Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...полстада, гласит присловье, а половина будущего стада Гарри Самнера лежит в
стойле под соломой... Больше ему таких денег не собрать!
Я вскочил с кресла как ужаленный. Нет, так невозможно! Надо сейчас же
узнать, что там происходит. С другой стороны, если я вернусь ни с того ни с
сего, то выдам свою неуверенность, покажу себя зеленым юнцом... А, ладно!
Всегда можно сказать, что я где-то забыл скальпель...
Службы тонули во мраке. Я тихонько пробрался к стойлу, посветил
фонариком — и сердце у меня екнуло: теленок лежал в той же позе. Я встал на
колени и сунул руку под попону. Слава богу, дышит! Но прикосновение к глазу
опять не вызвало никакой реакции. Либо он умирал, либо никак не мог очнуться
от нембутала.
Из глубокой тени двора я покосился на мягко светящееся окно кухни.
Никто не услышал моих шагов. Я прокрался к машине и уехал, страдая от мысли,
что так ничего и не прояснилось, и мне по-прежнему остается только гадать об
исходе операции.
Утром я повторил свой ночной визит, но, шагая на негнущихся ногах по
двору, я знал, что на этот раз меня впереди ждет что-то определенное. Либо
он сдох, либо чувствует себя лучше. Я открыл дверь коровника и зарысил по
проходу. Вот оно, третье стойло! Я тревожно заглянул в него.
Монти перевалился на грудь. Он все еще был укрыт попоной и соломой и
выглядел довольно кисло, но, когда корова, бык или теленок лежит на груди, я
наполняюсь надеждой. Напряжение схлынуло как волна: операцию он выдержал,
самое трудное осталось позади, и, встав рядом с ним на колени и почесывая
ему голову, я твердо знал, что все будет хорошо.
И действительно, температура и дыхание у него стали нормальными, глаза
утратили неподвижность, ноги обрели гибкость. Меня захлестывала радость, и,
как учитель к любимому ученику, я проникся к этому бычку нежным
собственническим чувством. Приезжая на ферму, я непременно заглядывал к
нему, а он всегда подходил поближе и глядел на меня с дружеским интересом,
словно платя мне взаимностью.
Однако примерно через год я начал подмечать какую-то перемену.
Дружеский интерес постепенно исчез из его глаз, сменившись задумчивым,
взвешивающим взглядом, и тогда же у него развилась привычка слегка
потряхивать головой при виде меня.
— Я бы на вашем месте, мистер Хэрриот, перестал бы заходить к нему в
стойло. Он растет и, сдается мне, скоро начнет озоровать.
Только "озоровать" было не тем словом. У Гарри выдалась на ферме долгая
спокойная полоса, и когда я снова увидел Монти, ему было почти два года. На
этот раз речь шла не о болезни. Но две коровы у Гарри отелились раньше
срока, и с типичной для него предусмотрительностью он попросил меня
проверить все стадо на бруцеллез.
С коровами никаких хлопот не было, и час спустя передо мной уже
выстроился длинный ряд наполненных кровью пробирок.
— Ну, вот! — сказал Гарри. — Остается только бык, и дело с концом.
— Он повел меня через двор в телятник, где в глубине было стойло быка.
Гарри открыл верхнюю половину двери, и я, заглянув внутрь, даже
попятился. Монти был колоссален. Шея с тяжелыми буграми мышц поддерживала
такую огромную голову, что глаза казались совсем крохотными. И в этих
глазках теперь не было и тени дружелюбия. Они вообще ничего не выражали и
только поблескивали — черно и холодно. Он стоял ко мне боком, почти
упираясь мордой в стену, но я знал, что он следит за мной: голова пригнулась
и огромные рога медленно и грозно прочертили в побелке две глубокие борозды,
обнажившие камень. Раза два-три он утробно фыркнул, храня зловещую
неподвижность. Монти был не просто бык, но воплощение угрюмой необоримой
силы.
