Жанр: Электронное издание
Джеймс Хэрриот.
О всех созданиях - больших и малых
О всех созданиях — прекрасных и удивительных
И все они - создания природы
Джеймс Хэрриот.
О всех созданиях - больших и малых
ДЖЕЙМС ХЭРРИОТ
О всех созданиях — больших и малых: Пер. с англ./Предисл. Д. Ф.
Осидзе.--М.: Мир, 1985.--383 с. (Библиотечная серия)
ALL CREATURES GREAT AND SMALL LONDON, MICHAEL JOSEPH
ALL THINGS WISE AND WONDERFUL NEW YORK, ST. MARTIN'S PRESS
Перевод с английского И. ГУРОВОЙ и П. ГУРОВА
Под редакцией и с предисловием д-ра биол. наук, профессора Д. Ф. ОСИДЗЕ
МОСКВА "МИР" 1985
OCR: Сергей Васильченко
Научно-художественная книга английского писателя, содержащая отдельные
главы из его книг "О всех созданиях — больших и малых" и "О всем разумном и
удивительном". С любовью в юмором автор, ветеринарный врач по специальности,
рассказывает о домашних животных, их взаимоотношениях о человеком. Для
любителей литературы о животных.
Предисловие
Автор предлагаемой советскому читателю книги — английский ветеринарный
врач Джеймс Хэрриот, посвятивший 40 лет жизни благородной и многотрудной
работе лечения животных.
В своей книге он делится с читателями воспоминаниями об эпизодах,
встречающихся в практике ветеринарного врача. Несмотря на, казалось бы,
довольно прозаические сюжеты, отношение врача к четвероногим пациентам и их
владельцам — то теплое и лиричное, то саркастическое — передано очень
тонко, с большой человечностью и юмором.
Записки Дж. Хэрриота — это прекрасные художественные иллюстрации
трудной, подчас драматичной, в ряде случаев небезопасной, но всегда важной
работы сельского ветврача. Профессиональная интерпретация эпизодов строго
научна и может быть весьма интересной для повседневной деятельности любого
ветеринарного специалиста, где бы он ни трудился.
Хэрриот очень точно характеризует социальную обстановку Англии
тридцатых годов — эпоху повальной безработицы, когда даже опытный
дипломированный специалист вынужден был искать себе место под солнцем,
довольствуясь подчас вместо заработка одним содержанием. Автору еще повезло:
он нашел себе место помощника врача со столом, крышей над головой и получил
право на круглосуточную работу без выходных дней — в дождь, грязь и
слякоть. Но именно в этом, подводя итоги, он и видит истинную полноту жизни
— то удовлетворение, которое приносится не приобретением материальных благ,
а сознанием, что ты занимаешься нужной и полезной работой, делая ее хорошо.
Конечно, это книга не только о животных, но и о людях. Перед читателем
проходит целая галерея образов владельцев животных, начиная с бедняка,
теряющего собаку, с которой он делился последним куском хлеба, и кончая
богатой вдовой, которая находит единственную отраду в четвероногом любимце и
закармливает его так, что чуть не отправляет на тот свет. Но особенно
удались автору образы простых тружеников, повседневно связанных с домашними
животными, — бедных фермеров и батраков.
Подкупает любовь автора к природе. Даже тогда, когда он посвящает ей
всего лишь несколько строк, читатель ощущает красоту земли, великолепие
окружающего ландшафта, медвяный запах клевера и нагретых солнцем трав.
В отечественной литературе, к сожалению, слишком мало художественных
произведений, столь широко отображающих всю сложность и многообразие работы
ветеринарного врача. Как убедится читатель, Хэрриот выступает то в роли
хирурга, удаляющего опухоль или проводящего руменотомию, то ортопеда, то
диагноста или инфекциониста, неизменно оставаясь тонким психологом, умеющим
помочь не только животным, но и их владельцам.
