Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...се слышал. Дубина стоеросовая!
Зигфрид немедленно на него накинулся:
— Достаточно! Я не желаю слушать тут подобные выражения. — Он
повернулся ко мне. — И право, Джеймс, даже если вы расстроены, это еще не
причина прибегать к крепким словам.
— Я не понимаю...
— Некоторые эпитеты и междометия, которыми вы только что сыпали, вас
недостойны! — Он развел руками с подкупающей искренностью. — Бог
свидетель, я не ханжа, но слышать подобное в этих стенах мне неприятно. --
Он помолчал, и его лицо обрело глубочайшую серьезность. — В конце концов
люди, приходящие сюда, нас кормят, и о них следует говорить с уважением.
— Да, но...
— О, я знаю, что некоторые из них не так вежливы, как другие, но вы ни
при каких обстоятельствах не должны на них раздражаться. Вам ведь известно
избитое присловье: "Клиент всегда прав?" Я считаю, что это прекрасная
рабочая аксиома, и сам всегда из нее исхожу. — Он обвел нас с Тристаном
торжественным взглядом. — Надеюсь, вы меня поняли. Никаких крепких
выражений в приемной, и особенно по адресу клиентов.
— Вам-то хорошо! — взорвался я. — Вы Барнетта не слышали. Я готов
терпеть, но всему есть...
Зигфрид наклонил голову набок, и по его лицу разлилась улыбка небесной
красоты.
— Дорогой мой, вот вы опять за свое! Допускаете, чтобы всякие пустяки
вас расстраивали. Ведь у меня уже был случай говорить с вами об этом, не
правда ли? Как мне хотелось бы вам помочь! Передать вам мою способность
сохранять хладнокровие при всех обстоятельствах.
— Что-что? Что вы сказали?
— Я сказал, что хотел бы вам помочь, Джеймс, и помогу. — Он поднял
указательный палец. — Вы, вероятно, часто удивлялись, почему я никогда не
сержусь и не волнуюсь?
— А?!
— Конечно, удивлялись. Это вполне естественно. Ну так я открою вам
маленький секрет. — Его улыбка стала лукавой. — Если клиент со мной груб,
я просто ставлю это ему в счет. Вместо того чтобы вскипать на ваш манер, я
напоминаю себе, что прибавлю к счету десять шиллингов, и это действует
волшебно!
— Да неужели?
— Именно, именно, дорогой мой! — Он похлопал меня по плечу и вдруг
стал очень серьезным. — Нет, я отдаю себе отчет, что нахожусь в более
выгодном положении, чем вы, ибо природа наделила меня на редкость спокойным
и уравновешенным темпераментом, вас же любая мелочь способна довести до
исступления. Однако, мне кажется, вы могли бы развить в себе эти свойства.
Так попытайтесь, Джеймс, попытайтесь! Поддаваясь досаде, озлоблению, вы в
первую очередь вредите себе, и, поверьте, жизнь для вас станет совсем иной,
если только вы выработаете в себе мой безмятежный взгляд на мир.
Я сглотнул.
— Ну, благодарю вас, Зигфрид, — сказал я. — Попробую.
Уолта Барнетта в Дарроуби окружал ореол некоторой таинственности. Он был не
фермером, а старьевщиком, перекупщиком и торговал, чем угодно, начиная от
линолеума и кончая старыми машинами. Местные жители знали про него твердо
лишь одно: капитал у него есть, и порядочный. Все, чего он ни коснется,
превращается в деньги, утверждали они.
В нескольких милях от города он купил обветшавший помещичий дом, где
поселился с тихой забитой женой и где держал кое-какой скот и живность,
постоянно менявшиеся, — несколько бычков, десяток свиней и обязательно
одну-две лошади. Он по очереди обращался ко всем ветеринарам в наших краях,
возможно, потому, что был обо всех нас очень низкого мнения. (Должен
сказать, чувство это было взаимным.) Он как будто вовсе не работал и чуть ли
не каждый день бродил по улицам Дарроуби — руки в карманах, к нижней губе
прилипла сигарета, коричневая шляпа сдвинута на затылок, грузное туловище
вот-вот распорет лоснящиеся швы синего костюма.
