небольшого роста, светловолосым немцем, а
второй - высоким брюнетом, французом.
- Да. Однако разве не у француза были светлые волосы и не немец был
высок?
- Сомневаюсь, - говорит второй. - Но, возможно, тюремная жизнь
повредила мою память, и я уже не помню, какие черты были у француза, а
какие у немца. Тем не менее я полон желания все с тобою обсудить и готов
согласится с любыми разумными предложениями.
- Давай. Могут быть у немца светлые волосы?
- Вполне. Надели его еще светлыми усами, это подходит.
- Как насчет кожи?
- Желтая, конечно. В Германии влажный климат.
- Цвет глаз?
- Голубой.
- Толстый или худощавый?
- Естественно, толстый!
- Итак, немец - высокий полный блондин с желтой кожей и голубыми
глазами.
- Некоторые детали могут быть неточны, но это мелочи. Теперь
припомним, кто из нас так выглядел.
На первый взгляд оба мужчины кажутся абсолютно одинаковыми или, по
крайней мере, неразличимы. Это обманчивое впечатление. Надо помнить, что
различия между ними реальны и независимы от внешности, несмотря на то что
являются воображаемыми. Их может воспринять любой человек, и именно они
делают одного немцем, а другого - французом.
Воспринимать воображаемые различия надо следующим образом. Вы
фиксируете в уме оригинальные черты каждого, а затем в обратном порядке
проводите все обмены. В конечном итоге вы окажетесь у исходной точки и
безошибочно определите, кто - воображаемый немец, а кто - воображаемый
француз.
Все очень просто. Другое дело, конечно, зачем вам это надо.
Перевод В.Баканова
Роберт ШЕКЛИ
ЛАБИРИНТ РЕДФЕРНА
Для Чарльза Энджера Редферна это утро было ничем не примечательно.
Если не считать того, что из почтового ящика он извлек два странных
письма. Одно было в простом белом конверте, и на мгновение почерк, которым
был написан адрес, показался ему знакомым. Из конверта он достал лист, на
котором не было ни обращения, ни подписи. Некоторое время он гадал - чей
же это почерк? Потом сообразил, что это имитация его собственного. Слегка
заинтригованный, но все еще не предчувствуя ничего, кроме скуки, он прочел
следующее:
"Большая часть призывов так называемого (и довольно глупо
называемого) Лабиринта Редферна несомненно останется без отклика. Ибо,
судя по всему, большинству безразлично - выбрать то или иное. Лабиринт
Редферна не в состоянии продемонстрировать на выходе более того, что было
в него запущено на входе. В данном случае - ничего, кроме
обескураживающего бессилия самого Редферна. Есть мнение, что Редферн не
способен преодолеть свое собственное безволие и мягкотелость. Он не в
состоянии переделать свою собственную, им же ненавидимую рабскую натуру.
Он не может избавиться от склонности к уступкам и к подчинению.
По причине такого скандального жизненного банкротства читатель
ощущает в себе склонность быть целеустремленно непоследовательным: он
благодарен Лабиринту за его ненавязчивую краткость, но в то же время
желает еще большей краткости.
Но это быстро проходит, и читатель обнаруживает, что его
превалирующим настроением является молчаливое сопротивление желанию вообще
хоть что-нибудь ощущать. С чувством глубокого удовлетворения он
обнаруживает свою индифферентность. И хотя он не желает ничего помнить о
Лабиринте, он и не затрудняет себя усилиями, чтобы забыть.
Читатель противопоставляет скуке Редферна свою скуку, еще более
опустошительную; он имитирует редферновскую враждебность и легко
превосходит ее. Он даже отказывается признать существование Редферна; а
под конец у него появляется уверенность, что он вообще никогда в жизни не
имел дела ни с каким Лабиринтом. (Он, конечно, прав; и повторные вхождения
в Лабиринт уже не поколеблют его уверенности.)
Этот Лабиринт мог бы быть использован как образцовый монумент скуке,
если бы не искажался (так типично для Редферна) одной-единственной
раздражающей идеей, которая гласит:
"ТЕОРЕМА 113. Всем известно, что хаотический Лабиринт-Ловушка
управляет своими жертвами с помощью железных законов; но лишь немногие
сознают, что из этого следует логический вывод: Лабиринт-Ловушка сам
является одной из таких жертв и, следовательно, сам попадает под действие
своих тягостно-занудливых законов".
