Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...-черный внешний кот, настоящий
великан и мой bete noire* во всех смыслах этого выражения. Про себя я был
твердо убежден, что он сбежал из какого-то зоопарка. Ни до ни после мне не
доводилось видеть домашних кошек такой неуемной свирепости и с такими
буграми литых мышц. Нет, конечно, в нем крылось что-то от пантеры.
Его появление в кошачьей колонии было для нее подлинным бедствием. Я
редко испытываю неприязнь к животным. Если они бросаются на людей, то лишь
под воздействием панического страха. Но только не Борис! Это был злобный
тиран — и я начал навещать миссис Бонд гораздо чаще из-за его привычки
задавать таску своим единоплеменникам. Я без конца зашивал разорванные уши и
накладывал повязки на располосованные бока.
Помериться силами нам довелось довольно быстро. Миссис Бонд хотела,
чтобы я дал ему дозу глистогонного, и я уже дер
* Предмет особой ненависти и отвращения; буквально "черный зверь"
(фр.).
жал наготове зажатую пинцетом маленькую таблетку. Сам толком не знаю, как
мне удалось его схватить, но я все-таки взгромоздил Бориса на стол и
перепеленал его с поистине космической быстротой, слой за слоем навертывая
на него плотное полотно. На несколько секунд я уверовал, что сумел с ним
совладатьон уже не вырывался, а только жег меня полным ненависти взглядом
больших сверкающих глаз. Но едва я сунул пинцет ему в рот, как он злобно
укусил инструмент, и я услышал треск материи, рвущейся изнутри под рывками
могучих когтей. Все кончилось в один момент. Из кокона высунулась длинная
нога и полоснула меня по кисти. Я невольно чуть разжал пальцы, стискивающие
черную шею, Борис тотчас впился зубами в подушечку ладони сквозь кожаную
перчатку — и был таков. А я, окаменев, тупо уставился на зажатый в пинцете
обломок таблетки, на свою окровавленную ладонь и бесформенные лохмотья, в
которые превратилась крепкая минуту назад простыня. С тех пор Борис смотрел
на меня с омерзением, как, впрочем, и я на него.
Но это было одно из маленьких облачков, лишь кое-где пятнавших ясное
небо. Мои визиты к миссис Бонд продолжали меня радовать, и жизнь текла тихо
и безмятежно, если не считать поддразнивания моих коллег, отказавшихся
понять, с какой стати я так охотно трачу массу времени на орду кошек. Это
отвечало их общей позиции: Зигфрид относился подозрительно к людям,
заводящим домашних любимцев. Он не понимал их и проповедовал свою точку
зрения всем, кто соглашался слушать. Сам он, правда, держал пять собак и
двух кошек. Собаки разъезжали с ним в машине повсюду, и он собственноручно
каждый день кормил их и кошек, никому не доверяя эту обязанность. Вечером,
когда он устраивался в кресле у огня, вся семерка располагалась возле его
ног. Он и по сей день столь же страстно восстает против содержания животных
в доме, хотя, когда он садится в машину, его бывает трудно различить среди
машущих собачьих хвостов нового поколения, а кошек у него заметно больше
двух, к тому же он обзавелся несколькими аквариумами с тропическими рыбками
и парочкой змей.
Тристан лишь раз наблюдал меня в действии у миссис Бонд. Он вошел в
операционную, когда я вынимал из шкафчика длинные пинцеты.
— Что-нибудь любопытное, Джим?
— Да нет. У одного из бондовских котов в зубах застряла кость.
Тристан обратил на меня задумчивый взор.
— Пожалуй, я съезжу с тобой. Давно не имел дела с кошками.
Мы уже шли по саду к кошачьему общежитию, как вдруг меня охватило
смущение. Мои прекрасные отношения с миссис Бонд объяснялись, в частности,
бережной внимательностью, с какой я относился к ее питомцам. Даже с самыми
одичалыми и злобными я неизменно был ласков, терпелив и участлив. Причем без
малейшего притворства. Меня искренне заботило их здоровье. Тем не менее я
испугался, как отнесется Тристан к такому пестованию котов и кошек?