После моего разговора с ним мы несколько дней были заняты с утра до
вечера. В четверг в приемной зазвонил телефон, Зигфрид снял трубку и
мгновенно переменился в лице. Даже в противоположном углу мне был слышен
громкий требовательный голос, а по лицу Зигфрида медленно разливалась
краска, и губы его сжимались все плотнее. Несколько раз он пытался вставить
слово, но гремевший в трубке поток звуков не иссякал. Наконец, Зигфрид
повысил голос, остановил его но тут же раздался щелчок, и в трубке
воцарилось мертвое молчание.
Зигфрид хлопнул ее на рычаг и обернулся
— Это был Барнетт, и черт знает, что наговорил, потому что мы ему не
позвонили! — Он несколько секунд смотрел на меня, и лицо его совсем
потемнело.
— Сукин он сын! Да кем он себя воображает? Наорал на меня и повесил
трубку, едва я попытался что-то ответить!
Он смолк, а потом повернулся ко мне.
— Одно я вам скажу, Джеймс: он не посмел бы разговаривать со мной так
лицом к лицу. — Злобно скрюченные пальцы приблизились к самому моему носу.
— Я бы ему шею свернул, хоть он и ростом под потолок! Слышите? Я бы
придушил этого...
— Но, Зигфрид! — перебил я. — А как же ваша система?
— Система? Какая система?
— Ну, ваш прием, когда клиенты не особенно вежливывы ведь вносите это
в счет, верно?
Зигфрид опустил руки и уставился на меня, часто и тяжело дыша. Потом
погладил меня по плечу, отошел к окну и некоторое время созерцал тихую
улицу.
Когда он снова ко мне обернулся, вид у него был более спокойный, хотя и
мрачный.
— Черт побери, Джеймс, а вы правы! Это выход. Жеребца я прооперирую,
но возьму десятку.
Я расхохотался. В те дни нормальной ценой был фунт или — если вам
хотелось придать себе солидности — старомодная гинея.
— Чему вы смеетесь? — угрюмо спросил мой коллега.
— Как? Вашей шутке! Десять фунтов!.. Ха-ха-ха!
— Я не шучу. Я возьму с него десять фунтов.
— Ну, послушайте, Зигфрид, у вас ничего не выйдет!
— А вот посмотрим, — сказал он. — Я этого сукина сына поставлю на
место!
Утром на третий день я машинально готовил все для кастрации: прокипятил
эмаскулятор, положил его на поднос к скальпелю, вате, артериальным зажимам,
пузырьку с йодом, шовному материалу, противостолбнячной вакцине и шприцам.
Последние пять минут Зигфрид нетерпеливо меня поторапливал.
— Какого черта вы возитесь, Джеймс? Не забудьте взять дополнительную
бутылку хлороформа. И захватите веревки на случай, — если он не ляжет...
Джеймс, куда вы засунули запасные скальпели?
На поднос падал солнечный луч, пробиваясь сквозь плеть глицинии,
завесившей окно, напоминая мне, что сейчас май и что нигде майское утро не
разливает такое золотое волшебство, как в длинном саду Скелдейл-Хауса, чьи
высокие кирпичные стены с осыпающейся штукатуркой и старинной каменной
облицовкой принимали солнечный свет в теплые объятия и проливали его на
неподстриженные газоны, на заросли люпина и колокольчиков, на бело-розовые
облака зацветших яблонь и груш и даже на грачей, раскричавшихся в верхушках
низов.
Зигфрид, перекинув через плечо намордник для хлороформирования, в
последний раз проверил, все ли я положил на поднос, и мы отправились. Минут
через двадцать мы уже проехали ворота старинного поместья и по заросшей мхом
подъездной аллее, кружившей среди сосен и берез, добрались до дома, который
смотрел из деревьев на простиравшийся перед ним простор холмов и вересковых
пустошей.