Любовь к своей профессии, сопричастность к страданиям больных животных,
радость или грусть по поводу их состояния передаются настолько живо, что
читатель чувствует себя как бы непосредственным участником происходящих
событий.
В наш бурный век урбанизации, как никогда, возрастает стремление людей
возможно больше узнать о самых разных жнвотных — диких и домашних: их
поведении, "поступках", взаимоотношениях с человеком, — так как они не
только обеспечивают наши потребности в самом необходимом, но и украшают нашу
духовную жизнь и во многом формируют нравственное отношение к природе в
целом.
Д. Ф. Осидзе
1
"Нет, авторы учебников ничего об этом не писали", — подумал я, когда
очередной порыв ветра швырнул в зияющий дверной проем вихрь снежных хлопьев
и они облепили мою голую спину. Я лежал ничком на булыжном полу в навозной
жиже, моя рука по плечо уходила в недра тужащейся коровы, а ступни скольэили
по камням в поисках опоры. Я был обнажен по пояс, а талый снег мешался на
моей коже с грязью и засохшей кровью. Фермер держал надо мной коптящую
керосиновую лампу, и за пределами этого дрожащего кружка света я ничего не
видел.
Нет, в учебниках ни слова не говорилось о том, как на ощупь отыскивать
в темноте нужные веревки и инструменты, как обеспечивать асептику с помощью
полуведра еле теплой воды. И о камнях, впивающихся в грудь, — о них тоже не
упоминалось. И о том, как мало-помалу немеют руки, как отказывает мышца за
мышцей и перестают слушаться пальцы, сжатые в тесном пространстве.
И нигде ни слова о нарастающей усталости, о щемящем ощущении
безнадежности, о зарождающейся панике.
Я вспомнил картинку в учебнике ветеринарного акушерства. Корова
невозмутимо стоит на сияющем белизной полу, а элегантный ветеринар в
незапятнанном специальном комбинезоне вводит руку разве что по запястье. Он
безмятежно улыбается, фермер его работники безмятежно улыбаются, даже корова
безмятежно улыбается. Ни навоза, ни крови, ни пота — только чистота и
улыбки.
Ветеринар на картинке со вкусом позавтракал и теперь заглянул в
соседний дом к телящейся корове просто развлечения ради — так сказать, на
десерт. Его не подняли с теплой постели в два часа ночи, он не трясся,
борясь со сном, двенадцать миль по оледенелому проселку, пока наконец лучи
фар не уперлись в ворота одинокой фермы. Он не карабкался по крутому
снежному склону к заброшенному сараю, где лежала его пациентка.
Я попытался продвинуть руку еще на дюйм. Голова теленка была
запрокинута, и я кончиками пальцев с трудом проталкивал тонкую веревочную
петлю к его нижней челюсти. Моя рука была зажата между боком теленка и
тазовой костью коровы. При каждой схватке руку сдавливало так, что не было
сил терпеть. Потом корова расслаблялась, и я проталкивал петлю еще на дюйм.
Надолго ли меня хватит? Если в ближайшие минуты я не зацеплю челюсть,
теленка мне не извлечь... Я застонал, стиснул зубы и выиграл еще полдюйма.
В дверь снова ударил ветер, и мне почудилось, что я слышу, как снежные
хлопья шипят на моей раскаленной, залитой потом спине. Пот покрывал мой лоб
и стекал в глаза при каждом новом усилии.
Во время тяжелого отела всегда наступает момент, когда перестаешь
верить, что у тебя что-нибудь получится. И я уже дошел до этой точки.
У меня в мозгу начали складываться убедительные фразы: "Пожалуй, эту
корову лучше забить. Тазовое отверстие у нее такое маленькое и узкое, что
теленок все равно не пройдет". Или: "Она очень упитанна и, в сущности,
мясной породы, так не лучше ли вам вызвать мясника?" А может быть, так:
"Положение плода крайне неудачно. Будь тазовое отверстие пошире, повернуть
голову теленка не составило бы труда, но в данном случае это совершенно
невозможно".