Миссис Бонд, выйдя на крыльцо, мгновенно оценила ситуацию, и встретила
нас с двумя парами кожаных перчаток. Тристан взял предложенную ему пару с
некоторым удивлением, но поблагодарил хозяйку с обаятельнейшей из своих
улыбок. Удивление его еще возросло, когда он вошел на кухню, понюхал
тамошний ароматный воздух и обозрел четвероногих ее обитателей, захвативших
почти все свободное пространство.
— Мистер Хэрриот, боюсь, кость застряла в зубах у Бориса, — виновато
сказала миссис Бонд.
— У Бориса! — Я даже поперхнулся. — Но как мы его изловим?
— А я его перехитрила! — ответила она скромно. — Мне удалось
заманить его в кошачью корзину на его любимую рыбку.
Тристан положил ладонь на большую плетеную корзину, стоявшую посредине
стола.
— Так он здесь? — спросил он небрежно, открыл запор и откинул крышку.
Примерно треть секунды скорченный зверь внутри и Тристан снаружи мерились
напряженными взглядами, а затем глянцевая черная бомба бесшумно взвилась из
корзины и пронеслась на верх высокого буфета мимо левого уха своего
освободителя.
— Черт! — сказал Тристан. — Что это такое?
— Это, — ответил я, — был Борис. И теперь мы будем его опять ловить.
Я взобрался на стул, медленно завел руку на верх буфета и самым своим
обольстительным тоном заворковал "кис-кис кискис".
Через минуту Тристана осенила блестящая мысль: он внезапно взмыл в
воздух и ухватил Бориса за хвост. Но лишь на миг. Могучий кот сразу вырвался
и вихрем понесся по кухне — по шкафам, шкафчикам, занавескам, круг за
кругом, точно мотоциклист на вертикальной стене.
Тристан занял стратегическую позицию и, когда Борис пролетал мимо,
попытался ухватить его рукой в кожаной перчатке.
— А, чертов кот! Улизнул! — огорченно крикнул он. — Но сейчас я
его!.. Ну, что, черный олух... Черт! Никак его не ухватишь.
Смирные внутренние кошки, напуганные не только летящими на пол мисками,
сковородками и консервами, но и воплями, и прыжками Тристана, в свою очередь
заметались по кухне, сбрасывая на пол, что не успел сбросить Борис. Шум и
суматоха достигли такого предела, что даже мистер Бонд заметил, что в кухне
что-то происходит. Во всяком случае, он на секунду поднял голову, с легким
недоумением взглянул на пушистую метель вокруг и снова погрузился в газету.
Тристан, раскрасневшийся от охотничьего азарта и усилий, вошел во вкус,
и я весь внутренне съежился, когда он восторженно скомандовал.
— Гони его, Джим! Уж теперь сукин сын от меня не уйдет!
Бориса мы так и не поймали и предоставили кости самой выбираться из его
зубов, а потому с точки зрения ветеринарии этот визит назвать успешным никак
нельзя. Но Тристан, когда мы сели в машину, блаженно улыбнулся.
— Ну, было дело! А мне, Джим, и в голову не приходило, что ты так
развлекаешься со своими кисками.
Однако миссис Бонд, когда я в следующий раз ее увидел, отнеслась к
происшедшему без всякого восторга.
— Мистер Хэрриот, — сказала она, — может быть, вы больше не будете
привозить сюда этого молодого человека?
22
Вот и пришлось мне еще раз побывать у Гранвилла Беннетта — в
облицованной плиткой операционной, где огромная лампа заливала беспощадным
светом склоненную голову моего коллеги, ветеринарных сестер, ряды
инструментов, беспомощное, распростертое на столе пушистое тельце.
Часов до четырех в этот день я даже не подозревал, что мне предстоит
еще одна поездка в Хартингтон, — до той самой минуты, когда звонок в дверь
оторвал меня от чашки с чаем, и я пошел ее открыть, и увидел на крыльце
полковника Бозуорта. В руке он держал плетеную кошачью корзинку.
