Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...ня, а потом понурился и вышел.
Я следил в окно, как он переходит дорогу: посреди мостовой он внезапно
нерешительно остановился, что-то буркнул и оглянулся на наше крыльцо. Меня
охватил страх, что его собьет машина, но тут он расправил плечи и медленно
пошел дальше.
А иногда получить ясную картину не удается и по телефону.
— Боб Фрай говорит.
— Доброе утро. Хэрриот слушает.
— У меня свинья что-то не того.
— А-а! Так что с ней?
Булькающий смешок.
— Это вы мне скажите!
— О!
— Чего бы я стал вам звонить, кабы сам знал, что с ней? Хе-хе-хе!
То обстоятельство, что эту шуточку я слышал уже две тысячи раз, не
меньше, помешало мне от всей души присоединиться к его смеху, но какое-то
кудахтанье я из себя выдавил.
— Совершенно верно, мистер Фрай. Нуте-с, почему же вы мне звоните?
— Так я же объяснил, черт дери! Чтобы узнать: что с ней такое.
— Это я понял, но мне нужно знать поподробнее. Вы сказали, что с ней
что-то не того. Но что именно?
— Куксится чего то.
— Да-да. Но не могли бы вы объяснить, в чем это заключается? Пауза
— Понурая она какая-то.
— Что-нибудь еще?
— Да нет вроде. Вообще дохлая она, если на то пошло.
Я ненадолго задумался.
— Так... э... Я попробую спросить вас немножко по-другому: Зачем вы
мне звоните?
— Звоню, потому что вы ветеринар. Это же ваша работа, разве нет?
Я предпринял новую попытку.
— Было бы лучше, если бы я знал, что с собой захватить. Какие у нее
симптомы?
— Симптомы-то? Ну, неможется ей вроде бы.
— Да, но как она себя ведет?
— А никак. Потому я и забеспокоился.
— Гм, гм! — Я поскреб в затылке. — Ей что — очень плохо?
— Да уж не хорошо.
— Вы, кажется, сказали, что дело срочное?
Новая долгая пауза.
— Ну, она не так, чтобы уж, а только и не очень. Совсем тела не
нагуливает.
— Вот-вот. И давно это с ней?
— Да уж порядком.
— Ну, а точнее?
— Чего уж там говорить. Давненько.
— Мистер Фрай, мне необходимо знать, как давно у нее наблюдаются эти
симптомы. Сколько времени назад они появились?
— А-а! Да с той поры, как мы ее купили...
— И когда же вы ее купили?
— Да тогда же, как и всех прочих...
24
Мне всегда нравилось работать со студентами. Для получения диплома им
полагается пройти шесть месяцев практики, и обычно почти все свои каникулы
они проводят у какого-нибудь ветеринара.
У нас, разумеется, имелся свой студент-надомник в лице Тристана, но он
принадлежал к особой категории. Учить его не приходилось вовсе: он словно
сам все знал и впитывал сведения не только без усилий, но и незаметно для
окружающих. Если я брал его с собой, то на ферме он чаще всего сидел в
машине, уткнувшись в свою любимую газету и покуривая.
Настоящие же практиканты попадали к нам самые разные — и из деревни, и
из города, и туповатые, и умницы, но, как я уже сказал, мне нравилось
работать со всеми без различия.
Во-первых, ездить с ними по вызовам было гораздо веселее. Значительную
часть жизни деревенский ветеринар проводит в одиноких разъездах, а тут было
с кем поболтать в дороге. И какое блаженство, когда есть кому открывать
ворота! На дорогах к отдаленным фермам ворот всегда уйма. Например, та,
которая внушала мне особый ужас, была перегорожена в восьми местах! Даже
трудно передать словами, какое дивное ощущение тебя охватывает, когда
останавливаешь машину перед воротами, а открывать их вылезает кто-то другой!
Про удовольствие задавать студентам каверзные вопросы я уж не говорю.