Гарри ухмыльнулся на мои выпученные глаза.
— Может, заскочите туда почесать ему лобик? Помнится, было у вас такое
обыкновение.
— Нет уж, спасибо! — Я с трудом отвел взгляд от чудовища. --
Интересно, загляни я к нему, долго ли я прожил бы?
— Ну. может, с минуту, — задумчиво ответил Гарри. — Бык он, что
надо, тут я не просчитался, только вот норов у него очень подлый. Я с ним
всегда ухо востро держу.
— Ну, и как же, — осведомился я без особого энтузиазма, — я возьму у
него кровь для анализа?
— Так я ему голову прищемлю. — И Гарри указал на металлическое ярмо
над кормушкой, вделанной в небольшое открытое окно в дальнем конце стойла.
— Сейчас я его на жмых подманю.
Он удалился по проходу, и минуту спустя я увидел, как он со двора
накладывает жмых в кормушку.
Бык сначала словно бы ничего не заметил и только еще раз неторопливо
боднул стену, но затем повернулся все с той же грозной медлительностью,
сделал три-четыре величественных шага и опустил нос в кормушку. Где-то за
стеной Гарри нажал на рычаг, и ярмо с грохотом упало на могучую шею.
— Давайте! — крикнул невидимый фермер, повиснув на рычаге. — Я его
держу. Входите!
Я открыл нижнюю створку двери и вошел в стойло. Конечно, голова у быка
была надежно защемлена; но мне стало немножко холодно от того, что я
очутился рядом с ним в таком тесном пространстве. Пробравшись вдоль
массивного бока, я положил ладонь на шею и почувствовал дрожь ярости,
пронизывавшую мощные мышцы. Вдавив пальцы в яремный желобок, я нацелил иглу
и смотрел, как вздувается вена. Проколоть эту толстую кожу будет нелегко!
Когда я вонзил иглу, бык напрягся, но остался стоять неподвижно. В
шприц потекла темная кровь, и мне стало легче на душе. Слава богу, я сразу
же попал в вену и можно будет не колоть снова, ища ее. Я извлек иглу,
подумал, что все обошлось легче легкого... И вот тут началось! Бык издал
оглушительное мычание и рванулся ко мне, словно не он миг назад стоял как
каменный истукан, Я увидел, что он высвободил один рог из ярма и, хотя еще
не мог дотянуться до меня головой, толкнул в спину плечом, и я с паническим
ужасом ощутил, какой сокрушающей силой он налит. Со двора донесся
предостерегающий крик Гарри, и, кое-как вскочив на ноги, я краем глаза
заметил, что бешено рвущееся чудовище почти высвободило второй рог, а когда
я выбрался в проход, громко лязгнуло сброшенное ярмо.
Тот, кому доводилось бежать по узкому проходу, лишь на три шага
опережая фыркающую, тяжело топочущую смерть весом около тонны, без труда
догадается, что мешкать я не стал. Меня подстегивала мысль, что Монти,
выиграй он этот забег, расквасит меня об стену с такой же легкостью, с какой
я мог бы раздавить перезрелую сливу, и, несмотря на длинный клеенчатый плащ
и резиновые сапоги, я продемонстрировал такой рывок, что ему позавидовал бы
любой олимпийский рекордсмен.
Двери я достиг на шаг впереди, рыбкой нырнул в нее и захлопнул за собой
створку. Из за угла стойла выскочил Гарри Самнер, белый как мел. Своего лица
я не видел, но по ощущению оно было заметно белее. Даже губы у меня
заледенели и утратили всякую чувствительность.
— Господи! Вы уж простите! — хрипло сказал Гарри. — Наверное, ярмо
толком не защелкнулось — шея-то у него вон какая! Рычаг у меня из рук
просто вырвало. Черт! Ну и рад же я, что вы выбрались! Я уж думал, вам
конец.
Я поглядел на свой кулак. В нем все еще был крепко зажат наполненный
кровью шприц.