— Вы не уделите мне несколько минут, мистер Хэрриот? — сказал он
каким-то странным голосом, и я посмотрел на него с удивлением, слегка
откинув голову.
Почти всем, кто хотел посмотреть в лицо полковнику Бозуорту — в
суровое солдатское лицо, вознесенное над полом почти на семь футов, --
приходилось откидывать голову. Оно, как и вся его худощавая подтянутая
фигура, вполне гармонировало с боевыми орденами, которые он заслужил на
войне четырнадцатого года. Я часто видел его — и не только у нас в
приемной, но и на тихих проселках вокруг Дарроуби, по которым он целыми
днями рысил на крупном гунтере в сопровождении двух керн-терьеров. Он мне
нравился. Несмотря на свою внушительную внешность, он не только был
неизменно учтив, но и таил в себе большой запас душевной мягкости, которая
просвечивала в отношении к его четвероногим друзьям.
— Ну, разумеется, — ответил я. — Сюда, пожалуйста,
В приемной он протянул мне корзинку. Лицо его страдальчески морщилось,
в глазах пряталась недоуменная боль.
— Это Моди, — пробормотал он
— Моди? Ваша черная кошечка? — Я часто видел это грациозное создание,
когда бывал у полковника, — она то терлась о его ноги, то вспрыгивала к
нему на колени, то ревниво пыталась отвлечь его внимание от терьеров.
— Что случилось? Она заболела?
— Нет... нет... — Он судорожно сглотнул и уже внятно произнес. --
Несчастный случай.
— Но какой?
— Ее сбила машина. Прежде она никогда не выбегала на дорогу перед
домом, но вот сегодня...
— Ах, так... — Я взял у него корзинку. — Она попала под колесо?
— Не думаю. Она ведь сама вернулась в дом.
— Ну, это обнадеживающий признак! — сказал я. — Полагаю, все
обойдется.
Полковник сглотнул.
— Мистер Хэрриот, если бы так!.. Но это... ужасно. Ее мордочка.
Вероятно, ее только задело, но... я не представляю себе, как она сможет
жить.
— Даже так? Мне очень жаль... Но пойдемте, я посмотрю ее.
Он покачал головой.
— Нет. Если разрешите, я подожду здесь. И еще одно! — Он провел
ладонью по корзинке. — Если вы тоже решите, что положение безнадежно, то,
пожалуйста, усыпите ее сразу же. Чтобы она ни секунды лишней не страдала.
Я с недоумением взглянул на него и быстро пошел по коридору в
операционную. Поставив корзину на стол, я открыл запор и откинул крышку. В
глубине съежился глянцево-черный комочек. Я протянул к нему руку, голова
приподнялась и повернулась ко мне. Из открытого рта вырвался мучительный
вопль.
Из открытого рта? Нижняя челюсть безобразно отвисала, разбитая,
изуродованная, и, когда раздался второй истошный стон, я с леденящим ужасом
разглядел торчащие из кровавой пены зазубренные изломы кости.
Быстро закрыв корзинку, я оперся локтем на крышку.
— О господи, — бормотал я. — О господи...
Я крепко зажмурился, но продолжал видеть эту жуткую челюсть, слышать
эти страдальческие стоны... Страшнее же всего было беспомощное недоумение в
широко открытых глазах. Именно из-за него всегда так трудно смотреть на
искалеченное животное.
Дрожащей рукой я торопливо нащупал на лотке у себя за спиной ампулу
нембутала. Во всяком случае, одно ветеринар может: милосердно сократить
невыносимую агонию. Я набрал в шприц пять кубиков. Более чем достаточно. Она
уснет и больше уже не проснется. Снова открыв корзинку, я засунул руку под
кошечку, приподнял ее и сделал укол. Инъекция в брюшную полость — и конец.