Конечно, я мог бы прибегнуть к эмбриотомии*: захватить шею теленка
проволокой и отпилить голову. Сколько раз подобные отелы завершались тем,
что пол усеивали ноги, голова, кучки внутренностей! Есть немало толстых
справочников, посвященных способам расчленения теленка на части в
материнской утробе.
Но ни один из них тут не подходил — ведь теленок был жив! Один раз
ценой большого напряжения мне удалось коснуться пальцем уголка его рта, и я
даже вздрогнул от неожиданности: язык маленького существа затрепетал от
моего прикосновения. Телята в таком положении обычно гибнут из-за слишком
крутого изгиба шеи и мощного сжатия при потугах. Но в этом теленке еще
теплилась искра жизни, и, значит, появиться на свет он должен был целым, а
не по кусочкам.
Я направился к ведру с совсем уже остывшей окровавленной водой и молча
намылил руки по плечо. Потом снова улегся на поразительно твердый булыжник,
упер пальцы ног в ложбинки между камнями, смахнул пот с глаз и в сотый раз
засунул внутрь коровы руку, которая казалась мне тонкой, как макаронина.
Ладонь прошла по сухим ножкам теленка, шершавым, словно наждачная бумага,
добралась до изгиба шеи, до уха, а затем ценой невероятных усилий
протиснулась вдоль мордочки к нижней челюсти, которая теперь превратилась в
главную цель моей жизни.
Просто не верилось, что вот уже почти два часа я напрягаю все свои уже
убывающие силы, чтобы надеть на эту челюсть ма
* Ряд хирургических операций, состоящих в расчленении плода и удалении
его по частям через естественный родовой путь. — Здесь и далее примечания
редактора.
ленькую петлю, Я испробовал и прочие способы — заворачивал ногу,
зацеплял край глазницы тупым крючком и легонько тянул, — но был вынужден
вновь вернуться к петле.
С самого начала все складывалось из рук вон плохо. Фермер, мистер
Динсдейл, долговязый, унылый, молчаливый человек, казалось, всегда ожидал от
судьбы какой-нибудь пакости. Он следил за моими усилиями вместе с таким же
долговязым, унылым, молчаливым сыном, и оба мрачнели все больше.
Но хуже всего был дядюшка. Войдя в этот сарай на холме, я с удивлением
обнаружил там быстроглазого старичка в шапке пирожком, уютно примостившегося
на связке соломы с явным намерением поразвлечься.
— Вот что, молодой человек, — заявил он, набивая трубку.-- Я мистеру
Динсдейлу брат, а ферма у меня в Листондейле.
Я положил свою сумку и кивнул.
— Здравствуйте. Моя фамилия Хэрриот.
Старичок хитро прищурился:
— У нас ветеринар мистер Брумфилд. Небось, слышали? Его всякий знает.
Замечательный ветеринар. А уж при отеле лучше никого не найти, Я еще ни разу
не видел, чтобы он спасовал.
Я кое-как улыбнулся. В любое другое время я был бы только рад выслушать
похвалы по адресу коллеги — но не теперь, нет, не теперь. По правде говоря,
его слова отозвались в моих ушах похоронным звоном.
— Боюсь, я ничего не слышал про мистера Брумфилда,-- ответил я, снимая
пиджак и с большой неохотой стаскивая рубашку.-- Но я тут недавно.
— Не слышали про мистера Брумфилда! — ужаснулся дядюшка.-- Ну так это
вам чести не делает. В Листондейле им не нахвалятся, можете мне поверить! --
Он негодующе умолк, поднес спичку к трубке и оглядел мой торс, уже
покрывавшийся гусиной кожей. — Мистер Брумфилд раздевается, что твой
боксер. Уж и мускулы у него — загляденье!
