Жанр: Электронное издание
SHEKLI
...нет ничего, даже машинки.
- Купите все, что необходимо. Вот деньги.
- А что от меня требуется?
- Вы меня спрашиваете? - с мягкой укоризной сказал Папазиан.
- Я понятия не имею, чем заняться мне самому.
- А что вы собираетесь делать, мистер Папазиан?
- Вот это я и хочу выяснить.
- О... Ну хорошо. Мне кажется, вам понадобятся стол, стулья,
машинка и все остальное.
- Превосходно Лили! Вам говорили, что вы очень хорошенькая?
- Нет...
- Значит, я ошибся. Если вы этого не знаете, то откуда знать
мне?
Папазиан проснулся в отеле "Центральный" и сменил имя на
Хол. Он сбросил с себя верхнюю кожу и оставил под кроватью, чтобы
не умываться.
Лилиан была уже в конторе, расставляла новенькую мебель.
- Вас дожидается посетитель, мистер Папазиан, - сказала
секретарша.
- Отныне меня зовут Хол. Впустите его.
Посетителем оказался коротышка по имени Джасперс.
- Чем могу быть полезен, мистер Джасперс? - спросил Хол.
- Не имею ни малейшего представления, - смутился посетитель.
- Я пришел к вам, повинуясь необъяснимому порыву.
Хол напрочь забыл, где он мог оставить свою Машину
Необъяснимых Порывов.
- И где же вы его ощутили? - поинтересовался он.
- К северо-востоку отсюда, на углу Пятой авеню и
Восемнадцатой улицы.
- Около почтового ящика? Так я и думал! Вы очень помогли мне
мистер Джасперс! Чем могу вам услужить?
- Говорю вам, не знаю! Это был необъяснимый...
- Да. Но чего бы вы хотели?
- Побольше времени, - печально сказал Джасперс. - Разве не
все этого хотят?
- Нет, - твердо сказал Хол. - Но, возможно, я помогу.
Сколько времени вам нужно?
- Еще бы лет сто, - попросил Джасперс.
- Приходите завтра, - сказал Хол. Посмотрим, что удастся для
вас сделать.
Когда посетитель ушел, Лилиан спросила:
- Вы действительно можете ему помочь?
- Это я выясню завтра, - ответил Хол.
- Почему не сегодня?
- А почему не завтра?
- Потому что вы заставляете ждать, а это нехорошо.
- Согласен, - сказал Хол. - Зато очень жизненно.
Путешествуя, я заметил, что жизнь - суть ожидание. Значит,
следует наслаждаться всем, пребывая в ожидании, потому что только
на него вы и способны.
- Это чересчур сложно для меня.
- В таком случае напечатайте какое-нибудь письмо.
На тротуаре стоял человек с американским флагом. Вокруг
собралась небольшая толпа. Человек был старый, с красным
морщинистым лицом. Он говорил:
- Я хочу вам поведать о мире мертвых, они ходят по земле
рядом с нами. Что вы на это скажете, а?
- Лично я, - заметил Хол, - вынужден согласиться, потому что
рядом стоит старая седовласая женщина в астральном теле с
высохшей рукой.
- Боже мой, это, наверное Этель! Она умерла в прошлом году,
мистер, и с тех пор я пытаюсь с ней связаться. Что она говорит?
- Цитирую:"Герберт, перестань молоть чепуху и иди домой. Ты
оставил на плите яйца, вода уже вся выкипела, и через
какие-нибудь полчаса твоя жалкая обитель сгорит дотла".
- Точно Этель! - воскликнул Герберт. - Этель, как ты можешь
называть чепухой разговоры о мире мертвых, когда ты сама - дух?
- Она отвечает, - доложил Хол, - что мужчина, который и
яиц-то толком не сварит, не спалив свою квартиру, не вправе
рассуждать о духах.
- Вечно она меня пилит, - посетовал Герберт и заторопился
прочь.
- Мадам, не слишком ли вы строги с ним? - спросил Хол.
- Он никогда не слушал меня при жизни и не слушает теперь.