Но когда я нажал на поршень, меня словно похлопал по плечу кто-то более
спокойный и рассудительный — "Минутку, Хэрриот, не спеши. Почему бы тебе
прежде не разобраться как следует?"
Я ввел один кубик и вытащил иглу. Для обезболивания этого хватит. Через
несколько минут Моди уже не будет ничего чувствовать. Я прикрыл крышку и
прошелся по операционной. Мне приходилось приводить в порядок немало
кошачьих челюстей — видимо, ломаются они довольно легко, и я испытывал
огромное удовлетворение, когда, скрепив проволокой разбитую кость, следил,
как она нормально срастается. Но на этот раз было совсем другое.
Через пять минут я откинул крышку, вынул крепко спящую кошечку,
обвисшую на моих ладонях точно тряпичная кукла, и положил ее на стол.
Удалив тампонами кровь и слюну, я осторожно кончиками пальцев ощупал
разбитые кости, пытаясь соединить обломки в подобие целого. Да, челюсть
разломилась пополам, но ее-то можно скрепить проволокой, а вот отростки...
Обломаны с обеих сторон, левый еще и перебит. И зубы... Нескольких не
хватает, остальные расшатались. И ухватиться не за что. Но, может быть, их
удалось бы скрепить металлическими пластинками, привинченными к кости. Да,
конечно... Если бы нашелся достаточно искусный хирург, располагающий всем
необходимым для подобной операции... Но я же такого хирурга знаю!
Теперь я тщательно осмотрел бедную кошку. Все было в порядке, если не
считать жалко болтающейся челюсти. Я задумчиво погладил чистую душистую
шерстку. Она еще почти котенок, у нее впереди вся жизнь... Я принял решение
и с облегчением побежал по коридору в приемную спросить у полковника,
разрешит ли он мне отвезти Моди к Гранвиллу Беннетту.
Едва я выехал из Дарроуби, как началась метель, но, к счастью, шоссе в
Хартингтон всю дорогу шло под уклон. Выше в холмах оно в такой вечер скоро
стало бы непроезжим.
В операционной ветеринарной клиники я напряженно следил, как Беннетт
сверлит, свинчивает, шьет. Подобную операцию ускорить невозможно, но его
пальцы-сосиски умели работать с замечательной быстротой. Тем не менее мы
простояли у стола почти час, и долгие периоды безмолвия нарушались только
позвякиванием инструментов, редкими отрывистыми распоряжениями хирурга, да
иногда вспышками досады, в которых были повинны не только сестры. Меня
заставили ассистировать, и стоило мне придержать челюсть чуть-чуть не так,
как требовалось моему коллеге, как он взрывался:
— Да не так, Джим, черт вас возьми! Вы что в игрушки играете? ...Нет,
нет, нет!.. О боже всемогущий!
Но всему приходит конец. Гранвилл снял шапочку и отошел от стола,
оставив остальное на сестер. (Я, как и в первый раз, от души ему
позавидовал.) Он был весь мокрый. У себя в кабинете он вымыл руки, вытер лоб
полотенцем, облачился в элегантный серый пиджак и вытащил из нагрудного
кармана трубку — совсем другую, чем в прошлый раз. Со временем я убедился,
что все его трубки были не только красивыми, но и огромными — у этой
чашечка подошла бы и для кофейного сервиза. Он нежно потер ее о нос,
пополировал желтой тряпочкой, с которой, повидимому, не расставался, и
любовно поднес к свету.
— Текстура-то, Джим, а? Просто чудо.
Он благодушно набил трубку из своего большого кисета, закурил ее,
выпустил мне в лицо благоуханный клуб дыма и взял меня под руку.
— Пошли, малыш. Пока они там убираются, посмотрим, что у меня и как.
И мы обошли клинику, приемные и смотровые, рентгеновский кабинет,
аптеку и, разумеется, регистратуру с внушительной картотекой, содержавшей
истории болезней всех пациентов клиники с момента ее открытия. Но наибольшее
удовольствие я получил от посещения теплых кабинок, в которых набирались сил
животные после операций.