Мои собственные занятия и экзамены были еще свежи в памяти, а к ним
добавлялся обширный практический опыт, накопленный за без малого три года в
окрестностях Дарроуби. Осматриваешь животное, словно мимоходом спрашиваешь о
том о сем и проникаешься сознанием собственной значимости, наблюдая, как
молодой человек поеживается-ну точь-вточь я сам совсем еще недавно! Пожалуй,
уже в те дни у меня начинал складываться прочный стереотип. Незаметно для
себя я приобретал привычку задавать определенный ряд излюбленных вопросов,
что свойственно многим экзаменаторам, и через годы и годы случайно
подслушал, как один юнец спросил другого: "Он тебя уже допрашивал о причинах
судорог у телят? Ничего, еще спросит!" Каким старым я вдруг ощутил себя!
Зато в другой раз бывший практикант с новехоньким дипломом кинулся ко мне,
клянясь поставить мне столько кружек пива, сколько я захочу. "Знаете, о чем
меня спросили на последнем устном? О причинах судорог у телят! Экзаменатора
я совсем доконал: он просто умолял меня замолчать!"
Студенты были полезны во многих отношениях — бегом притаскивали из
багажника нужные инструменты и лекарства, тянули веревки при трудных отелах,
умело ассистировали при операциях, покорно выслушивали перечень моих тревог
и сомнений. Не будет преувеличением сказать, что недолгое их пребывание у
нас буквально переворачивало мою жизнь.
А потому в начале этих пасхальных каникул я стоял на станционной
платформе и встречал поезд в предвкушении многих приятных часов. Этого
практиканта нам рекомендовал кто-то из министерства — и в самых лестных
выражениях: "Замечательная голова. Кончает последний курс в Лондоне.
Несколько золотых медалей. Практику проходил больше городскую и решил, что
ему необходимо ознакомиться и с настоящей сельской работой. Я обещал, что
позвоню вам. Зовут его Ричард Кармоди".
Студентов-ветеринаров я насмотрелся всяких, но кое-что бывало обычно
общим для всех, и я мысленно рисовал себе молодого энтузиаста в твидовом
пиджаке, мятых брюках и с рюкзаком за плечами. Наверное, спрыгнет на
платформу еще на ходу. Однако поезд остановился — и никого. Носильщик уже
грузил ящики с яйцами в багажный вагон, когда в дверях напротив меня
появилась высокая фигура и неторопливо шагнула на перрон. Он? Не он? Но у
него, видимо, никаких сомнений не возникло. Он направился прямо ко мне и,
протягивая руку, оглядел меня с головы до ног.
— Мистер Хэрриот?
— ...Э... совершенно верно.
— Моя фамилия Кармоди.
— А, да... Отлично! Как поживаете?
Мы обменялись рукопожатием, и я оценил элегантный клетчатый костюм, и
шляпу, и сверкающие ботинки на толстой подошве, и чемодан из свиной кожи.
Студент особого рода! Очень внушительный молодой человек! Моложе меня года
на два, но в развороте широких плеч ощущалась зрелость, волевое красноватое
лицо дышало уверенностью в себе.
Я повел его через мост на станционный двор. Когда он увидел мой
автомобильчик, бровей он, правда, не поднял, но на заляпанные грязью крылья,
треснутое ветровое стекло и лысые покрышки посмотрел весьма холодно. А когда
я открыл перед ним дверцу, мне показалось, что он с трудом удержался от
того, чтобы не вытереть носовым платком сиденье, прежде чем сесть.
Я показал ему нашу приемную. Я был только партнером, но очень гордился
тем, как у нас все устроено, и привык, что и наше скромное оборудование
способно произвести впечатление. Но в маленькой операционной Кармоди сказал
"хм!", в аптеке — "да-да", а заглянув в шкаф с инструментами — "м-м". На
складе он выразился более определенно — протянул руку, потрогал пакет с
адреваном, нашим люблмым глистогонным, и произнес с легкой улыбкой:
— Все еще им пользуетесь?