На меня вдруг накатила волна томительной слабости, ноги словно налились
свинцом, и я почувствовал, что никуда не гожусь. Когда я принялся
раскладывать на чистом полотенце свои веревки и инструменты, старичок снова
заговорил:
— А вы-то давно практикуете?
— Месяцев семь.
— Семь месяцев! — Дядюшка снисходительно улыбнулся, придавил пальцем
табак и выпустил облако вонючего сизого дыма.-- Ну важнее всего опыт, это я
всегда говорю. Мистер Брумфилд пользует мою скотину десять лет, и он в своем
деле мастак. К чему она, книжная-то наука? Опыт, опыт, вот в чем суть.
Я подлил в ведро дезинфицирующей жидкости, тщательно намылил руки до
плеч и опустился на колени позади коровы.
— Мистер-то Брумфилд допрежь всегда руки особым жиром мажет,-- сообщал
дядюшка, удовлетворенно посасывая трубку.-- Он говорит, что обходиться
только мылом с водой никак нельзя: наверняка занесешь заразу.
Я провел предварительное обследование. Это решающий момент для любого
ветеринара, когда его призывают к телящейся корове. Еще несколько секунд --
и я буду знать, надену ли я пиджак через пятнадцать минут, или мне предстоят
часы и часы изнурительного труда.
На этот раз все оказалось даже хуже, чем можно было ожидать: голова
плода обращена назад, а моя рука сдавлена так, словно я обследую телку, а не
корову, телящуюся во второй раз. И все сухо — "воды", по-видимому, отошли
уже несколько часов назад. Она паслась высоко в холмах, и схватки начались
за неделю до срока. Вот почему ее и привели в этот разрушенный сарай. Но как
бы то ни было, а в постель я вернусь не скоро.
— Ну и что же вы обнаружили, молодой человек? — раздался
пронзительный голос дядюшки. — Голова назад повернута, а? Так, значит,
особых хлопот вам не будет. Мистер Брумфилд с ними запросто расправляется:
повернет теленка и вытаскивает его задними ногами вперед, я сам видел.
Я уже успел наслушаться подобной ерунды. Несколько месяцев практики
научили меня, что все фермеры — большие специалисты, пока дело касается
соседской скотины. Если заболеет их собственная корова, они тут же бросаются
к телефону и вызывают ветеринара, но о чужой рассуждают как знатоки и сыплют
всяческими полезными советами. И особенно меня поразило, что к таким советам
прислушиваются с куда большим интересом, чем к указаниям ветеринара. Вот и
теперь Динсдейлы внимали разглагольствованиям дядюшки с глубоким почтением
— он явно был признанным оракулом.
— А еще, — продолжал мудрец, — можно собрать парней покрепче, с
веревками, да разом и выдернуть его, как там у него голова ни повернута.
Продолжая свои маневры, я прохрипел:
— Боюсь, в таком тесном пространстве повернуть всего теленка
невозможно. А если его выдернуть, не выправив положения головы, таз коровы
будет обязательно поврежден.
Динсдейлы ухмыльнулись: они явно считали, что я увиливаю, подавленный
превосходством дядюшки.
И вот теперь, два часа спустя, я готов был сдаться. Два часа я ерзал и
ворочался на грязном булыжнике, а Динсдейлы следили за мной в угрюмом
молчании под нескончаемый аккомпанемент дядюшкиных советов и замечаний.
Красное лицо дядюшки сияло, маленькие глазки весело блестели — давно уже
ему не доводилось так отлично проводить время. Конечно, взбираться на холм
было куда как нелегко, но оно того стоило. Его оживление не угасало, он
смаковал каждую минуту.
Я замер с зажмуренными глазами и открытым ртом, ощущая коросту грязи на
лице. Дядюшка зажал трубку в руке и наклонился ко мне со своего соломенного
трона.
— Выдохлись, молодой человек, — сказал он с глубоким удовлетворением.