Гранвилл не успевал тыкать трубкой:
— Удаление яичников, энтеротомия, гематома ушной раковины, заворот
век. — Внезапно он нагнулся, всунул палец в ячейку сетки и умильно
прожурчал. — Ну-ка, Джордж! Ну ка, маленький, пойди сюда! Да не бойся,
дурачок, это же дядюшка Гранвилл, а не кто-нибудь чужой!
Маленький уэст-хайлендер с ногой в гипсе подковылял к сетке, и мой
коллега почесал ему нос.
— Это Джордж Уиллс-Фентам, — добавил он в пояснение. — Радость и
гордость вдовствующей леди Уиллс-Фентам. Отвратный сложный перелом, но все
обошлось благополучно. Он застенчив, наш Джордж, но милый малыш, если узнать
его покороче, верно старина? — Он продолжал почесывать косматую мордочку, и
даже в смутном свете было видно, как бешено виляет короткий белый хвост.
В самой последней послеоперационной кабинке лежала Моди — крохотный
дрожащий комочек. Дрожь означала, что она приходит в себя после наркоза. Я
открыл дверцу и протянул к ней руку. Головы поднять она еще не могла, но
посмотрела на меня, а когда я легонько погладил ее по боку, рот у нее
раскрылся в тихом хрипловатом "мяу". И у меня потеплело на сердце: у нее
вновь была нормальная нижняя челюсть! Она могла открыть ее и закрыть, а
жуткая мешанина кровавых лохмотьев и обломков кости ушла в область дурных
снов.
— Замечательно, Гранвилл! — прошептал я. — Просто поразительно!
Великолепная трубка благодушно извергла клуб дыма.
— Да, неплохо, а малыш? Недельки две на жидкой пище и будет себе
жить-поживать, как ни в чем не бывало. Никаких осложнений не предвидится.
Я выпрямился.
— Чудесно. Мне не терпится поскорее обрадовать полковника Бозуорта.
Могу я отвезти ее сегодня же?
— Нет, Джим, не торопитесь так. Денька два я еще за ней посмотрю. А
потом пусть сам полковник ее и заберет.
На следующий день Гранвилл позвонил: все идет как следует, и Моди уже
начинает понемножку лакать молоко.
Каждому профессиональному визиту предшествует вызов, звонок клиента, и
бывают они самые разные.
— Говорит Джо Бентли, — объявил человек на пороге.
Странный способ здороваться. Кулак же, который Джо держал у подбородка,
только подчеркнул эту странность.
— Алле! Алле! — продолжал он, глядя в пространство перед собой пустым
взглядом. И все стало ясно. В кулаке была зажата воображаемая телефонная
трубка. Джо пытался дозвониться ветеринару, и, если учесть плескавшиеся в
его желудке неисчислимые пинты пива, получалось это у него не так уж плохо.
В базарные дни пивные были открыты с десяти часов до пяти, а Джо
принадлежал к почти исчезнувшей породе питухов, которые при всяком удобном
случае старались нализаться до бесчувствия. Нынешние фермеры пропускают в
базарный день кружечку-другую, но былые бесшабашные возлияния теперь
редкость.
В Дарроуби и тогда круг заядлых любителей пива был не так уж велик и
объединял он больше людей пожилых. Вот они-то порой и вваливались в
приемную, чтобы заплатить по счету, гордо, но безмолвно тыча перед собой
чековой книжкой. Некоторые все еще приезжали в город на тележке, и старинное
присловье, что лошадь сама довезет, иллюстрировалось на их примере каждый
базарный день. Один такой старикан отказывался расстаться с дряхлой машиной,
чуть ли не ровесницей века, только потому, что она трогалась с места даже
тогда, когда он, кое-как водворившись на переднем сиденье, по ошибке ставил
прямую передачу. Как бы еще сумел он вернуться домой? А иные и вообще в
базарный день туда не возвращались, всю ночь до зари веселясь и играя в
карты.