Но когда я провел его через стеклянную дверь в длинный огороженный
стеной сад, где в буйной траве золотились желтые нарциссы, а глициния вилась
по старинному кирпичу особняка XVIII века, он, хотя и не впал в неистовый
восторг, все же смотрел по сторонам с явным одобрением. А в булыжном дворе
за садом он поглядел на грачей, галдевших в вершинах могучих вязов, на
обнаженные склоны холмов, где дотаивал последний зимний снег и пробормотал:
— Прелестно, прелестно!
Я почувствовал большое облегчение, когда вечером проводил его в
гостиницу. Мне требовалось время, чтобы переварить впечатление.
Утром я заехал за ним и увидел, что клетчатый костюм он сменил на почти
столь же элегантные куртку и спортивные брюки.
— Ну, а для работы у вас есть что-нибудь? — спросил я.
— Вот! — Он кивнул на чистенькие резиновые сапоги на заднем сиденьи.
— Это хорошо, но я имел в виду комбинезон или халат. Иногда ведь нам
приходится и в грязи возиться.
Он снисходительно улыбнулся.
— Думаю, мне беспокоиться не стоит. Я ведь уже бывал на фермах, как
вам известно.
Я пожал плечами и больше к этому не возвращался.
Первым нашим пациентом был охромевший теленок. Он бродил по загону на
трех ногах, держа четвертую на весу, и вид у него был очень понурый. Колено
больной передней ноги заметно опухло, и, ощупывая его, я ощутил под пальцами
какую-то комковатость, словно сгустки гноя. Температура оказалась под сорок.
Я поглядел на фермера.
— У него гнойное воспаление сустава. Вероятно, почти сразу после
рождения в организм через пупок проникла инфекция и поразила сустав. Надо
принять меры, не то она может распространиться на печень и легкие. Я сделаю
ему инъекцию и оставлю вам таблетки.
Я пошел к машине, а вернувшись, увидел, что Кармоди даром время не
терял, он кончил ощупывать распухший сустав и внимательно осмотрел пупок. Я
сделал инъекцию, и мы отправились дальше.
— А знаете, — сказал Кармоди, когда мы выехали на дорогу, — это
вовсе не гнойное воспаление.
— Неужели? — Я немного растерялся. Меня нисколько не раздражает, если
студенты начинают обсуждать мой диагноз — лишь бы не при фермере, — но
пока еще ни один не объявлял мне без обиняков, что я напутал. Я тут же
сделал мысленную заметку не допускать этого молодца до Зигфрида. Одно такое
заявление — и Зигфрид железной рукой вышвырнет его из машины, хотя он и
ражий детина.
— Почему вы так думаете? — спросил я.
— Остальные суставы нормальны, а пупок абсолютно сухой. Ни
болезненности, ни припухлости. По-моему, просто вывих.
— Не исключено, но не высоковата ли температура для вывиха?
Кармоди хмыкнул и покачал головой. Он, естественно, остался при своем
мнении.
На нашем пути нет-нет да попадались ворота, и Кармоди вылезал их
открывать, как самый заурядный смертный, но только с особым неторопливым
изяществом. Глядя на его высокую фигуру, на гордо поднятую голову, на модную
шляпу, надетую точно под нужным углом, я вновь вынужден был признать, что он
производит впечатление. Поразительное для его возраста.
Перед самым обедом я занялся коровой, которая, как сказал по телефону
ее хозяин, "вроде бы туберкулез подцепила. Как отелилась, так и пошла
чахнуть. Не иначе, как эта подлость с ней приключилась. Ну да сами увидите".
Едва я вошел в коровник, как понял, что с ней. Обоняние у меня очень
тонкое и нос сразу ощутил сладковатый запах кетона. Меня всегда охватывала
чисто детская радость, когда во время проверки стада на туберкулез, мне
выпадала возможность небрежно бросить: "Вон та корова отелилась недели три
назад и сильно худеет!" А потом смотреть, как фермер скребет в затылке и
спрашивает, как это я догадался.