— Вот чтоб мистер Брумфилд спасовал, я еще не видывал. Ну да он человек
опытный. К тому же силач силачом. Уж он-то никогда не устает.
Ярость разлилась по моим жилам, как глоток неразбавленного спирта.
Самым правильным, конечно, было бы вскочить, опрокинуть ведро с бурой водой
дядюшке на голову, сбежать с холма и уехать — уехать навсегда, подальше от
Йоркшира, от дядюшки, от Динсдейлов, от их проклятой коровы.
Вместо этого я стиснул зубы, напряг ноги, нажал из последних сил и, сам
себе не веря, почувствовал, как петля скользнула за маленькие острые резцы в
рот теленка. Очень осторожно, затаив дыхание, я левой рукой потянул тонкую
веревку, и петля под моими пальцами затянулась. Наконец-то мне удалось
зацепить эту челюсть!
Теперь я мог что-то предпринять.
— Возьмите конец веревки, мистер Динсдейл, и тяните, только ровно и не
сильно. Я отожму теленка назад, и, если вы в это время будете тянуть, голова
повернется.
— Ну а как веревка соскользнет? — с надеждой осведомился дядюшка.
Я не стал отвечать, а прижал ладонь к плечу теленка, надавил и
почувствовал, как маленькое тельце отодвигается вглубь против волны
очередной схватки.
— Тяните, мистер Динсдейл, только ровно, не дергая,-- скомандовал я, а
про себя добавил: "Господи, только бы не соскользнула, только бы не
соскользнула!"
Голова поворачивалась! Вдоль моей руки распрямлялась шея, вот моего
локтя коснулось ухо. Я отпустил плечо и ухватил мордочку. Оберегая стенку
влагалища от зубов малыша, я вел голову, пока она не легла на передние ноги,
как ей и полагалось.
Тут я торопливо ослабил петлю и передвинул ее за уши.
— А теперь, как только она натужится, тяните за голову!
— Да нет, за ноги надо тянуть! — крикнул дядюшка.
— Тяните за голову, черт вас дери! — рявкнул я во всю глотку и с
радостью заметил, что дядюшка оскорбление вернулся на свою солому.
Вот показалась голова, за ней без труда выскользнуло туловище. Теленок
лежал на булыжнике неподвижно. Глаза у него остекленели, язык был синий и
распухший.
— Сдох, конечно! — проворчал дядюшка, возобновляя атаку.
Я очистил рот теленка от слизи, изо всех сил подул ему в горло и
принялся делать искусственное дыхание. После трех-четырех нажатий теленок
судорожно вздохнул, и веки его задергались. Скоро он уже начал дышать
нормально и пошевелил ногой.
Дядюшка снял шапку и недоверчиво поскреб в затылке.
— Жив, скажите на милость! А я уж думал, что он не выдержит: сколько
же это вы времени возились!
Тем не менее пыл его поугас, зажатая в зубах трубка была пуста.
— Ну вот что теперь требуется малышу, — сказал я, ухватив теленка за
передние ноги и подтащил к морде матери.
Корова лежала на боку, устало положив голову на булыжник, полузакрыв
глаза, ничего не замечая вокруг, и тяжело дышала. Но стоило ей почувствовать
возле морды тельце теленка, как она преобразилась: глаза ее широко
раскрылись и она принялась шумно его обнюхивать. С каждой секундой ее
интерес возрастал: она перекатилась на грудь, тычась мордой в теленка и
утробно урча, а затем начала тщательно его вылизывать. В таких случаях сама
природа обеспечивает стимулирующий массаж, и под грубыми сосочками
материнского языка, растиравшими его шкурку, малыш выгнул спину и минуту
спустя встряхнул головой и попытался сесть.
Я улыбнулся до ушей. Мне никогда не надоедало вновь и вновь быть
свидетелем этого маленького чуда, и, казалось, оно не может приесться,
сколько бы раз его ни наблюдать. Я попытался соскрести с кожи присохшие
кровь и грязь, но толку было мало. Туалет придется отложить до возвращения
домой. Рубашку я натягивал с таким ощущением, словно меня долго били толстой
дубиной. Все тело болело и ныло. Во рту пересохло, губы слиплись.