Редферн сам не формулирует этих "законов" - ляпсус, который можно
было бы предвидеть. Но один из них легко можно вывести из кажущегося на
первый взгляд бессмысленным утверждения:
"ЛЕММА 282. Провидение, какой бы внешний облик оно ни принимало,
неизбежно милосердно".
Итак, следуя Редферну: Лабиринт-Ловушка управляет человеком-жертвой,
но Провидение управляет им самим. Это вытекает из закона, согласно
которому Лабиринт-Ловушка (как и все остальное, кроме Провидения) является
зависимым. Закон гласит, что Лабиринт-Ловушка должен выдавать, проявлять
свою сущность - ОН ОБЯЗАН БЫТЬ ПОЗНАВАЕМЫМ. Доказательством этого является
тот факт, что Редферн, самый мягкий и несамостоятельный из людей, это
знает.
Но теперь мы хотим знать, какими законами управляется
Лабиринт-Ловушка? КАКИМ ОБРАЗОМ Лабиринт-Ловушка становится познаваемым?
Без знания этого закона мы ничего не можем сделать, и Редферн нам тут не
поможет. Он сам не может ничего сказать, а если бы даже и мог, то все
равно ничего не сказал бы. Таким образом, для того чтобы получить описание
закона, описывающего Лабиринт-Ловушку, его характерные черты и формы вкупе
с некоторыми интимными деталями (для облегчения опознания), мы снова
обращаемся к ничем в иных слуаях не примечательному Чарльзу Энджеру
Редферну".
Редферн отбросил письмо. Его надуманные, туманные двусмысленности
наскучили ему. Но эта витиеватая, квазираскованная манера, это общее
впечатление мишуры и показухи странным образом оказали на него и
успокаивающее действие. Такое в чем-то приятное ощущение испытывает
человек, дознавшийся, что то, что он почитал за подлинное, оказалось
подделкой. Он потянулся за вторым письмом.
Конверт был неестественно длинным и узким; он был скучного
больнично-голубого цвета, и от него исходил слабый, но безошибочно
узнаваемый запах йодоформа. Его имя, выведенное выцветшими печатными
буквами, подделывавшимися под машинопись, было указано правильно. Адрес же
- бульвар Брукнера, 132 - неверен. Он был зачеркнут, и на нарисованной
имитации почтового штемпеля можно было прочесть: "Вернуть отправителю".
(Обратного адреса на конверте не было.) Это тоже, в свою очередь, было
перечеркнуто черной жирной линией, а ниже кто-то дописал: "Попробуйте 12-ю
стрит, 137-В".
Это был его правильный адрес.
Редферн подумал, что все эти детали уже излишни; казалось, что им
самое место на имитации письма внутри конверта. Он извлек письмо из
конверта. Оно (несомненно из экономии) было написано на клочке коричневой
оберточной бумаги. Он прочел:
"ПРИВЕТ! Вас выбрали как одного из тех действительно современных и
проницательных людей, для которых новизна ощущений на шкале внутренних
ценностей превышает боязнь возможного риска и чье желание необычного
сдерживается лишь прирожденным вкусом к тому самому сорту непредубежденных
искателей приключений, с которыми мы хотели бы дружить.
Вследствие этого мы пользуемся случаем, чтобы пригласить Вас на
ГРАНДИОЗНОЕ ОТКРЫТИЕ нашего ЛАБИРИНТА!!!
Излишне говорить, что этот Лабиринт (единственный в своем роде на
всем Восточном Побережье) насыщен острыми ощущениями. На наших кривых вы
не встретите ничего прямолинейного!!! Этот Лабиринт делает описания
убогими, а желания - инфантильными.
Пожалуйста, свяжитесь с нами, и мы организуем место и время
Вхождения, где и когда Вам будет удобно.
Наша единственная забота - это всего лишь жизнь, свобода и погоня за
счастьем.
Свяжись с нами как можно скорее, слышишь? ПРЕМНОГО БЛАГОДАРНЫ,
ПАРЯ!!!!!"
Вместо подписи был указан номер телефона. Редферн скорбно помахал
письмом в воздухе. Это, несомненно, работа одного знакомого сверхретивого
английского майора - утомительная ипохондрия и ужасающее остроумие.
Автор письма пытался разыграть его; поэтому Редферн, совершенно
естественно, решил сделать вид, будто попался на розыгрыш. Он набрал
указанный в письме номер телефона.
Ему ответил голос, который мог принадлежать женщине средних лет.
Голос казался раздраженным, но смирившимся с судьбой.
- Институт исследований поведения Редферна.