— Ну, кровь я у него тем не менее взял, Гарри. А это главное: меня
пришлось бы долго уговаривать, чтобы я снова к нему сунулся. Боюсь, вы
присутствовали при конце такой чудесной дружбы!
— Дурень чертов! — Секунду-другую Гарри прислушивался, как грохочут о
дверь стойла рога Монти. — А вы-то еще столько для него сделали!
Хорошенькое он вам "спасибо" сказал.
18
Пожалуй, самым драматичным событием в истории ветеринарной практики
явилось исчезновение рабочей лошади. Даже не верится, что эта опора и
гордость нашей профессии сошла на нет за какие-то считанные годы. И
произошло это у меня на глазах.
Когда я обосновался в Дарроуби, трактор уже начал свое победное
шествие, но в сельской общине традиции очень живучи, и лошадей и там и в
окрестностях было еще много. Чему мне следовало только радоваться, так как
ветеринарное образование, которое я получил, строилось вокруг лошади, а все
остальное было весьма второстепенным дополнением. Во многих отношениях
обучение наше было вполне научным, и все же по временам мне мерещилось, что
люди, его планировавшие, мысленно видели перед собой дипломированного
коновала в цилиндре и сюртуке, существующего в мире подвод и конных
фургонов.
Анатомию лошади мы изучали в мельчайших подробностях, остальных же
животных куда более поверхностно. И то же наблюдалось во всех других
дисциплинах, начиная от ухода за животными, когда мы постигали все тонкости
ковки, превращаясь в заправских кузнецов, и кончая фармакологией и
хирургией. О сапе и мыте нам полагалось знать куда больше, чем о чуме у
собак. Но и корпя над всем этим, мы, зеленые юнцы, понимали, что это глупо,
что ломовая лошадь уже стала музейным экспонатом и работать нам предстоит
главным образом с рогатым скотом и мелкими животными.
Тем не менее мы потратили столько времени и сил на овладение лошадиными
премудростями, что все-таки найти пациентов, для лечения которых эти знания
могли пригодиться, было, как я уже сказал, очень приятно. Пожалуй, в первые
два года я лечил рабочих лошадей чуть ли не каждый день, и пусть я не был и
никогда не буду специалистом по лошадям, но и меня покоряла своеобразная
романтика заболеваний и травм, названия которых порой восходили к
средневековью. Заковка, гниение стрелки, нагноение холки, свищи, плечевой
вывих — ветеринары лечили все это из столетия в столетие, пользуясь почти
теми же лекарствами и приемами, что и я. Вооруженный прижигателями и
коробкой с пластырями я решительно плюхнулся в извечный стрежень
ветеринарной жизни.
И вот теперь, на исходе третьего года, струя эта, если и не пересохла,
то настолько ослабела, что становилось ясно: не за горами день, когда она и
вовсе иссякнет. В какой-то мере это означало определенное облегчение жребия
ветеринарного врача, поскольку работа с лошадьми была физически наиболее
трудной, и самой требовательной из наших обязанностей.
А потому, глядя на этого трехлетнего мерина, я вдруг подумал, что
подобные вызовы теперь далеко не так часты, как совсем еще недавно. На боку
у него была длинная рваная, хотя и неглубокая рана там, где он напоролся на
колючую проволоку, и при каждом движении края ее расходились. Деваться было
некуда ее следовало побыстрее зашить.
Лошадь была привязана в стойле за голову, и правый ее бок прижимался к
высокой деревянной перегородке. Работник, дюжий детина шести футов роста,
крепко ухватил уздечку и привалился к яслям, а я начал вдувать в рану
йодоформ. Меринок отнесся к этому спокойно, что было утешительно, так как он
мог похвастать весьма могучим сложением и от него прямотаки исходило
ощущение жизнерадостной силы. Я вдел шелковинку в иглу, чуть приподнял край
раны и прошил его "Ну, все в порядке!" — подумал я, прокалывая край
напротив, но тут мой пациент судорожно дернулся, и мне почудилось, что прямо
по мне просвистел ураганный ветер, а он вновь стоял, прижимаясь к
перегородке, словно ничего не произошло.