Лучшего места для операции и придумать было нельзя: окруженный высокой
стеной выгон с густой сочной травой. Великолепного гнедого двухлетку туда
привели два весьма своеобразных персонажа — хотя других подручных у мистера
Барнетта и быть не могло, решил я про себя. Смуглый кривоногий детина,
переговариваясь со своим товарищем, то и дело дергал головой и подмигивал,
словно они обсуждали что-то не совсем благовидное. У его собеседника
морковно-рыжие стриженные ежиком волосы почти сливались по цвету с
воспаленной золотушной физиономией — казалось, только коснись кожи, и она
начнет шелушиться мерзкими хлопьями. В самой глубине красных тяжелых складок
шмыгали крохотные глазки.
Они угрюмо уставились на нас, и смуглый со смаком сплюнул почти нам под
ноги.
— Утро очень приятное, — сказал я.
Рыжий только смерил меня взглядом, но Мигалка многозначительно кивнул и
закрыл глаза, словно я отпустил двусмысленный намек, пришедшийся ему по
вкусу.
На заднем плане маячила грузная сгорбленная фигура мистера Барнетта --
изо рта свисала сигарета, на синем лоснящемся костюме играли солнечные
зайчики.
Я не мог не сравнить гнусную внешность этой троицы с красотой и
врожденным благородством коня. Гнедой встряхнул головой и устремил
безмятежный взгляд на выгон. В больших прекрасных глазах светился ум,
благородные линии морды и шеи гармонировали с грацией и мощью всего его
облика. У меня в голове замелькали разные соображения о высших и низших
животных.
Зигфрид обошел коня, поглаживая его, разговаривая с ним, а на его лице
был написан фанатический восторг.
— Великолепное животное, мистер Барнетт, — сказал он.
— Ну так не испортите его, и весь разговор. Я за эту животину хорошие
деньги отвалил, — буркнул тот.
Зигфрид посмотрел на него задумчивым взглядом и повернулся ко мне.
— Ну, что же, начнем. Положим его вон там, где трава повыше. У вас все
готово, Джеймс?
У меня все было готово, но я предпочел бы, чтобы Зигфрид поменьше
вмешивался. В подобных случаях я был только анестезиологом, а хирургом он.
Отличным хирургом, работавшим быстро и блестяще. Меня это вполне устраивало:
пусть он делает свое дело, а я буду делать свое. Но вот тут-то и была зарыта
собака — он все время вторгался на мою территорию, и это меня раздражало.
Крупных животных анестезируют с двоякой целью — не только чтобы
избавить их от страданий, но и чтобы обездвижитъ их.
Естественно, такие потенциально опасные пациенты не позволят что-нибудь
с собой сделать, если не принять необходимых мер заранее.
В этом и заключалась моя задача. Из моих рук пациент должен был выйти
спящим, готовым для ножа, и мне частенько казалось, что самая трудная часть
операции заключалась именно в этом. Пока животное не засыпало окончательно,
я все время оставался в напряжении, чему немало способствовал Зигфрид. Он
стоял у меня над душой, говорил под руку, что хлороформа я перелил — или не
долил, — и просто не мог дождаться, когда анестезия сработает. Он то и дело
твердил: "Но он же не ляжет, Джеймс!" И сразу же: "А вам не кажется, что
следовало бы прихватить ремнем переднюю ногу?"
Даже и сейчас тридцать лет спустя, когда я пользуюсь такими
внутривенными средствами, как тиопентон, он своей манеры не оставил.
Нетерпеливо притоптывает, пока я наполняю шприц, и тычет длинным
указательным пальцем через мое плечо в яремный желобок. "На вашем месте,
Джеймс, я уколол бы вот сюда!"
В то утро я нерешительно помедлил — мой партнер рядом, бутылка с
хлороформом у меня в кармане, намордник болтается в моей руке. Как было бы
чудесно, подумал я, чтобы вот сейчас в виде исключения он не вмешивался! В
конце концов я проработал с ним почти три года, так неужели я не сумею
тактично ему намекнуть?