Редферн нахмурился, прокашлялся и сказал:
- Я насчет Лабиринта.
- Насчет ЧЕГО? - спросила женщина.
- Лабиринта.
- Вы какой номер набираете?
Редферн сказал. Женщина согласилась, что это номер Редферновского
института, но она ничего не знала про Лабиринт. Если, конечно, он не имеет
в виду известные Л-серии лабиринтов, которые используются в экспериментах
с крысами. Лабиринта Л-серии, сказала она, изготавливаются в различных
модификациях и стоят в зависимости от площади в квадратных футах. Серия
начинается с Л-1001, простого двоичного лабиринта с принудительным
выбором, площадью в 25 квадратных футов, и кончается Л-1023 - моделью со
случайной селекцией и многовариантным выбором, площадью 900 квадратных
футов и с приспособлениями для демонстрации на большую аудиторию.
- Нет, - сказал Редферн, - боюсь, что это не вполне то, что я имел в
виду.
- Тогда что же вы имели в виду? - спросила женщина. - Мы также строим
лабиринты по заказу, как указано на желтых страницах нашего проспекта.
- Но я не прошу, чтобы вы СТРОИЛИ лабиринт для меня, - сказал
Редферн. - Видите ли, согласно письму, которое я получил, этот Лабиринт
уже существует, и он достаточно велик, так что подходит и для людей, для
хомо, так сказать, сапиенс.
- И это именно то, что вы имели в виду? - с глубоким подозрением
спросила женщина.
Редферн обнаружил, что оправдывается:
- Это все письмо, что я получил. Меня пригласили на грандиозное
открытие Лабиринта, и там был ваш телефон, по которому мне надо было
получить дальнейшие инструкции.
- Послушайте, мистер, - женщина зло прервала его лепет. - Не знаю,
может быть, вы просто шизик, или все это какая-то дурацкая шутка или еще
что, а только Редферновский институт - респектабельная фирма, существующая
уже тридцать пять лет, и если вы будете надоедать мне с вашим вздором, то
я потребую определить номер вашего телефона и вы понесете наказание по
всей строгости закона!
Она бросила трубку.
Редферн опустился в кресло. Его руки дрожали. Пытаясь раскрыть суть
первичной мистификации-ловушки, он задумал и попробовал применить
контр-мистификацию и в результате влип во вторичную, или вспомогательную,
ловушку. Экая нелепость! Он чувствовал себя последним идиотом.
Вдруг ему пришла в голову одна мысль. Он открыл манхэттенский
телефонный справочник и попытался найти в нем Исследовательский институт
изучения поведения Редферна. Как и следовало ожидать, в списке абонентов
такого не оказалось.
Он позвонил в справочную и запросил список изменений, затем
дополнительный и расширенный списки. Наконец, дойдя до желтых страниц, он
стал проглядывать по алфавиту: Лабиринты, Ловушки, Исследования
бихевиористские, Научное оборудование и Лабораторное оборудование. Не было
там никакого Редферна и никакой фирмы, специализирующейся на
конструировании Лабиринтов.
Он сообразил, что после прохождения вторичной ловушки он теперь
вполне закономерно попал в третичную и что, скорее всего, серия на этом не
заканчивается.
Но, конечно, это был не розыгрыш. Слишком много доказательств
противного накопилось к этому моменту. Трюк с розыгрышем фактически был
частью самого Лабиринта - маленькая петля, очень быстро возвращающаяся к
исходной точке, к точке входа в Лабиринт. Или же к точке, СИЛЬНО
НАПОМИНАЮЩЕЙ ИСХОДНУЮ.
Одним из основных свойств Лабиринта является удвоение, дублирование,
повторы. И этот прием несомненно был использован: открыто - путем
упоминания имени Редферна в обоих письмах и имитацией его почерка;
косвенно - путем использования нудных противоречий в каждом предложении.
Описание закона Ловушки-Лабиринта (который, как утверждалось, он
одновременно знал и не знал) было достаточно простым. Это могло быть
только описанием его собственных, касающихся Лабиринта-Ловушки эмоций; эти
надуманные, туманные двусмысленности наскучили ему. Эта витиеватая,
квазираскованная манера, это общее впечатление мишуры и показухи странным
образом оказали на него успокаивающее действие. Такое приятное ощущение
испытывает человек, дознавшийся, что то, что он почитал за подлинное,
оказалось подделкой.