Разве можно быть слишком строгой с таким человеком?.. Приятно
было поболтать с вами, мистер, но мне пора, - сказала Этель.
- Куда? - поинтересовался Хол.
- В Дом Престарелых Духов, куда же еще? - и она незримо
исчезла.
Хол в восхищении покачал головой.
"Земля! - подумал он. - Какое прекрасное место!"
На Кафедральной аллее толпился народ - в основном,
венерианцы, замаскированные под немцев, и обитатели созвездия
Стрельца, прикидывающиеся хиппи.
К Холу подошел какой-то толстяк и спросил:
- Простите, вы не Хол Папазиан? Я Артур Вентура, ваш сосед.
- С Альдебарана? - спросил Хол.
- Нет. Я, как и вы, из Бронкса.
- На Альдебаране нет Бронкса, - констатировал Хол.
- Придите в себя, Хол! Вы пропадаете почти неделю. Алина
сходит с ума от беспокойства. Она хочет обратиться в полицию.
- Алина?
- Ваша жена.
Хол понял, что происходит. То был Кризис Совпадения
Личности. Как правило, внеземные туристы с таким явлением не
сталкивались. Кризис сулил Холу потрясающие впечатления. Если бы
только они сохранились в памяти!
- Хорошо, - сказал Хол, - благодарю вас за информацию. Жаль,
что я причинил столько волнений моей жене, моей дорогой Полине...
- Алине, - поправил Вентура.
- Ну да. Передайте ей, что я приеду, как только выполню
задание.
- Какое задание?
- Мое задание заключается в выяснении моего задания.
Хол улыбнулся и попытался удалиться. Но Артур Вентура
обнаружил уникальную способность роиться и окружил Папазиана со
всех сторон, производя шум и предпринимая попытки силового
воздействия. Папазиан подумал о лазерном луче и замыслил убить
всех Артуров, но потом решил, что это не в духе происходящего..
Лица, одетые в форму, водворили Папазиана в квартиру, где он
пал в бъятия рыдающей женщины, которая тут же принялась сообщать
ему сведения личного характера.
Хол заключил, что эту женщину звали Алина. Женщина считала,
что она его жена. И могла предъявить соответствующие бумаги.
Сперва было даже забавно иметь жену, детей, настоящую
работу, счет в банке, автомобиль, несколько смен белья и все
остальное, что есть у землян, Хол до самозабвения играл с новыми
вещами.
Почти каждый день Алина спрашивала его:
- Милый, ты еще ничего не вспомнил?
А он отвечал:
- Ничего. Но я уверен, что все будет в порядке.
Алина плакала. Хол привык к этому.
Соседи были очень заботливы, друзья - очень добры. Они изо
всех сил скрывали от него, что он не в своем уме - чудик, дурик,
псих ненормальный.
Хол Папазиан узнал все, что когда-либо делал Хол Папазиан, и
делал то же самое. Простейшие вещи он находил захватывающе
интересными. Мог ли альдебаранец рассчитывать на большее? Ведь он
жал настоящей земной жизнью, и земляне принимали его за своего!
Конечно, Хол совершал ошибки. Он плохо ладил со временем, но
постепенно приучился не стричь газон в полночь, не укладывать
детей в пять утра и не уходить на работу в девять вечера. Он не
видел причин для таких ограничений, но они делали жизнь
интереснее.
По просьбе Алины Хол обратился к доктору Кардоману -
специалисту по чтению в головах людей. Доктор сообщал, какие
мысли хорошие и плодотворные, а какие - плохие и грязные.
Кардоман:
- Давно ли у вас появилось ощущение, что вы - внеземное
существо?
Папазиан:
- Вскоре после моего рождения на Альдебаране.
Кардоман:
- Мы сэкономим массу времени, если вы признаете, что вас
одолевают странные идеи.
Папазиан:
- Мы сэкономим столько же времени, если вы признаете, что я
альдебаранец, попавший в трудное положение.
Кардоман:
- Тихо! Слушай, приятель, такое заявление может завести черт
знает куда. Подчинись моим указаниям, и я сделаю из тебя
пай-мальчика.
Папазиан:
- Тихо!