На этот раз мне представился случай еще больше потешить свое самолюбие.
— Сначала перестала есть концентраты, верно? — И фермер кивнул. — А
с тех пор тает как свеча?
— Верно, — сказал фермер. — В жизни не видывал, чтобы корова так
сразу зачахла.
— Ну, можете больше не тревожиться, мистер Смит. Туберкулеза у нее
нет, а только изнурительная лихорадка, и мы ее живо поставим на ноги.
Изнурительной лихорадкой в этих местах называли ацетонемию* , и фермер
облегченно улыбнулся.
— Вот черт! Ну, я рад. Думал уж пора ее пускать на собачье мясо. Чуть
с утра Мэллоку не позвонил.
Теперь мы пользуемся гормональными препаратами, но тогда я,
естественно, прибегнуть к ним не мог, а ввел ей внутривенно шесть унций
глюкозы и сто единиц инсулина — это было одно из моих излюбленных средств.
И пусть нынешние ветеринары смеются — оно давало результаты. Фермер держал
корову за нос, но она так ослабела, что вряд ли стала бы сопротивляться. С
исхудалой морды на меня смотрели совсем мертвые глаза.
Кончив, я провел рукой по торчащим ребрам, прикрытым словно бы одной
кожей.
— Теперь она скоро наберет жирка, — сказал я. — Но больше одного
раза в день ее не доите. А если дело не сразу пойдет на лад, так два-три дня
совсем не доите.
— Угу. Жир-то у пее в подойник уходил, а не в тело, верно?
— Вот именно, мистер Смит.
Кармоди явно не был в восторге от этого обмена кухонными истинами и
нетерпеливо притоптывал ногой. Я понял намек и пошел к машине.
— Дня через два заеду еще раз ее посмотреть, — крикнул я, трогаясь, и
помахал мистеру Смиту, глядевшему на нас с порога. Кармоди же торжественно
приподнял шляпу и задержал ее так в двух-трех дюймах над волосами, что,
решительно, выглядело солиднее. Я заметил, что он проделывал это всякий раз,
когда мы покидали очередную ферму, и манера эта меня так очаровала, что я
даже поиграл мыслью, не обзавестись ли мне шляпой, чтобы самому попробовать.
Я покосился иа моего спутника. Утренний объезд был позади, а я не задал
ему ни единого вопроса! Откашлявшись, я сказал:
* Повышение содержания в крови ацетоновых тел, что приводит к нарушению
кислотно-щелочного равновесия и к интоксикации. Обнаружение ацетоновых тел
позволяет судить о степени физиологической полноценности кормовых рационов
для крупного рогатого скота и суягных овец.
— Кстати об этой корове. Не могли бы вы просветить меня о причинах
ацетонемии?
Кармоди смерил меня непроницаемым взглядом.
— Правду сказать, я пока не уверен, какой теории следует
придерживаться. Стивенс утверждает, что она возникает из-за неполного
окисления жирных кислот, Шеллема склоняется к токсическому поражению печени,
а Янссен предполагает связь с одним из центров вегетативной нервной системы.
Мне же кажется, что мы нашли бы ключ к пониманию проблемы, если бы нам
удалось выявить точный механизм образования ацетоуксусной и
бета-оксимасляной кислот в процессе обмена веществ. Как вы считаете?
— О да... ну, разумеется, дело в том, что окси... что старушка
бета-окси... Да-да, все она... Без всякого сомнения.
Я обмяк на сиденьи и решил больше Кармоди вопросов не задавать. За
стеклами мелькали каменные стенки, а я мало-помалу смирялся с мыслью, что
здесь в машине рядом со мной сидит сверхчеловек. Действовала она на меня
несколько угнетающе. Мало ему быть высоким, красивым, полностью в себе
уверенным, так он еще и блестящий талант! И к тому же, подумал я с горечью,
очень богат, если судить по его виду.