Когда лошадь меня лягала, это всегда оказывалось полной неожиданностью.
Просто поразительно, с какой молниеносной быстротой способны взметнуться эти
могучие ноги. Тем не менее в его попытке ударить меня сомневаться не
приходилосьигла бесследно исчезла вместе с шелковинкой, лицо дюжего
работинка побелело, и он смотрел на меня выпученными глазами, а мой
"габардиновый макинтош" пришел в удивительное состояние — словно кто-то
старательно располосовал его спереди лезвием бритвы на узкие полоски,
которые теперь лохмотьями свисали до пола. Огромное подкованное копыто
прошло в одном-двух дюймах от моих ног, но с макинтошем я мог распрощаться
навсегда.
Я стоял, ошалело оглядываясь, и тут от дверей донесся бодрый голос:
— А, мистер Хэрриот! Да что же это он натворил? — Клифф Тайрман,
старый конюх, поглядел на меня с досадливой усмешкой.
— Чуть не отправил меня в больницу, Клифф, — ответил я с дрожью. --
Промахнулся самую малость. Меня как ветром обдало.
— А что вы делали-то?
— Попробовал было зашить рану. Но больше и пытаться не стану, а съезжу
сейчас за намордником и хлороформом.
— Да на что вам хлороформ? — возмутился Клифф. — Я сам его подержу,
и можете ни о чем не беспокоиться.
— Извините, Клифф! — Я покосился на его щуплую фигуру и начал убирать
шовный материал, ножницы и йодоформ. — У вас легкая рука, я знаю, но он уже
разок попробовал до меня добраться, и больше я ему такого удовольствия
предоставлять не намерен. Мне что-то не хочется остаться хромым до конца
моих дней.
Невысокий жилистый конюх словно весь подобрался. Он выставил вперед
голову и смерил меня воинственным взглядом.
— Да что вы городите? — Он яростно обернулся к дюжему работнику,
который все еще крепко держал уздечку, хотя его мертвенная бледность успела
приобрести слегка зеленоватый оттенок. — Иди-ка ты отсюда, Боб! Так
перетрусил, что и лошадь напугал. Иди-иди, его я подержу.
Боб с облегчением выпустил уздечку и с виноватой ухмылкой бочком
пробрался мимо мерина. Он был выше Клиффа по меньшей мере на голову.
Происшедшее, казалось, возмутило Клиффа до глубины души. Он взял
уздечку и посмотрел на мерина укоризненным взглядом, как учитель на
расшалившегося ученика. А тот, в явном возбуждении прижал уши и запрыгал,
грозно стуча копытами по каменным плитам пола. Но стоило щуплому конюху
ударить его кулачком по ребрам снизу, и он сразу встал как вкопанный.
— У, олух царя небесного! Стой смирно, кому говорю! Что это ты
выделываешь, а?! — рявкнул Клифф и опять ударил кулачком по крутым ребрам.
Особой боли такой слабенький удар причинить не мог, но мерин тотчас стал
само послушание. — Лягаться вздумал, а? Я те полягаюсь! — Клифф дернул
уздечку, устремив на лошадь гипнотический взгляд. Потом кивнул мне. --
Беритесь за дело, мистер Хэрриот, он вас не пришибет.
Я нерешительно взглянул на лошадь — такую большую, такую грозную!
Ветеринарам постоянно приходится с открытыми глазами идти навстречу
заведомой опасности, и, полагаю, на каждого это действует по-разному. Меня
порой излишне живое воображение ввергало в дрожь, рисуя самые жуткие
картины, и вот теперь я даже с некоторым сладострастием прикидывал, какой
мощью обладают эти огромные в глянцевитой шерсти ноги, как тверды эти
широкие копыта, обведенные узкой полоской металла. Размышления мои прервал
голос Клиффа.