Дело шло на поправку. Ночи сменялись днями, недели
складывались в месяцы. У Хола бывали моменты прозрения, доктор
Кардоман это приветствовал. Алина писала мемуары под названием
"Исповедь женщины, чей муж верил, что он с Альдебарана".
Однажды Хол сказал доктору Кардоману:
- Кажется, ко мне возвращается память.
- Хм-м, - ответил доктор Кардоман.
- Я вспоминаю себя в возрасте восьми лет. Я поил какао
железного фламинго на лугу, возле маленькой беседки, недалеко от
которой катила свои воды река Чесапик.
- Ложная память из фильмов, - прокомментировал доктор
Кардоман, сверившись с досье, которое собрала на мужа Алина. -
Когда вам было восемь, вы жили в Янгстауне, штат Огайо.
- Черт побери! - в сердцах воскликнул Папазиан.
- Но вы на верном пути, - успокоил его Кардоман. У каждого
есть подобная память, скрывающая страх и наслаждение больной
психики. Не расстраивайтесь. Это добрый признак.
Папазиан приходил и с другими воспоминаниями: о юности,
которую о провел юнгой на английской канонерке, о тяготах
Клондайка...
Это были неоспоримо земные воспоминания, но не их искал
доктор Кардоман.
В один погожий день в дом пришел продавец щеток - он хотел
поговорить с хозяйкой.
- Она вернется через несколько часов, - извинился Папазиан.
- У нее сегодня урок греческого, а потом резьбы по камню.
- Прекрасно, - сказал продавец. - На самом деле я хотел
поговорить с вами.
- Мне не нужны щетки, - ответил Папазиан.
- К черту щетки. Я офицер службы связи. Должен напомнить
вам, что мы отбываем ровно через четыре часа.
- Отбываем?
- Все приятное когда-нибудь кончается, даже отдых.
- Отдых?
- Бросьте! - отрезал продавец щеток или офицер связи. - Вы,
альдебаранцы, совершенно невыносимы.
- А вы откуда?
- Я с Арктура. Как провели время, играя с аборигенами?
- Кажется женился на одной местной, - сообщил Папазиан.
- Настоящая земная жена, это входило в вашу программу. Ну,
идете?
- Бедная Полина расстроится, - посетовал Папазиан.
- Ее имя Алина. Как большинство землян, она все равно
значительную часть времени проводит в расстроенных чувствах. Но я
не могу заставлять вас. Если пожелаете остаться, учтите, что
следующий туристический корабль будет через 50-60 лет.
- Пошли они все к черту, - сказал Папазиан, - Я с вами.
- По-прежнему ничего не помню, - пожаловался Хол офицеру
связи.
- Естественно. Ваша память осталась в сейфе на корабле.
- Зачем?
- Чтобы вы не чувствовали себя в незнакомой обстановке. Я
помогу вам разобраться.
Корабль поднялся в полночь. Полет был замечен локационным
подразделением ВВС. Изображение, возникшее на экране, объяснили
большим скоплением болотного газа, через которое пролетела
плотная стая ласточек.
Несмотря на отвратительный холод открытого космоса, Хол
оставался на палубе и наблюдал, как в отдалении исчезала Земля.
Его ждет скучная однообразная жизнь, ждут жены и дети...
Но он не испытывал сожаления. Земля - чудесное место для
отдыха, однако она мало приспособлена для жизни.
Роберт ШЕКЛИ
"ПУСТЬ КРОВАВЫЙ УБИЙЦА..."
Я не буду описывать эти мучения. Не хочу. Просто потому, что их
невозможно описать. Такого даже под анестезией не выдержать. Я выдержал
лишь из-за того, что эти ублюдки не догадались спросить - хочу я
выдерживать или нет. Мое мнение их не интересовало.
Когда все кончилось, я открыл глаза и посмотрел на лица браминов. Их
было трое. И, как всегда, в белых халатах и марлевых масках. Считается,
что маски они носят, чтобы не подцепить от нас какую-нибудь заразу, хотя
каждый солдат знает - они просто скрывают от нас лица.