Я смотрел на покачивающуюся фигуру Джо Бентли и прикидывал, какая
программа намечена у него на этот вечер. А он зажмурил глаза, поднес кулак к
самым губам и снова заговорил:
— Алле? Это кто?
— У телефона Хэрриот, — ответил я. Джо ведь вовсе не валял дурака, а
просто в голове у него желаемое немножко путалось с действительным. Почему
бы и не подыграть ему? — Как поживаете, мистер Бентли?
— А ничего, спасибо, — ответил Джо с некоторой торжественностью, все
также жмурясь. — А вы как здравствуете?
— Спасибо, хорошо. Так чем могу служить?
Видимо, этот вопрос поставил его в тупик. Во всяком случае, он
несколько секунд молчал, чуть приоткрыв глаза и что то сосредоточенно
разглядывая за моим левым плечом. Затем как будто пришел к окончательному
выводу, снова зажмурился, кашлянул и продолжал:
— Вы бы не заехали? Корову бы малость почистить?
— Прямо сейчас?
Джо погрузился в серьезные размышления, пожевывал губами, почесывал
свободной рукой ухо и, наконец, изрек.
— Чего уж.. И до утра подождет. Всего вам хорошего и позвольте вас
поблагодарить.
Он с величайшим тщанием повесил призрачную трубку, повернулся и с
большим достоинством спустился с крыльца. Он шел, почти не пошатываясь, и
какая-то целеустремленность в его движениях подсказала мне, что он
возвращается в "Рыжего медведя". Я было испугался, что он свалится перед
дверью скобяной лавки Джонсона, но к тому времени, когда он свернул за угол,
за которым лежала рыночная площадь, походка его стала совсем твердой, и я
перестал за него опасаться.
И я помню, как мистер Биггинс стоял у стола в нашей приемной, глубоко
засунув руки в карманы и упрямо выставив подбородок.
— У меня корова чего-то кряхтит.
— Что же, надо будет ее посмотреть. — Я взял ручку, чтобы записать
вызов.
Он переступил с ноги на ногу.
— Уж не знаю. Может, ничего с ней такого нет.
— Ну, как скажете...
— Э, нет! — возразил он. — Это как вы скажете, вы же ветеринар-то.
— Но как я могу сделать заключение? Я ведь ее не видел. Лучше я к вам
заеду.
— Так-то оно так, да только накладно выходит. Вы же по десять
шиллингов берете за одно погляденье. А потом только знай денежки выкладывай,
и лекарства там, и то и се.
— Да, конечно, мистер Биггинс, я понимаю. Так, может быть, дать вам
что-нибудь для нее? Коробку порошков от желудка?
— А почем вы знаете, что у нее с желудком неладно?
— Ну, собственно говоря...
— Может, какая другая хворь.
— Совершенно справедливо, но...
— Корова-то — лучше не бывает, — заявил он воинственно. — Я за нее
на ярмарке в Скарберне пятьдесят фунтов отвалил.
— Да, корова, наверное, прекрасная. А потому, мне кажется, ее тем
более необходимо осмотреть. Я мог бы приехать к вам во второй половине дня.
Наступило долгое молчание.
— Оно так. Да только вы, небось, и опять приехать захотите? Завтра, а
то еще и послезавтра. Не успеешь оглянуться, а счет до небес вырастет.
— Мне очень жаль, мистер Биггинс, но теперь все очень дорого.
— Это верно! — Он энергично закивал. — Пожалуй, дешевше будет просто
отдать вам корову и дело с концом!
— Ну, зачем же так... Но я вас понимаю.
Я задумался.
— Может быть, дать вам не только желудочных порошков, но и
жаропонижающую микстуру? На всякий случай.
Он долго смотрел на меня ничего не выражающим взглядом.
— Так вы же все равно точно знать не будете, а?
— Ну, разумеется, не совсем...
— Может, в ней проволока сидит.
— Не исключено.
— Тогда чего же ей в глотку лекарства лить? Толку-то никакого не
будет!