Я откашлялся.
— Зигфрид, я вот подумал... Может быть, вы где-нибудь посидите
минуту-другую, пока я его усыплю?
— Что-что?
— По-моему, имело бы смысл, чтобы вы предоставили это мне. У него
столько людей возле самой морды... а я не хотел бы, чтобы он заволновался.
Так почему бы вам не передохнуть немного? Едва он ляжет, я вам крикну.
— Дорогой мой, как скажете, — Зигфрид умиротворяюще поднял руку. --
Действительно, зачем я тут топчусь? Я ведь никогда в вашу работу не
вмешиваюсь, как вам прекрасно известно! — Он повернулся, крепко держа
поднос под мышкой, и широким шагом направился туда, где остановил свой
"лендровер". Пройдя эти пятьдесят ярдов, он обогнул машину, сел на траву и
прислонился к багажнику. Теперь он меня не видел.
Сразу воцарился мир. Я осознал, что солнышко ласково греет мне лоб, а
на деревьях за оградой звенят птичьи трели. Неторопливо закрепив намордник
на уздечке, я достал стеклянную мензурку.
Слава богу, можно не торопиться. Начну с небольшой дозы, чтобы он
свыкся с запахом и не пугался.
— Медленно ведите его по кругу, — приказал я Рыжему с Мигалкой,
наливая прозрачную жидкость на губку. — Я буду давать ему понемножку,
спешить некуда. Но повод держите крепко, вдруг он забуянит.
Впрочем, я мог бы не беспокоиться — конь шагал по кругу спокойно, без
каких-либо признаков страха, и каждую минуту я подливал на губку новую дозу
хлороформа. Через некоторое время шаги его замедлились, он начал пьяно
пошатываться, а я радостно наблюдал эту картину. Вот так и надо их усыплять!
Еще несколько капель — и все. Я отмерил пол-унции и направился к коню. Его
голова сонно закивала.
— Ну, вот ты и готов, старина, — проворковал я, и тут словно бомба
взорвалась.
— Он не ляжет, Джеймс, вы же видите! — Громовой раскат донесся со
стороны машины, я повернулся к ней в полной растерянности, увидел
возникающую из-за капота голову и услышал начало второго раската: — Да
прихватите же ремнем...
Но тут конь споткнулся и тихо улегся на траву, по которой уже огромными
прыжками несся Зигфрид, сжимая в руке скальпель.
— Садитесь ему на голову! — вопил он на ходу. — Чего вы ждете? Он же
сейчас вскочит! Веревку, веревку на заднюю ногу! Несите сюда мой поднос! И
горячую воду! — Запыхавшись, он остановился над распростертым на траве
конем и рявкнул на Рыжего: — Да пошевеливайтесь! Вам говорят. Поживее!
Рыжий рванул с места неуклюжим галопом и врезался в Мигалку, тащившего
ведро. После чего они начали вырывать друг у друга веревку, но в результате
все-таки кое-как обвязали путо.
— Ногу оттяните вперед! — скомандовал мой партнер, наклоняясь, и тут
же взревел: — Да не тычьте мне в глаза копытом, кому говорят! Ну и люди,
вам только кур гонять!
Я тихо нагибался над головой коня, упираясь коленом в шею. Держать его
было не нужно. Он крепко спал, и веки его даже ни разу не вздрогнули, пока
Зигфрид работал с обычной своей молниеносной точностью. Несколько секунд
тишины, нарушаемой только позвякиванием инструментов о поднос, и вот уже мой
коллега смотрит на меня через спину коня.
— Снимайте намордник, Джеймс.
По-моему, мне еще не доводилось видеть такой простой операции. К тому
времени, когда мы кончили споласкивать инструменты в ведре, гнедой уже
поднялся на ноги и мирно пощипывал траву.
— Блистательная анестезия, Джеймс, — сказал Зигфрид, вытирая
эмаскулятор. — В самую меру. И какое великолепное животное!