Возле меня замаячила высокая унылая фигура.
— Может, дать попить? — спросил мистер Динсдейл.
Корка грязи на моем лице пошла трещинами от благодарной улыбки. Перед
глазами возникло видение большой чашки горячего чая, щедро сдобренного
виски.
— Вы очень любезны, мистер Динсдейл, я с удовольствием выпью
чего-нибудь горяченького. Это были нелегкие два часа.
— Да нет, — сказал мистер Динсдейл, не отводя от меня пристального
взгляда, — может, дать корове попить?
— Ну да, конечно, разумеется, конечно, — забормотал я.-- Обязательно
дайте ей попить.
Я собрал свое имущество и, спотыкаясь, выбрался из сарая. Снаружи была
темная ночь, и резкий ветер швырнул мне в глаза колючий снег. Спускаясь по
темному склону, я в последний раз услышал голос дядюшки, визгливый и
торжествующий:
— А мистер Брумфилд против того, чтобы поить после отела. Говорит, что
эдак можно желудок застудить.
В ветхом тряском автобусе было невыносимо жарко, а я к тому же сидел у
окна, сквозь которое били лучи июльского солнца. Мой лучший костюм душил
меня, и я то и дело оттягивал пальцем тесный белый воротничок. Конечно, в
такой зной следовало бы надеть что-нибудь полегче, но в нескольких милях
дальше меня ждал мой потенциальный наниматель, и мне необходимо было
произвести наилучшее впечатление.
От этого свидания столько зависело! Получить диплом ветеринара в 1937
году было почти то же, что встать в очередь за пособием по безработице. В
сельском хозяйстве царил застой, поскольку десять с лишним лет правительство
его попросту игнорировало, а рабочая лошадь, надежная опора ветеринарной
профессии, стремительно сходила со сцены. Нелегко сохранять оптимизм, когда
молодые люди после пяти лет усердных занятий в колледже попадали в мир,
совершенно равнодушный к их свеженакопленным знаниям и нетерпеливому
стремлению поскорее взяться за дело. В "Рикорде" еженедельно появлялись
два-три объявления "Требуется...", и на каждое находилось человек
восемьдесят желающих.
И я глазам своим не поверил, когда получил письмо из Дарроуби --
городка, затерянного среди йоркширских холмов. Мистер Зигфрид Фарнон, член
Королевского ветеринарного общества, будет рад видеть меня у себя в пятницу,
во второй половине дня,-- выпьем чашечку чая, и, если подойдем друг другу, я
могу остаться там в качестве его помощника. Я ошеломленно вцепился в этот
нежданный подарок судьбы: столько моих друзей-однокашников не могли найти
места, или стояли за прилавками магазинов, или нанимались чернорабочими на
верфи, что я уже махнул рукой на свое будущее.
Шофер вновь лязгнул передачей, и автобус начал вползать на очередной
крутой склон. Последние пятнадцать миль дорога все время шла вверх, и вдали
смутно заголубели очертания Пеннинских гор. Мне еще не доводилось бывать в
Йоркшире, но это название всегда вызывало в моем воображении картину края
такого же положительного и неромантичного, как мясной пудинг. Я ожидал
встретить доброжелательную солидность, скуку и полное отсутствие какого-либо
очарования. Но под стоны старенького автобуса я начинал проникаться
убеждением, что ошибся. То, что еще недавно было бесформенной грядой на
горизонте, превратилось в высокие безлесные холмы и широкие долины. Внизу
среди деревьев петляли речки, добротные фермерские дома из серого камня
вставали среди лугов, зелеными языками уходивших к вершинам холмов, откуда
на них накатывались темные волны вереска.