Я был накачан анестетиками по самые уши, поэтому вся моя память
состояла из одних провалов. Какие-то жалкие обрывки воспоминаний.
- Долго я был на том свете? - спросил я.
- Больше десяти часов, - ответил один из браминов.
- Как все случилось?
- Разве не помнишь? - спросил самый высокий.
- Пока нет.
- Ну, - сказал высокий, - твой взвод был в траншее 2645Б-4. На
рассвете вы начали атаку на траншею 2645Б-5.
- И что там случилось?
- Тебя срезало пулеметной очередью. Новые пули - с мягкой головкой...
Неужели не помнишь? Одна в грудь, еще три - по ногам. Санитары подобрали
тебя уже покойником.
- Траншею-то взяли? - спросил я.
- В тот раз - нет.
- Ясно...
Постепенно действие анестетиков слабело и я начал кое-что
припоминать. Ребят из моего взвода. Траншею. Старушка 2645Б-4 была мне как
дом родной - мы в ней торчали уже год с небольшим, и как траншея она была
очень даже ничего. Противник все время пытался ее захватить, и наша
утренняя вылазка на самом деле была контратакой. Я вспомнил, как пуля
развалила меня на куски - какое невыразимое облегчение я испытал в тот
миг!..
Тут я вспомнил еще кое-что и сел на операционном столе.
- Минуточку, ребята, - сказал я.
- Что такое?
- Ведь крайний срок для воскрешения - восемь часов после смерти, так?
- Техника совершенствуется, - сказал брамин. - Теперь можно оживлять
и через двенадцать часов. И это для всех ранений, кроме серьезных
повреждений мозговой ткани.
- Ну что ж, молодцы, - сказал я. Память прояснилась окончательно и я
понял, наконец, что же произошло. - Но на этот раз у вас вышла крупная
накладка.
- Что за чушь, рядовой? - спросил один из них с чисто офицерскими
интонациями.
- Гляньте-ка сюда, - и я протянул ему свой личный жетон. Насколько я
мог видеть его лицо, он нахмурился.
- Черт бы меня побрал! - пробормотал он.
- Оказывается, наши желания совпадают, - заметил я.
- Видишь ли, - сказал он. - Траншея была прямо завалена трупами. Нам
сказали, что все по первому разу. Приказано было всех поставить на ноги.
- И вы что, даже не смотрели жетоны?
- Когда?! У нас была чертова уйма работы! Конечно, мне очень жаль,
рядовой. Если бы я знал...
- К дьяволу ваши сожаления, - перебил я. - Мне нужен Генеральный
Инспектор.
- Ты что, в самом деле думаешь...
- Думаю, - отрезал я. - Не то чтобы я был крутым законником - в
окопах нас учили другим наукам. Но этот иск я предъявлю в лучшем виде. А
требовать встречи с Генеральным Инспектором - мое право, и будьте вы все
прокляты!
Они перешли на шепот, а я как следует себя осмотрел. Надо признать,
потрудились брамины здорово. Не так хорошо, конечно, как в первые годы
войны. Кожу как-то неаккуратно пересадили, да в потрохах я чувствовал
непорядок. Правая рука дюйма на два длиннее левой - кто ж это напорол-то?
А в общем, вполне...
Они закончили шептаться и принесли мою форму. Я оделся.
- Насчет встречи с Генеральным Инспектором, - сказал один из них. -
Тут есть некоторые трудности. Видишь ли...
Короче, генерала мне не дали, а подсунули вместо него здоровенного
добродушного сержанта - из тех опытных служак, которые потолкуют с тобой с
полным пониманием и сочувствием и оставят в уверенности, что дело твое
выеденного яйца не стоит, решить его проще простого, так что можно больше
не рыпаться.
- Что случилось, рядовой? - спрашивает он. - Говорят, ты устраиваешь
бузу из-за того только, что тебя, мертвеца такого, воскресили?
- Верно говорят, - отвечаю. - Даже по законам военного времени
простой солдат кой-какие права имеет, как мне объясняли... Или это все
туфта?
- Да нет, - говорит сержант. - Почему же туфта...