Мы убрали свое снаряжение в багажник и уже собирались сесть в машину,
когда Уолт Барнетт двинулся в нашу сторону. Он поглядел на Зигфрида через
капот.
— Ковырнули и все, — буркнул он, звонко хлопнув чековой книжкой по
капоту. — Сколько запросите?
В его словах слышался надменный вызов, и перед натиском этой грубой
силы, этой звериной самоуверенности почти любой, кто собирался бы сказать
"гинея", быстро передумал бы и пробормотал бы: "Фунт".
— Человеческим языком вас спрашивают, — повторил он. — Сколько с
меня?
— А, да, — небрежно уронил Зигфрид. — Десять.
Мясистая ладонь тяжело летла на чековую книжку. Уолт Барнетт тупо
уставился на моего коллегу.
— Чего-о?
— Десять, — повторил Зигфрид.
— Десять фунтов?.. — Глаза мистера Барнетта открылись до предела.
— Имевно, — сказал Зигфрид. — Совершенно верно. Десять фунтов. — Он
солнечно улыбнулся.
Воцарилось молчание. Они сверлили друг друга взглядами через капот.
Секунда проходила за секундой, птичье пение и шум весеннего леса, казалось,
становились все громче и громче, а двое над капотом хранили полную
неподвижность. Мистер Барнетт свирепо хмурился, тяжелое, в грубых складках
лицо набрякло кровью. Я покосился на худой волевой профиль моего партнера.
Его губы еще хранили следы небрежной улыбки, но в глубине серого,
повернутого ко мне глаза разгорался опасный огонек.
Я готов был уже взвизгнуть от нестерпимого напряжения, но тут грузная
туша зашевелилась. Уолт Барнетт наклонил голову и принялся царапать в
чековой книжке. Его рука так тряслась, что чек, когда он протянул его
Зигфриду, затрепыхался, словно под сильным ветром.
— Вот! — прохрипел великан.
— Благодарю вас! — Зигфрид пробежал чек глазами и небрежно сунул его
в боковой карман. — Отличная стоит погода, мистер Барнетт, настоящая
майская, не так ли? Всем нам на пользу, мне кажется.
Уолт Барнетт буркнул что-то невнятное и повернулся. Садясь в машину, я
следил, как лоснящаяся синяя спина медленно движется к дому.
— Ну, во всяком случае, больше он к нам обращаться не станет! --
заметил я.
Зигфрид включил мотор, и мы покатили по дороге.
— Совершенно верно, Джеймс. А если мы осмелимся еще раз свернуть на
эту аллею, он встретит нас с дробовиком в руках. Но я ничего против не имею.
Полагаю, как-нибудь уж я сумею дотянуть до конца своих дней без общества
мистера Барнетта.
Наш путь лежал через деревушку Болдон, и Зигфрид затормозил перед
небольшим трактиром, выкрашенным в желтую краску, с деревянной вывеской,
гласившей "Скрещенные ключи", и большой черной собакой, уютно свернувшейся
на солнечном крыльце.
Мой партнер взглянул на часы.
— Четверть первого. Уже открыто. Приятно будет выпить чего-нибудь
холодненького. А к тому же я, по-моему, тут еще никогда не бывал.
После яркого света так хорошо было войти в сумрачный зал, где лишь
узкие лучики пробивались между занавесками и ложились на каменный пол,
потрескавшиеся дубовые столы и широкую скамью у большого очага.
— Доброго утра, почтенный хозяин, — пробасил мой партнер, направляясь
к стойке. Он пребывал в самом герцогском своем настроении, и я пожалел, что
у него нет в руке трости с серебряным набалдашником, чтобы постучать по
ближайшему столу.
Человек за стойкой улыбнулся и в лучшей средневековой манере подергал
прядь волос у себя на лбу.
— Доброго утра и вам, сэр. Что прикажете подать, господа?
Я так и ждал, что Зигфрид ответит: "Два кубка самой доброй твоей
мальвазии, честный малый!", но он только обернулся ко мне и произнес
вполголоса:
— По кружечке портера, а Джеймс?