Таким образом, он теперь видел, что первое письмо в действительности
было Лабиринтом - этим рабским, бесконечно удваювающимся монументом скуке,
чье совершенство портила только одна немаловажная деталь - его собственное
существование. Второе письмо было необходимым дубликатом первого, оно было
нужно для того, чтобы удовлетворялись требования закона Лабиринта.
Конечно, возможны были и другие точки зрения; но тут Редферну пришла
в голову мысль, что, возможно, он все это когда-то уже обдумывал.
Перевод Е.Дрозда
Роберт ШЕКЛИ
ПА-ДЕ-ТРУА ШЕФ-ПОВАРА, ОФИЦИАНТА И КЛИЕНТА
Повар
События, о которых я хочу вам рассказать, произошли несколько лет
назад, когда я открыл лучший на Балеарских островах индонезийский
ресторан.
Я открыл ресторан в Санта-Эуалалии-дель-Рио - небольшом городке на
острове Ивиса. В то время в главном городе острова уже был индонезийский
ресторан, и еще один - в Пальме. Но все в один голос твердили, что мой,
безусловно, лучший.
Несмотря на это, нельзя сказать, что дела шли блестяще.
Санта-Эулалия - крохотное местечко, сюда приезжают отдыхать писатели
и художники. Это люди весьма бедные, но они вполне могли позволить себе
рийстафель. Так почему бы им не бывать у меня чаще? Уж явно не из-за
конкуренции ресторана Хуанито или той забегаловки, что в Са-Пунте. Отдавая
должное омарам в майонезе у Хуанито и паэлье в Са-Пунте, хочу тем не менее
отметить, что эти блюда в подметки не годились моим самбала, соте из
курицы и особенно свинине в соевом соусе.
Думаю, что причиной всему - эмоциональность и темперамент людей
искусства, которым необходимо время, чтобы привыкнуть к новому. В
частности, к новому ресторану.
Я сам такой. Вот уже много лет пытаюсь стать художником. Именно
поэтому, между прочим, я открыл ресторан в Санта-Эулалии.
Арендная плата была невысока, готовил я сам, а подавал клиентам один
местный паренек, он же менял пластинки на проигрывателе и мыл посуду.
Платил я ему мало, но лишь потому, что больше не мог. Это был чудо-парень:
работящий, всегда опрятный и бодрый. Если ему хоть немного повезет, он
непременно станет губернатором Балеарских островов.
Итак, у меня был ресторан "Зеленый фонарик", был официант, а вскоре
появился и постоянный клиент.
Я так и не узнал его имени. Американец - высокий, худой, молчаливый,
с черными как смоль волосами, лет тридцати или сорока. Он приходил каждый
вечер ровно в девять, заказывал рийстафель, ел, платил, оставлял десять
процентов чаевых и уходил.
Признаюсь, что насчет постоянного клиента я слегка преувеличил, так
как по воскресеньям он ел паэлью в Са-Пунте, а по вторникам - омаров в
майонезе у Хуанито. Но почему бы и нет? Я сам иногда обедал у них.
Остальные пять вечеров сидел у меня, чаще всего в одиночестве, редко - с
женщиной, порой - с другом.
Честно говоря, я мог бы прожить в Санта-Эулалии, имея одного этого
клиента. Не на очень широкую ногу, но мог. Тогда все было очень дешево.
Разумеется, оказавшись в такой ситуации, когда более или менее
зависишь от одного посетителя, начинаешь относиться к нему с особым
вниманием.
Я жаждал угодить ему и стал изучать его вкусы и пристрастия.
Постоянному клиенту я подавал особый рийстафель - на тринадцати тарелках.
Стоило это триста песет - по тем временам около пяти долларов. Рийстафель
- значит "рисовый стол". Это голландский вариант индонезийской кухни. На
центральное блюдо выкладывается рис и поливается саджором - овощным
соусом. Затем вокруг сервируются такие блюда, как говядина-кэрри,
"сате-баби" - свинина в ореховом соусе, жареная на вертеле, и
"самбал-уданг" - печенка в соусе "чили". Все это дорогие яства, потому что
в основе их - мясо. Кроме того, подаются самбал с говядиной, "перкадель" -
яйца с мясной подливкой и различные овощные и фруктовые блюда. Ну и,
наконец, арахис, креветки, кокосовый орех, жареный картофель и тому
подобное.
Все подается в маленьких овальных мисочках и производит впечатление
целого вагона еды.
Мой клиент обычно ел с хорошим аппетитом и приканчивал восемь или
десять блюд плюс половину риса - отличный результат для любого лица
неголландского происхождения.