— Да не прохлаждайтесь, мистер Хэрриот, говорю же, он вас не пришибет!
Я снова открыл ящик с инструментами и дрожащими пальцами вдел новую
шелковинку в новую иглу. Собственно, выбора у меня не было — Клифф не
спрашивал, он приказывал. Придется рискнуть еще раз.
Когда я, еле переставляя ноги, вернулся на прежнее место, думаю, вид у
меня был не слишком внушительным: спотыкаюсь о дикарскую юбочку, в которую
превратились полы моего макинтоша, вновь протянутые к ране пальцы дрожат, в
ушах гремит кровь. Но я напрасно мучился. Клифф оказался совершенно прав, и
мерин меня не пришиб. Собственно говоря, он даже ни разу не шелохнулся и,
казалось, сосредоточенно слушал, что ему шепчет Клифф, придвинувший лицо к
самой его морде. Я вдувал йодоформ, шил и защемлял, словно демонстрируя
методику на анатомической модели. С хлороформом, пожалуй, было бы даже не
так удобно.
Когда я с величайшим облегчением покинул стойло и начал опять убирать
инструменты, монолог возле лошадиной морды заметно изменился по тону.
Угрожающее ворчанье все больше переходило в нежную насмешливость.
— Ну видишь, окаянная твоя душа, что зря ты свои коленца выкидывал! Ты
же у нас умница, верно? Ты у нас молодец! — ладонь Клиффа ласково
скользнула по шее, и могучая лошадь потерлась о него мордой, как доверчивый
и послушный щенок.
Медленно выходя из стойла, Клифф успел похлопать мерина по спине, боку,
животу, крупу и даже шутливо подергал репицу, а недавнее злобное чудовище
блаженно подчинялось этим ласкам.
Я вытащил из кармана пачку сигарет.
— Клифф, вы чудо. Не хотите закурить?
— Это будет, как свинью клубникой угощать, — ответил конюх и высунул
язык, на котором покоился кусок табачной жвачки. — Без этого я никуда. Как
суну с утра, так хожу до ночи. А вы и не догадались?
Вероятно, вид у меня был до смешного удивленный. Во всяком случае,
маленькое обветренное лицо расползлось в довольной улыбке. И глядя на эту
улыбку, такую мальчишескую, такую победную, я невольно задумался над тем,
какой феномен представляет собой Клифф Тайрман.
В местах, где закаленность и долговечность были правилом, он тем не
менее выглядел чем-то исключительным. В первый раз я увидел его почти за три
года до этого дня — он бегал между коровами, хватал их за морды и
удерживал, словно без малейших усилий. Я решил, чго передо мной человек
средних лет, но на редкость хорошо сохранившийся. На самом же деле ему было
уже под семьдесят. Несмотря на щуплость, он был внушителен — длинные
болтающиеся руки, твердая косолапая походка, набыченная голова придавали ему
вызывающий вид, точно он шел по жизни напролом.
— Вот не думал, что увижу вас нынче, — сказал я. — Говорили, у вас
пневмония.
Он пожал плечами.
— Есть малость. Первый раз валяюсь с тех пор, как сопляком был.
— Так зачем же вы встали? — Я поглядел на тяжело вздымающуюся грудь,
на полуоткрытый рот. — Когда вы его держали, я слышал, какие у вас хрипы.
— Да нет, не для меня это. Денек-другой, я и вовсе оклемаюсь. — Он
схватил лопату и принялся энергично сгребать кучу конских яблок, сипло и
тяжело дыша.
Харленд-Грейндж, большая ферма у подножия холмов, была окружена
пахотными землями, и в свое время в длинном ряду стойл этой конюшни не
нашлось бы ни одного свободного. Двадцать с лишним лошадей — и по меньшей
мере для двенадцати из них каждый день находилась работа. А теперь их
осталось две: молодой мерин, которому я зашил рану, и дряхлый конь серой
масти по кличке Барсук.