Хозяин налил пива, и Зигфрид спросил:
— Вы бы к нам не присоединились?
— Спасибо, сэр. Немножко эля выпью.
— А может быть, и ваша хозяюшка составит нам компанию? — Зигфрид
улыбнулся супруге трактирщика, которая расставляла кружки у конца стойки.
— Спасибо, с удовольствием! — Она подняла взгляд, ойкнула и застыла в
изумлении. Зигфрид тут же отвел глаза, но хватило и пяти секунд их серого
сияния: горлышко позвякивало о край рюмки, пока она наливала себе портвейн,
и все время, пока мы оставались, хозяйка не отводила от него зачарованного
взора.
— Пять шиллингов шесть пенсов, — сказал хозяин.
— Отлично! — Зигфрид сунул руку в топырившийся боковой карман и
вывернул на стойку редкостную мешанину смятых банкнот, монет, ветеринарных
инструментов, термометров и обрывков шпагата. Он поворошил пеструю груду
указательным пальцем, извлек из нее полукрону с двумя флоринами и щелчком
послал их по стойке в сторону хозяина.
— Погодите! — вскричал я. — Это же мои изогнутые ножницы! Я их
хватился дня три назад...
Груда исчезла в объемистом кармане.
— Чепуха! Откуда вы взяли, что они ваши?
— Но они выглядят совсем как мои! форма редкая — и такие отличные
длинные лезвия... Я всюду искал...
— Джеймс! — Он выпрямился и посмотрел на меня с холодным
высокомерием. — Мне кажется, вы говорите лишнее! Быть может, за мной и
водятся непорядочные поступки, но мне хотелось бы верить, что есть вещи, на
которые я все-таки не способен. И похищение изогнутых ножниц коллеги входит
в их число!
Я прикусил язык. Оставалось выждать и попробовать в более удобный
момент. Тем более что я успел узнать и свой пинцет.
Впрочем, внимание Зигфрида было уже отвлечено. Он напряженно щурился
несколько секунд, затем вывернул из другого кармана такую же груду и
принялся лихорадочно в ней копаться.
— Что случилось? — спросил я.
— Да этот чек... Я не отдал его вам?
— Нет. Положили в этот карман. Я своими глазами видел.
— Я тоже так думал. Ну, так его здесь нет.
— Как нет?
— Я этот чертов чек потерял!
Я засмеялся.
— Не может быть! Посмотрите в других карманах. Просто вы его не
заметили.
Зигфрид систематически обыскал все свои карманы — чека нигде не было.
— Ну, что же, Джеймс, — сказал он, — я его потерял. Однако есть
очень простой выход: я подожду здесь, выпью еще кружечку, а вы тем временем
съездите к Уолту Барнетту и попросите, чтобы он выписал второй чек.
33
За долгие часы поездок с одной фермы на другую времени для размышлений
хватает, и, воз вращаясь домой после позднего вызова, я принялся лениво
оценивать свою способность планировать жизнь.
Пришлось признать, что она у меня развита слабо. Вскоре после свадьбы я
сказал Хелен, что с детьми нам следует подождать: меня скоро призовут, у нас
нет своего дома, наше финансовое положение весьма зыбко... Вот когда
кончится война...
Откинувшись в кресле и попыхивая трубкой, я весомо обосновывал каждый
аргумент — но, когда врач подтвердил, что Хелен беременна, я, помнится,
нисколько не удивился.
В открытое окно из теплой тьмы веяло запахом трав, к которому, пока я
ехал через деревню на мгновение примешался сладковатый таинственный аромат
древесного дыма. За деревней шоссе, пустое и ровное, продолжало кружить
между черными громадами холмов. Нет. Никакой я не организатор. Очень скоро я
уеду из Дарроуби, а потом и из Англии неизвестно на какой срок — да и
вернусь ли я вообще? — и оставляю беременную жену без дома и без денег.
Муторное положение!.. А впрочем, я уже успел убедиться жизнь такая штука,
что я при самых благоприятных обстоятельствах ее аккуратно по полочкам не
разложишь.