- Долг свой я выполнил, - продолжаю. - Семнадцать лет в строю, восемь
лет на передовой. Трижды убит, трижды воскрешен. По закону после трех
воскрешений каждый имеет право остаться трупом. У меня тот самый случай -
можешь посмотреть жетон, там все отмечено. А меня опять воскресили! Эти
чертовы доктора сваляли дурака, и радости мне от этого никакой. Хочу
покоиться в мире.
- Куда как лучше среди живых, - возражает сержант. - Пока жив, всегда
есть шанс стать нестроевым. И ротация идет, хотя и медленно: сам знаешь,
людей не хватает... Но шансы-то остаются!
- Мой шанс уже выпал, - отвечаю. - И лично я предпочитаю помереть.
- Думаю, могу тебе твердо пообещать, что месяцев через шесть...
- Я сдохнуть хочу, - вежливо говорю я. - По законам военного времени
имею почетное право.
- Конечно, кто спорит, - отвечает он, улыбаясь. - Но на войне сплошь
да рядом случаются ошибки. Особенно на такой войне, как эта.
Тут он откинулся на спинку стула и сцепил пальцы, закинув руки за
голову.
- Помню, как эта заваруха началась. Все думали, стоит нажать кнопку -
и все будет ясно. Но и у нас, и у красных было навалом противоракет, и это
прикрыло все атомные лавочки. А когда изобрели подавитель цепных реакций,
атомные бомбы просто вышвырнули на свалку...
- Что я, не знаю, что ли?..
- Враг превосходил нас числом, - строго сказал сержант. - И все еще
превосходит. Одних китайцев вон сколько миллионов!.. Армии были нужны
новые бойцы, и медики научились воскрешать погибших...
- Да знаю я... Дружище, поверь, я тоже хочу, чтобы победа осталась за
нами. Очень хочу. От всей души. И я был хорошим солдатом. Но меня шлепнули
уже три раза, и я...
- Дело в том, - сказал сержант, - что красные тоже начали воскрешать
погибших. И именно сейчас решается - кто кого. Победит тот, кто сможет
выставить больше солдат. Через несколько месяцев уже будет ясно, кто
победил. А ради такого дела стоит немножко потерпеть и не скулить из-за
ерунды. Обещаю, что тебя оставят в покое, когда снова укокошат. А сейчас
давай замнем...
- Хочу говорить с Генеральным Инспектором, - сказал я.
- Ну что ж, рядовой, - сказал сержант как-то не слишком дружелюбно. -
Иди-ка ты в комнату 303.
Я пошел в эту комнату и принялся ждать. Из-за того, что заварилась
такая каша, я чувствовал себя слегка неловко. Все-таки война... Но и эти
хороши! У солдата тоже права есть, хоть и война. Чертовы брамины...
Как они получили эту кличку - особая история. Они же не индусы, и тем
более не жрецы какие-нибудь - обыкновенные доктора. А словечко это
приклеилось к ним после того, как в одной газете появилась о них статья.
Тогда все это было еще сенсацией. Парень, который писал статью, жутко
восхищался, что врачи могут оживить мертвеца и поставить его в строй.
Горячая была новость. Так вот, этот парень цитировал по этому поводу стихи
Эмерсона. Начинались они так:
Пусть кровавый убийца верит в то, что он многих убил,
А убитые им верят в смерть от ножа или пули, -
Я смеюсь над их верой: мне подвластны орбиты светил,
Мне подвластно и то, чтобы мертвые к жизни вернулись...
Такие вот дела. Никогда не знаешь, останется ли убитый тобой парень
трупом или будет назавтра вовсю палить в сторону твоей траншеи. И сам ты
не знаешь, когда получаешь пулю: насовсем ты сдох или нет. Стихи Эмерсона
назывались "Брахма", поэтому наших медиков стали называть браминами.
Когда тебя оживляют по первому разу, это даже может понравиться. Жить
все равно лучше - даже если учесть всякие мучения и так далее. Но когда
тебя убивают и воскрешают, убивают и воскрешают, - в конце концов это
ужасно надоедает. Начинаешь думать, не слишком ли много раз ты помер, и
смерть представляется уже чем-то вроде возможности отдохнуть от этого
кошмара. Нужно только, чтобы тебя больше не оживляли - только и всего.