— Вы совершенно правы. Никакого.
— Коровы-то я терять не хочу, вот вам и весь сказ! — разъярился он.
— Эдак и совсем разориться недолго!
— Я прекрасно это понимаю, мистер Биггинс. Потому-то я и полагаю, что
ее необходимо осмотреть. Если помните, я с этого и начал.
Ответил он не сразу. Напряженный взгляд и легкий тик в щеке выдавали,
какая в нем бушует внутренняя борьба. В конце концов он просипел:
— Может и так... только... э... до утра погодить нельзя? Вдруг да у
нее само собой пройдет?
— Прекрасно! — Я даже улыбнулся от облегчения. — Утром сразу же
посмотрите, как она, и, если ей не получшает, позвоните мне до девяти.
От моих слов он еще больше потемнел.
— А коли она до утра не протянет?
— Да, конечно, некоторый риск существует.
— Чего вам и звонить-то, раз она подохла, а?
— Совершенно верно.
— Звонить-то я буду Мэллоку, живодеру, так?
— Боюсь, что так...
— Да да кой мне мэлловские пять фунтов за такую-то корову?
— Хм-м... Вы, безусловно, правы.
— Уж больно она хороша!
— Охотно верю.
— Потерять-то мне ее никак не с руки.
— Я понимаю...
Мистер Биггинс набычился и грозно посмотрел на меня:
— Ну так и что же вы думаете делать?
— Минутку! — Я провел пальцами по волосам.-- Может быть, вы подождете
до вечера и поглядите, как она себя будет чувствовать, и, если ей не станет
лучше, скажем к восьми, вы мне позвоните, и я приеду.
— Приедете, значит? После восьми? — осведомился он, сужая глаза.
Я одарил его сияющей улыбкой.
— Совершенно верно.
— Верно-то верно, да только в прошлый раз, когда вы ночью приезжали,
вы это в счет поставили, нет, что ли?
— Возможно. — Я развел руками. — В ветеринарной практике принято...
— Вот и выходит, что это еще накладной получится.
— Если взглянуть с такой точки зрения, то, конечно...
— У меня ж лишние деньги не водятся, знаете ведь.
— Я представляю...
— И на простой счет еле наскребаю, а тут лишнее плати?
— Но право же...
— Вот и выходит, что вы это зря придумали, верно?
— Пожалуй... не спорю... — Я откинулся на спинку кресла, чувствуя
себя бесконечно усталым.
Мистер Биггинс угрюмо жег меня взглядом, но я не собирался больше
предлагать никаких гамбитов и в свою очередь уставился на него, как я
надеялся, с непроницаемым видом, который должен был по моим расчетам яснее
всяких слов сказать, что я готов выслушать любое его предложение, но сам
ничего предлагать больше не собираюсь.
Тишина, воцарившаяся теперь в приемной, оставалась нерушимой очень
долго. В конце улицы церковные куранты отбили четверть, в отдалении,
по-видимому, на рыночной площади, затявкала собака, мимо окна на велосипеде
промелькнула мисс Добсон, дочка бакалейщика, но мы оба молчали.
Мистер Биггинс жевал нижнюю губу, бросал на меня отчаянные взгляды и
тотчас вновь принимался созерцать свои ноги. Он явно исчерпал все
возможности, и в конце концов мне стало вено, что инициативу я должен взять
на себя, причем категорически.
— Мистер Биггинс, — сказал я, — мне пора ехать. Вызовов у меня
много, но мне предстоит побывать на ферме в миле от вашей, так что часов
около трех я погляжу вашу корову.
Я встал, показывая, что разговор окончен.
Фермер затравленно посмотрел на меня. Видимо, он смирился с мыслью, что
мы зашли в тупик и останемся в нем еще долго, а потому моя внезапная атака
застала его врасплох. Он открыл было рот, но ничего не сказал и повернулся к
двери. На пороге он остановился, поднял руку, секунды две умоляюще смотрел
на ме
...Поділитися у соцмережах