Часы на колокольне показывали одиннадцать, когда я свернул с рыночной
площади на улицу Тренгейт и увидел, что в нашем окошке темно. Значит, Хелен
уже легла. Я въехал во двор, поставил машину в гараж и прошел через длинный
сад в дом. Так завершался каждый мой день. Иногда я спотыкался на мерзлой
земле, но нынче в летнем мраке было приятно шагать под ветвями яблонь к
безмолвному темному силуэту дома, вырисовывающемуся на фоне звезд
В коридоре я столкнулся с Зигфридом.
— Вернулись от Алленби, Джеймс? — спросил он. — Колика? Я прочел в
журнале.
Я кивнул.
— Да, но легкая. Небольшое несварение. Их серая пара добралась до
грушевых паданцев в саду.
Зигфрид засмеялся.
— Ну, я опередил вас на считанные минуты. Последний час я провел у
старой миссис Дьюар — держал ее кошечку за лапку, пока она рожала.
Мы дошли до угла коридора, и он нерешительно остановился.
— Может быть, немножко посидим, Джеймс?
— С удовольствием, — ответил я, и мы пошли в гостиную. Но между нами
чувствовалась какая-то неловкость. Ведь рано утром Зигфрид отправится в
Лондон, чтобы стать военным летчиком. Он уедет еще до того, как встану я. Мы
оба знали, что прощаемся.
Я опустился в свое обычное кресло, а Зигфрид извлек из стеклянного
шкафчика над камином бутылку и две рюмки. Налив их почти до краев, он
поставил бутылку на место и сел напротив.
Сколько раз мы сидели вот так в прошлые годы, нередко коротая время за
разговором до зари! Конечно, после того как я женился, такие бдения
прекратились. И сейчас у меня было ощущение, точно стрелки часов были
переведены назад я сижу с рюмкой в руке, смотрю на Зигфрида по ту сторону
камина и ощущаю, точно живую, прелесть этой старинной комнаты с высоким
потолком, изящными нишами и стеклянными дверями, ведущими в сад.
Мы говорили не о его отъезде, а о том, о чем говорили всегда: о
чудесном выздоровлении проклятой коровы, о том, что вчера сказал старик
Дженкс, о пациенте, который хорошенько лягнул нас, перемахнул через изгородь
и был таков. Вдруг Зигфрид поднял палец.
— Да, Джеймс, чуть было не забыл! Я приводил в порядок счетные книги,
и выяснилось, что я вам должен пятьдесят фунтов.
— Разве?
— Да, и я чувствую себя очень виноватым. Помните, когда вы еще не были
моим партнером, вам полагался процент с туберкулинизации за Юэна Росса? Там
произошла какая-то накладка, и я вас обсчитал. Во всяком случае, вам
предстоит получить пятьдесят фунтов.
— Пятьдесят? А вы уверены?
— Абсолютно уверен, Джеймс, и приношу свои извинения.
— Ну, какие там извинения, Зигфрид! Тем более что сейчас это как раз
кстати.
— Вот и хорошо... чек вы завтра найдете в верхнем ящике письменного
стола. — Он небрежно махнул рукой и заговорил об овцах, которых обследовал
днем.
Но я его почти не слушал. Пятьдесят фунтов! В те дни это были большие
деньги, особенно когда в обозримом будущем мне предстояло получать в день
три шиллинга как рядовому ВВС. Эта сумма не разрешала моих финансовых
проблем, но все-таки была недурным резервом.
Самые мои дорогие и близкие единодушны в том, что я несколько крепковат
задним умом, и не исключено, что они правы: во всяком случае, прошло много
лет, прежде чем до меня дошло, что никаких пятидесяти фунтов Зигфрид мне
должен не был. Просто он знал, что я нуждаюсь в помощи, и, когда долгое
время спустя мне, наконец, все стало ясно, я сообразил, что он должен был
прибегнуть к подобному способу. Чтобы не смущать меня. Ведь даже чек он мне
сам не отдал...
...Поділитися у соцмережах