Вечный покой, и ничего более.
Эти умники наверху быстро сообразили, что если солдата слишком часто
оживлять, это начинает действовать ему на нервы и подрывает боевой дух.
Поэтому они установили предел - не больше трех воскрешений на брата. После
третьего раза можешь выбирать ротацию или спокойную смерть. Рекомендуется
выбирать второе - попробуйте-ка себе представить, какое воздействие может
оказать человек, который помирал целых три раза, на нравственное состояние
гражданских. И большая часть строевиков после третьего воскрешения
действительно предпочитают гарантированную смерть.
А меня вот надули и воскресили в четвертый раз. Я, вообще-то, патриот
каких поискать, но это вовсе не значит, что эта шутка у них пройдет.
В конце концов, я удостоился аудиенции самого адъютанта Генерального
Инспектора - это был стройный полковник со стальным взглядом. Сразу было
видно, что он не потерпит никаких безобразий. Он был полностью в курсе
моего случая и не хотел тратить на него слишком много драгоценного
времени, поэтому разговор получился коротким.
- Рядовой! - сказал он. - Во-первых, я выражаю вам искренние
соболезнования командования. Во-вторых, вышел новый приказ. Красные
повысили предельное количество воскрешений, поэтому выбора у нас нет.
Отныне личный состав будет уходить в отставку после шести воскрешений.
- Но этот приказ вышел уже после того, как меня убили, полковник!
- Он обладает обратной силой. Вы получили право еще два раза умереть
за отечество. Всего хорошего, рядовой.
И все. И ничего не поделаешь с этим высшим бесстыдством. Они даже не
представляют, каково нам приходится. Их, наверное, редко убивают больше
одного раза, так что они понятия не имеют, как человек чувствует себя
после четырех смертей.
Я плюнул и пошел в свою траншею.
Я брел между рядов колючей проволоки с отравленными шипами и думал. Я
прошел совсем рядом с какой-то громоздкой штуковиной, тщательно закутанной
в брезент с надписью "Секретное оружие". Наш сектор просто набит секретным
оружием. Каждую неделю ученые подкидывают что-нибудь новенькое. И может,
какая-нибудь из их штучек однажды поможет нам выиграть войну.
Но на все это мне было уже наплевать. Я вспомнил следующее
четверостишие Эмерсона:
Все, что люди забыли, хранит моя вечная память,
Мне и тьма безразлична, и сияние горней звезды;
Что мне стоны богов, из гордыни отвергнутых вами?
Что мне ваша гордыня? И что мне раскаянья стыд?..
Старик Эмерсон здорово написал. Именно это и чувствует человек после
того, как четыре раза даст дуба. Все безразлично и и как-то перестаешь
обращать внимание на нюансы. Я не циник, просто после четвертого
воскрешения взгляды на мир и на вопросы бытия несколько меняются.
Наконец, я добрался до старой доброй 2645Б-4, и похлопал по плечам
своих парней. Оказалось, завтра на рассвете мы снова пойдем в наступление.
Я решил, что это очень кстати.
Может, кто-то и скажет, что я решил свалить в кусты - мне плевать.
По-моему, я уже довольно поумирал. И на этот раз я постараюсь погибнуть с
гарантией. Ошибки быть не должно...
С первыми лучами солнца мы прокрались мимо колючей проволоки и
бродячих мин на нейтральную полосу между нашей траншеей и 2645Б-5. Атака
предполагалась силами одного батальона, и все мы снарядили магазины
новейшими пулями-бумерангами. Мы подкрались чертовски близко к вражеским
позициям, прежде чем противник нас обнаружил и открыл огонь.
Мы дрались за каждый дюйм. Парни гибли вокруг меня десятками, я же не
получил ни царапины. Я даже начал верить, что на этот раз мы все-таки
возьмем траншею - и, может быть, я даже останусь в живых...