Мы свернули на проселок. Впереди показалась кучка низких каменных
строений. Последнее место, где надо побывать до обеда. Ворота были закрыты.
— Лучше подъехать к службам, — сказал я — Вы не...?
Студент выбрался из машины, отодвинул засов и начал открывать створку.
Делал он это, как и все остальное, спокойно, неторопливо, с врожденным
изяществом. Он прошел перед машиной, и я вновь впился в него взглядом,
дивясь его внутреннему достоинству, холодной невозмутимости... и тут точно
из воздуха возникла злобная черная собачонка, бесшумно подскочила к Кармоди,
с жестоким упоением погрузила зубы в его левую ягодицу и ускользнула.
Никакая, даже самая монолитная невозмутимость, никакое достоинство не
выдержат внезапного болезненного укуса в мягкие части. Кармоди взвизгнул,
высоко подпрыгнул, прижимая ладонь к ране, и с ловкостью обезьяны
вскарабкался на верхнюю жердь ворот. Примостившись там, он дико озирался
из-под сползшей на глаза щегольской шляпы.
— ..! ..!! — взвыл он. — Кой черт...
— Ничего, ничего, пустяки! — успокаивал я его, торопливо шагая к
воротам и с трудом подавляя желание броситься на землю и кататься, кататься
по ней, слабея от хохота. — Просто собака!
— Собака? Какая собака? Где?! — истошно кричал Кармодн.
— Убежала, скрылась. Я только-только успел ее заметить.
Я поглядел по сторонам, но стремительная черная тень исчезла бесследно,
словно ее никогда и не было.
Сманить Кармоди с верхней жерди на землю оказалось не так-то просто, а
спустившись, он, прихрамывая, вернулся в машину и так в ней и остался.
Увидев болтающиеся лохмотья еще недавно щегольских брюк, я про себя признал,
что он имел право бояться нового нападения. Будь это кто-нибудь другой, я бы
сразу же без церемоний предложил ему спустить штаны, чтобы смазать укус
йодом, но тут слова застряли у меня в горле, и я пошел в коровник, не
предложив ему своих услуг.
Когда Кармоди явился в Скелдейл-Хаус после обеда, он вновь стал самим
собой. Брюки он сменил и в машине сидел немного боком, но в остальном мне
начинало мерещиться, что эпизода с черной дворняжкой вообще не было. Более
того, едва мы выехали из города, он с некоторым высокомерием заявил:
— Послушайте, просто наблюдая за вами, я многому не научусь Не могли
бы вы поручить мне делать инъекции и все прочее? Мне хотелось бы приобрести
практический опыт работы с животными.
Вместо ответа я стал еще внимательнее вглядываться в шоссе сквозь
сеточку тонких трещинок в ветровом стекле. Не мог же я прямо признаться, что
еще только завоевываю доверие фермеров и некоторые из них относятся к моим
способностям с заметным сомнением. Наконец, я перевел взгляд на него.
— Ладно. Диагноз ставить должен я, но дальше, где можно, продолжать
будете вы.
Вскоре он вкусил практического опыта. Я решил, что помету двухмесячных
поросят не повредила бы инъекция сыворотки против Escherichia coli и вручил
Кармоди бутылку и шприц. Он решительно шагнул в гущу поросят, а я с угрюмым
удовлетворением подумал, что, может быть, и не помню всех тонкостей,
запечатленных в учебниках мелким шрифтом, но вот загонять поросят в самый
грязный угол не стал бы. Поросята при приближении Кармоди с визгом вскочили
с соломенной подстилки и всем скопом ринулись в вонючее озерцо мочи у
дальней стены. Кармоди хватал одного, а остальные метались взад и вперед,
окатывая его фонтанами брызг. И к тому времени, когда ему удалось уколоть
последнего, щеголеватый костюм был весь в желтых пятнах, и мне пришлось
опустить стекла в машине, чтобы выдержать его соседство.