Увы, меня это уже не удовлетворяло. Я заметил, что клиент никогда не
есть печенку, поэтому "самбал-уданг" пришлось заменить на "самбал-ати" -
тот же самбал, только с креветками. Креветки клиент поглощал с особым
удовольствием, особенно когда я не жалел его любимой ореховой подливки.
Спустя некоторое время он стал прибавлять в весе.
Это воодушевило меня. Я удвоил порции картофельных палочек и мясных
шариков. Американец стал есть как истинный голландец. Он быстро полнел.
Через два месяца в нем было фунтов десять или двадцать лишнего веса.
Меня это не беспокоило, я стремился превратить клиента в раба моей кухни.
Я купил глубокие миски и подавал теперь удвоенные порции. Я заменил
"сате-баби" на "баба-траси" - свинину в креветочном соусе, так как к
арахисовой подливке клиент теперь не притрагивался.
На третий месяц он перешел границу тучности - в основном из-за риса и
острого соуса. А я стоял у плиты, как органист за пультом органа, и играл
на его вкусовых сосочках. Он склонял над мисками свое круглое и блестящее
от пота лицо, а Пабло крутился рядом, меняя блюда и пластинки на
проигрывателе.
Да, теперь стало ясно: этот человек полюбил мою кухню. Его ахиллесова
пята находилась в желудке, если так можно выразиться. Этот американец до
встречи со мной прожил тридцать или сорок лет на белом свете и остался
худым. Но откуда берется худоба? Я думаю, причина - в отсутствии еды,
отвечающей вкусу данного индивидуума.
Я выработал теорию, согласно которой большинство худых людей -
потенциальные толстяки, просто не нашедшие своей потенциальной пищи. Я
знавал одного тощего немца, который прибавил в весе, когда вел монтаж
оборудования в Мадрасе и столкнулся с совершенно новыми для себя
юго-восточными яствами. И еще одного прожорливого мексиканца- гитариста,
игравшего в лондонском клубе: он утверждал, что полнеет только в своем
родном городе - Морелии; причем во всей центральной Мексике любая другая
пища на него вовсе не действовала, а вот в Оахаке, как бы ни были
превосходны блюда, он неизменно худел. И знал англичанина, который большую
часть жизни провел в Китае. Так вот, он заверял меня, что не может жить
без сычуаньской пищи, что кантонская или шанхайская кухни его совершенно
не удовлетворяют и что различия между кухнями в разных провинциях Китая
гораздо больше, чем в Европе. Этот мой знакомый жил в Ницце, вкушал
провансальские блюда разнообразя их красным соевым творогом, соусом "амой"
и бог весть еще чем. И жаловался мне, что у него собачья жизнь!
Как видите, поведение моего американца вполне объяснимо. Он,
совершенно очевидно, относился к числу людей, не нашедших своей пищи. И
теперь, поедая рийстафель, наверстывал упущенное за тридцать или сорок
предыдущих лет.
Истинный повар должен чувствовать ответственность за своего клиента.
В конце концов повар - тот же кукловод: он манипулирует клиентами, как
марионетками, играя на их вкусовых пристрастиях.
Но я-то не истинный повар, я простой итальянец с необъяснимым
пристрастием к рийстафелю. Самое горячее мое желание - стать художником.
Я продолжал пичкать клиента рисом. Теперь мне казалось, что этот
человек полностью в моей власти. Бывало, ночами я просыпался в холодном
поту: мне снилось, что он поднимает расплывшееся лунообразное лицо и
говорит: "Вашему "самбал-удангу" не хватает пикантности. Дурак я был, что
ел у вас! Наши отношения кончены".
И я безрассудно увеличивал порции, заменил вареный рис на жареный в
масле с шафраном и добавил цыпленка в соусе "чили" с арахисом.
Мне казалось, что мы оба - я у плиты, а он за столом - пребывали в
каком-то бредовом состоянии. Он чудовищно раздался - этакая колбаса, а не
человек, - каждый лишний фунт его веса служил доказательством моей власти.
А затем внезапно наступил конец.
Я как раз приготовил деликатес - "самбал-ати" - чистое безумие с моей
стороны, если учесть вздувшиеся цены.
Но американец не пришел, хотя я задержал закрытие на два часа.
И на следующий вечер он не пришел.
На третий - тоже.
На четвертый день он вошел, неуклюже переваливаясь, и сел за столик.
Ни разу за все время я не заговаривал со своим клиентом. Но в тот
вечер я осмелился под
...Закладка в соц.сетях