Клифф был главным конюхом, а когда произошел переворот, и лошадей
свергли с былого престола, без жалоб и стенаний пересел на трактор, не
брезгуя и никакими другими работами. Это было типично и для множества
других, таких же как он, сельских работников повсюду в стране. Лишившись
дела всей своей жизни, оказавшись перед необходимостью начать все с начала,
они не подняли вопля, а просто взялись за новое дело. Собственно говоря,
люди помоложе перешли на машины с жадностью и показали себя прирожденными
механиками.
Но для старых знатоков, вроде Клиффа, что-то невозвратимо рухнуло. Он,
правда, любил повторять: "На тракторе-то сидеть оно куда сподручнее --
прежде-то за день так по полю находишься, что ног под собой не чуешь!" Но
любовь к лошадям он сохранял в полной мере — то чувство товарищества между
работником и рабочей лошадью, которое крепло в нем еще с дней детства и
осталось у него в крови навсегда.
В следующий раз я приехал в Харленд-Грейндж к откармливаемому бычку,
который подавился куском турнепса, но пока я возился с ним, хозяин, мистер
Гиллинг, попросил меня взглянуть на старого Барсука.
— Он что-то все кашляет. Может, конечно, возраст, но вы все-таки его
посмотрите.
Старый конь теперь стоял в конюшне в полном одиночестве.
— Трехлетку я продал, — объяснил фермер. — Но старичка придержу. Не
трактор же гонять, если надо какую-нибудь мелочь перевезти.
Я покосился на вытесанное как из гранита лицо. По виду его никак нельзя
было заподозрить в мягкосердечности, но я догадывался, почему он не
расстался со старым конем. Ради Клиффа.
— Ну, Клифф, во всяком случае, будет рад, — сказал я.
Мистер Гиллинг кивнул.
— Да уж, другого такого лошадника поискать. Водой не разольешь. — Он
усмехнулся. — Помнится, хоть и давненько это было, как Клифф поругается со
своей хозяйкой, так уйдет в конюшню на всю ночь посидеть с лошадками. Сидит
там час за часом и покуривает. Он тогда еще табак не жевал.
— А Барсук у вас тогда уже был?
— Угу. Мы ж его вырастили. Клифф ему вроде бы как восприемник.
Дурачок, помню, задницей вперед шел, ну, и пришлось нам повозиться, чтобы
его вытащить! — Он улыбнулся. — Наверное, потому Клифф всегда его и
отличал. Работать на Барсуке никому другому не давал, только сам — год за
годом, год за годом. И до того им гордился, непременно ленты ему в гриву
вплетет и все бляхи на упряжи начистит, если, скажем, ехал на нем в город.
— Он задумчиво покачал головой.
Дряхлый коняга оглянулся с легким любопытством, услышав мои
приближающиеся шаги. Ему было под тридцать, и весь его облик говорил о тихой
старости — торчащие тазовые кости, поседелая морда, провалившиеся глаза,
полные благожелательности. Я собирался измерить ему температуру, но тут он
издал резкий лающий кашель, который подсказал мне, что с ним такое. Минуты
две я наблюдал, как он дышит, и второй симптом также оказался налицо.
Дальнейшего осмотра не требовалось.
— У него запал, мистер Гиллинг, — сказал я. — А точнее эмфизема
легких. Видите, как у него дважды вздергивается живот при выдохе? Дело в
том, что его легкие утратили эластичность н, чтобы вытолкнуть из них воздух,
требуется дополнительный нажим.
— А причина в чем?
— В первую очередь, конечно, возраст. Но он немного простужен, вот все
и стало гораздо заметнее.
— Но пройти-то может? — спросил фермер.
— Ему станет полегче, когда он разделается с простудой, но совсем
здоровым, боюсь, ему уже никогда не быть. Я дам вам лекарство, которое
смягчит его кашель. Подмешивайте ему в воду.
Я сходил к машине и вернулся с отхаркивающей мышьяковой микстурой,
которой мы тогда пользовались.