Мало-помалу заборы и живые изгороди сменились стенками, сложенными из
камня, — они обрамляли дороги, замыкали в себе поля и луга, убегали вверх
по бесконечным склонам. Эти стенки виднелись повсюду, мили и мили их
расчерчивали зеленые плато.
Но оо мере того как близился конец моего путешествия, в памяти начали
всплывать одна за другой страшные истории — те ужасы, о которых
повествовали в колледже ветераны, закаленные и ожесточенные несколькими
месяцами практики. Наниматели, все до единого бессердечные и злобные
личности, считали помощников жалкими ничтожествами, морили их голодом и
замучивали работой. "Ни одного свободного дня или хотя бы вечера! — говорил
Дейв Стивенс, дрожащей рукой поднося спичку к сигарете. — Заставлял меня
мыть машину, вскапывать грядки, подстригать газон, ходить за покупками. Но
когда он потребовал, чтобы я прочищал дымоход, я уехал". Ему вторил Уилли
Джонстон: "Мне сразу же поручили ввести лошади зонд в желудок. А я вместо
пищевода угодил в трахею. Начал откачивать, а лошадь грохнулась на пол и не
дышит. Откинула копыта. Вот откуда у меня эти седые волосы". А жуткий случай
с Фредом Принглом? О нем рассказывали всем и каждому. Фред сделал прокол
корове, которую раздуло*, и ошеломленный свистом выходящих наружу газов, не
нашел ничего лучше, как поднести к гильзе пробойника зажигалку. Пламя
полыхнуло так, что запалило солому, и коровник сгорел дотла. А Фред тут же
уехал куда-то далеко — на Подветренные острова, кажется.
А, черт! Уж это чистое вранье. Я выругал свое воспаленное воображение я
попытался заглушить в ушах рев огня и мычание обезумевших от страха коров,
которых выводили из огнедышащего жерла коровника. Нет, такого все-таки
случиться не могло! Я вытер вспотевшие ладони о колени и попробовал
представить себе человека, к которому ехал.
Зигфрид Фарнон. Странное имя для йоркширского сельского ветеринара.
Наверное, немец — учился у нас в Англии и решил обосноваться здесь
навсегда. И конечно, по-настоящему он не Фарнон вовсе, а, скажем, Фарренен.
Сократил для удобства. Ну да, Зигфрид Фарренен. Мне казалось, что я его уже
вижу: эдакий переваливающийся на ходу толстячок с веселыми глазками и
булькающим смехом. Но одновременно мне пришлось отгонять навязчиво
возникавший облик грузного холодноглазого тевтона с ежиком жестких волос на
голове — он как-то больше отвечал ходовому представлению о ветеринаре,
берущем помощника.
* У жвачных животных четырехкамерный желудок, состоящий из рубца,
сетки, книжки и сычуга. Пища сначала попадает в рубец, где под действием
микрофлоры идут бродильные процессы. При нарушении бродильного процесса в
рубце образуются газы и он резко вздувается, что может привести к гибели
животного. В этих случаях прокалывают рубец стилетом, на который надета
металлическая трубка (гильза). Стилет извлекается, и через гильзу отходят
газы. Через нее же вводят противобродильные лекарства.
Автобус, прогромыхав по узкой улочке, въехал на площадь и остановился.
Я прочел надпись над витриной скромной бакалейной лавки: "Дарроубайское
кооперативное общество". Конец пути.
Я вышел из автобуса, поставил свой потрепанный чемодан на землю и
огляделся. Что-то было совсем непривычным, но сначала я не мог уловить, что
именно. А потом вдруг понял. Тишина! Остальные пассажиры уже разошлись,
шофер выключил мотор, и нигде вокруг — ни движения, ни звука. Единственным
видимым признаком жизни была компания стариков, сидевших возле башенки с
часами посреди площади, но и они застыли в неподвижности, словно изваянные
из камня.
В путеводи
...Закладка в соц.сетях