И тут, наконец, влепило. Разрывная пуля. Прямо в грудь. Определенно,
смертельное ранение. Обычно после такого падаешь и больше не встаешь. Кто
угодно, но не я. Я должен быть уверен, что на этот раз меня не воскресят.
Поэтому я встал и рванулся вперед, используя ружье как костыль. Я прошел
еще целых пятнадцать ярдов сквозь такой плотный огонь, какого вам в жизни
не увидеть. И вот, наконец, именно то! Ошибиться невозможно. Разрывная
пуля прямо в лицо. Ничтожнейшую долю секунды я еще чувствовал, как
разлетается на куски мой череп - и уже точно знал, что теперь-то я в
безопасности. Брамины ничего не могут сделать при серьезных ранениях в
голову, а мое ранение было чертовски серьезным.
Потом я умер.
Придя в сознание, я взглянул на белые халаты и марлевые маски
браминов.
- Долго я был на том свете? - спросил я.
- Два часа.
Тут я вспомнил все.
- Но мне же разнесло голову!
Марлевые маски смялись, и я понял, что брамины усмехаются.
- Секретное оружие, - сказал один из них. - Почти три года
разрабатывали. И вот, наконец, дескрэмблер работает. Колоссальный шаг
вперед!
- Да ну? - сказал я.
- Наконец-то медицина получила возможность лечить серьезные ранения в
голову, - продолжал брамин. - Как, впрочем, и любые другие ранения. Мы
можем вернуть в строй любого солдата, если от него останется более
семидесяти процентов - надо только собрать ошметки и свалить их в
дескрэмблер. На практике наши потери в живой силе сводятся к нулю. Это
поворот в ходе войны!
- Просто блеск, - сказал я.
- Кстати, - сказал брамин, - тебя наградили медалью. За геройское
продвижение под огнем противника после получения смертельного ранения.
- Ура, - сказал я. - Мы взяли 2645Б-5?
- Взяли. Уже готовится наступление на траншею 2645Б-6.
Я кивнул. Через пару минут мне вернули форму и отправили обратно на
передовую. Дела обстояли куда хуже, чем можно было ожидать. Кажется, мне
теперь придется научиться радоваться жизни. Что ж, вкусим ее во всей
полноте.
Теперь мне осталось погибнуть всего один раз - это будет уже шестой.
И последний.
Разве что выйдет какой-нибудь новый приказ...
Роберт ШЕКЛИ
ВСЁ ПРОВЕРЯЕТСЯ НА ПРАКТИКЕ
Его руки устали, но он снова и снова поднимал молоток и бил
по зубилу. Работа была почти закончена: ещё несколько букв - и
надпись, высеченная в твёрдом граните, будет завершена. Он
поставил последнюю точку и выпрямился, не заметив упавших на пол
пещеры инструментов. Он вытер пот с покрытого пылью лица и гордо
прочёл написанное:
Я ВОССТАЛ ИЗ ГРЯЗИ ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ НАГ И БЕЗЗАЩИТЕН, Я
ИЗГОТОВИЛ ОРУДИЯ ТРУДА. Я СТРОИЛ И ЛОМАЛ, ТВОРИЛ И РАЗРУШАЛ.
Я СОЗДАЛ НЕЧТО, ПРЕВЗОШЕДШЕЕ МЕНЯ, И ЭТО МЕНЯ УНИЧТОЖИЛО.
ИМЯ МОЁ - ЧЕЛОВЕК, И ЭТО МОЙ ПОСЛЕДНИЙ ТРУД.
Он улыбнулся. Неплохо написано. Может и недостаточно красиво,
но вполне подходяще как дань последнего из людей исчезнувшей
человеческой расе. Он взглянул на инструменты, валявшиеся у ног.
Они больше не были нужны, и он испарил их.
Проголодавшись после долгой работы, он присел на корточки в
конце пещеры и создал обед. Посмотрев на пищу, почувствовал, что
чего-то не хватает; потом сотворил стол со стулом, тарелки и
чашки. Ему стало стыдно - ведь он снова забыл о них.
Хотя некуда было спешить, он ел торопливо. Его обед составили
гамбургер, картофельное пюре, горошек, хлеб и моро
...Закладка в соц.сетях