Прошло примерно полтора месяца, и как-то вечером часов около семи мне
опять позвонил мистер Гиллинг.
— Вы бы не приехали поглядеть Барсука? — спросил он.
— А что с ним? Опять плохо дышит?
— Да нет. Кашлять он кашляет, но вроде бы особенно из-за этого не
мучается. Нет, у него, по-моему, колики. Сам я уехать должен, так вас Клифф
проводит.
Старый работник ждал меня во дворе с керосиновым фонарем. Подойдя к
нему, я с ужасом воскликнул:
— Боже мой, Клифф! Что вы с собой сделали?
Лоб и щеки у нею были сплошь в ссадинах и царапинах, а нос, весь
ободранный, торчал между двумя синяками.
Тем не менее он ухмыльнулся, а в глазах у него запрыгали смешливые
искорки.
— Да с велосипеда намедни грохнулся. Наехал на камень, ну и
перекувыркнулся через руль задницей кверху. — При этом воспоминании его
разобрал хохот.
— Но черт подери, почему вы к доктору не сходили? Нельзя же вам
разгуливать в таком виде!
— К доктору? А чего у них время зря отнимать? Эка невидаль! — Он
потрогал рассеченный подбородок. — Один денек пришлось-таки перевязаться, а
теперь все поджило.
Я только головой покачал и пошел за ним в конюшню. Он повесил фонарь на
столб и направился к коню.
— Ума не приложу, что с ним такое, — сказал он. — Вроде бы ничего
такого и нет, а все-таки не все у него в порядке.
Особых признаков сильной боли заметно, действительно, не было, но
Барсук все время переступал с ноги на ногу, словно ощущал какую-то
неловкость в животе. Температура оказалась нормальной, и никаких симптомов
возможных болезней мне обнаружить не удалось.
Я еще раз оглядел его с некоторым сомнением.
— Может быть, и правда, легкая колика. Во всяком случае, ничего такого
не заметно. Я впрысну ему кое-что, чтобы он успокоился.
— Ну, и хорошо, хозяин, — сказал Клифф, глядя, как я достаю шприц, и
обвел взглядом конюшню до полного теней дальнего конца. — А непривычно
как-то, что всего тут одна лошадь стоит. Я ж ведь помню, когда их тут было
полным-полно, уздечки со столбов свисают, а прочая сбруя на стенке позади
них так и посверкивает... — Он переложил жвачку от одной щеки к другой и
улыбнулся. — Черт дери! Я ж тут каждое утро с шести часов корм им задавал,
к работе готовил, и уж можете мне поверить, это ж чистая картина была, как
мы все выезжали отсюда пахать на самой зорьке. Шесть пар лошадок упряжью
побрякивают, а пахари бочком у них на спинах сидят. Ну прямо тебе процессия!
Я улыбнулся.
— Раненько вы начинали, Клифф.
— Угу, черт дери. А кончали поздно. Вернемся, дадим лошадкам пожевать
чего-нибудь, сбрую снимем и идем повечерять. А потом опять сюда, да гребнем,
да щеткой весь пот, всю грязь с них и соскоблим. А потом зададим корму
по-настоящему — и отрубей, и овса, и сена, чтобы хорошенько подзаправились
перед завтрашним днем.
— Так у вас и вечера свободного вовсе не оставалось?
— Что так, то так. Отработались — и на боковую, оно верно. Да только
мы об этом и не думали вовсе.
Я подошел к Барсуку, чтобы сделать инъекцию, и вдруг опустил шприц. По
телу старого коня пробежала легкая судорога, еле заметное напряжение мышц,
потом он на секунду вздернул хвост и снова опустил.
— Что-то тут другое, — сказал я. — Клифф, выведите ка его из стойла.
Я погляжу, как он пройдется по двору.
И когда его копыта застучали по булыжнику, мышцы вновь напряглись, а
хвост вздернулся. У меня в мозгу слов
...Закладка в соц.сетях