Затем мы отправились на большую ферму среди распаханных полей у
подножия холмов, где еще сохранялись рабочие лошади. Несколько стойл в
длинной конюшне были заняты, и над каждым красовалась дощечка с кличкой:
Боксер, Капитан, Бобби, Душка и Ромашка — в двух последних стойлах,
естественно, стояли кобылы. Вызвали нас к Томми, заслуженному мерину,
ходившему в упряжи, потому что его опять "заперло".
Томми был мой старый приятель. У него часто бывали легкие колики,
завершавшиеся запором, и я подозревал, что где-то у него в кишечнике
затаился вяло текущий колит. Однако шесть драхм истина в пинте воды
неизменно возвращали ему здоровье, и я сразу же начал взбалтывать желтый
порошок в бутылке для вливаний. Тем временем фермер с работником развернули
лошадь в стойле, продернули веревку под носовой ремень недоуздка, перекинули
ее через балку и вздернули голову Томми повыше.
Я вручил бутылку Кармоди и отступил на задний план. Он поглядел вверх и
замялся. Мерин был рослый и задранная вверх его голова оказалась вне
досягаемости. Но тут работник молча пододвинул колченогую табуретку, Кармоди
взгромоздился на нее и пошатнулся.
Я следил за ним с интересом. Делать вливание лошадям всегда не просто,
а Томми истина, несмотря на его целебную силу, терпеть не мог. В последний
раз я обнаружил, что он наловчился задерживать горькую жидкость в горле, не
глотая. Я успел его перехитрить, ударив в челюсть снизу как раз в ту
секунду, когда он уже собрался выкашлянуть лекарство, которое он и проглотил
с оскорбленным видом. Но процедура эта, несомненно, все больше и больше
превращалась в состязание умов.
И Кармоди с самого начала был обречен. Приступил он к делу неплохо:
ухватил мерина за язык и всунул бутылку за зубы, но Томми тут же наклонил
голову вбок, и лекарство потекло на пол из уголка рта.
— Молодой человек, все мимо льется! — раздраженно крикнул фермер.
Студент охнул и попытался направшь струю в глотку, но Томми уже
распознал в нем дилетанта и полностью овладел положением. Искусно
поворачивая язык и покашливая, он избавлялся от лекарства, и меня охватила
жалость при виде того, как Кармоди балансирует на скрипящей табуретке, а
желтая жидкость плещет и плещет на его одежду.
В заключение фермер заглянул в опустевшую бутылку.
— Ну, что-то коняге, может, и досталось, — кисло заметил он.
Кармоди обратил на него невозмутимый взгляд, вытряхнул из рукава
несколько капель истина в растворе и широким шагом покинул конюшню.
На следующей ферме я с изумлением обнаружил в себе садистскую жилку.
Хозяин славился свиньями крупной белой породы. Он продавал матку за границу,
и у нее надо было взять кровь для проверки на бруцеллез. Извлечь несколько
кубиков крови из ушной вены сопротивляющейся свиньи — это задача,
ввергающая в дрожь и заматерелых ветеринаров, а поручить ее студенту было
явной подлостью, но его холодно самоуверенная просьба в начале вечернего
объезда словно усыпила мою совесгь. Я протянул ему шприц недрогнувшей рукой.
Работник сунул матке в рот веревочную петлю и крепко затянул пятачок,
зацепив за клыки. Это обычный способ, вполне безболезненный, но матка
принадлежала к тем свиньям, которые не терпят никаких посягательств на свою
особу. Она обладала редкой дородностью и, едва почувствовав во рту веревку,
разинула его, как могла шире с протяжным обиженным визгом. Силы этот звук
был необычайной, а она продолжала тянуть ноту, словно и не думая переводить
дух. Перекричать ее нечего было и мечтать — я только смотрел, как Кармоди
под этот оглушительный аккомпанемент наложил резиновый жгут на основание
уха, протер поверхность спиртом и воткнул иглу в небольшой сосуд, но
безрезультатно. Он попробовал еще раз, однако шприц упрямо оставался пустым.
Еще две-три попытки — и, чувствуя, что голова у меня вот-вот развалится на
куски, я вышел из свинарника в благословенную тишину двора.
Я неторопливо обогнул свинарник и минуту-две постоял, любуясь видом у
дальнего его конца, где визг звучал почти глухо. Но когда я вернулся внутрь,
он ввинтился мне в уши, как пневматическое сверло. Совсем взмокший Кармоди
— глаза у него заметно вылезли на лоб — при моем появлении оторвал взгляд
от уха, которое продолжал бесплодно ковырять иглой. Хорошенького понемножку,
подумал я, жестом показал студенту, что хочу попробовать сам, и по
счастливой случайности сразу же наполнил шприц темной кровью. По моему знаку
работник убрал веревку, и свинья, смолкнув, как по мановению волшебной
палочки, принялась благодушно рыться пяточком в соломе.
— Теперь ничего особенно любопытного не ждите, — сказал я,
старательно изгоняя из голоса малейшнй намек на злорадство, когда мы
отправились дальше. — Бычок с опухолью на нижней губе. Но стадо интересное
— одни голлуэи. Причем эта группа зимовала на пастбище, и закалены они все
как на подбор.
Кармоди кивнул. Любая моя попытка расшевелить его разбивалась о стену
холодного безразличия. Для меня же это черное полудикое стадо всегда таило
особое обаяние. Имея с ними дело, никогда нельзя предугадать заранее, что
тебя ждет. Иногда их удавалось изловить для осмотра, иногда нет.
Когда мы подъезжали к ферме, справа от нас по неровному склону холма
скатилась черная полна, примерно из тридцати бычков. Работники гнали их
через редкие кусты дрока и чахлые купы деревьев туда, где две каменные
стенки смыкались под острым углом.
Один работник помахал мне.
— Попробуем веревку на него накинуть, когда он со своими дружками в
стенку упрется Такой подлюга, что на лугу к нему и не подступишься!
Они продолжали кричать, размахивать руками, метаться из стороны в
сторону, но, наконец, бычки сбились в тесную кучку в углу, тревожно косясь.
Их косматые черные загривки словно купались в пару, поднимавшемся от
разгоряченных боков.
— Вон он! У него эта штука на морде! — Работник указывал на крупного
бычка в центре. Еще не договорив, он начал проталкиваться к нему. Мое
преклонение перед йоркширскими сельскими рабочими получило новую пищу, пока
я следил, как он пробирается между мечущимися брыкающимися животными. — Как
я веревку накину, все хватайте тот конец! Одному его не удержать! --
распорядился он хрипло, почти достигнув своей дели.
В его умении сомневаться не приходилось: уверенным движением он точно
набросил петлю на шею бычку.
— Попался! — крикнул он. — Веревку хватайте! Теперь он от нас не
уйдет!
Словно в ответ бычок оглушительно замычал и ринулся вперед. Работник с
отчаянным воплем исчез в гуще черных тел. Веревка ускользнула из-под наших
рук. Но когда бычок промчался мимо Кармоди, тот инстинктивно вцепился в
проползавшую перед ним веревку и повис на ней.
Я завороженным взглядом следил, как человек и бык несутся через луг.
Они удалялись в сторону дальнего склона. Бычок летел, пригнув голову,
работая ногами, как скаковая лошадь, студент тоже бежал что есть мочи, но
выпрямившись, обеими руками сжимая натянутую веревку с видом непреклонной
решимости.
В своей роли беспомощных зрителей работники и я молча смотрели, как
бычок внезапно свернул влево и скрылся за невысокими деревцами. Казалось,
прошли минуты, прежде чем он вновь появился, хотя на самом д
...Закладка в соц.сетях
