Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...л и шлепал по одеялу.
Я еще долго стоял в этой безрадостной комнате, глядя на выцветшие
фотографии по стенам, на ветхие грязные занавески, на кресло с продавленным
сиденьем.
Наконец старичок поднялся на ноги и несколько раз сглотнул. Не глядя на
меня, он сказал хрипло:
— Ну хорошо. Вы сейчас это сделаете?
Я наполнил шприц и сказал то, что говорил всегда:
— Не тревожьтесь, это совершенно безболезненно. Большая доза
снотворного, только и всего. Он ничего не почувствует.
Пес не пошевелился, пока я вводил иглу, а когда нембутал вошел в вену,
испуг исчез из его глаз и все тело расслабилось. К тому времени, когда я
закончил инъекцию, он перестал дышать.
— Уже? — прошептал старичок.
— Да, — сказал я.-- Он больше не страдает.
Старичок стоял неподвижно, только его пальцы сжимались и разжимались.
Когда он повернулся ко мне, его глаза блестели.
— Да, верно, нельзя было, чтобы он мучился, и я благодарен вам за то,
что вы сделали. А теперь — сколько я должен вам за ваш визит, сэр?
— Ну что вы, мистер Дин, — торопливо сказал я. — Вы мне ничего не
должны. Я просто проезжал мимо... и даже лишнего времени не потратил...
— Но вы же не можете трудиться бесплатно,-- удивленно возразил
старичок.
— Пожалуйста, больше не говорите об этом, мистер Дин. Я ведь объяснил
вам, что просто проезжал мимо вашего дома...
Я попрощался, вышел и по узкому проходу зашагал к улице. Там сияло
солнце, сновали люди, но я видел только нищую комнатушку, старика и его
мертвую собаку.
Я уже открывал дверцу машины, когда меня окликнули. Ко мне, шаркая
домашними туфлями, подходил старичок. По щекам у него тянулись влажные
полоски, но он улыбался. В руке он держал что-то маленькое и коричневое.
— Вы были очень добры, сэр. И я кое-что вам принес.
Он протянул руку, и я увидел, что его пальцы сжимают замусоленную, но
бережно хранившуюся реликвию какого-то давнего счастливого дня.
— Берите, это вам, — сказал старичок. — Выкурите сигару!
9
На смену осени шла зима, на высокие вершины полосами лег первый снег, и
теперь неудобства практики в йоркширских холмах давали о себе знать все
сильнее.
Часы за рулем, когда замерзшие ноги немели и переставали слушаться,
сараи, куда надо было взбираться навстречу резкому ветру, гнувшему и
рвавшему жесткую траву. Бесконечные раздевания в коровниках и хлевах, где
гуляли сквозняки, ледяная вода в ведре, кусочек хозяйственного мыла, чтобы
мыть руки и грудь, и частенько мешковина вместо полотенца.
Вот теперь я по-настоящему понял, что такое цыпки — когда работы было
много, руки у меня все время оставались влажными и мелкие красные трещинки
добирались почти до локтей.
В такое время вызов к какому-нибудь домашнему любимцу был равносилен
блаженной передышке. Забыть хоть ненадолго все эти зимние досады, войти
вместо хлева в теплую элегантную гостиную и приступить к осмотру
четвероногого, заметно менее внушительного, чем жеребец или племенной бык! А
из всех этих уютных гостиных самой уютной была, пожалуй, гостиная миссис
Памфри.
Миссис Памфри, пожилая вдова, унаследовала солидное состояние своего
покойного мужа, пивного барона, чьи пивоварни и пивные были разбросаны по
всему Йоркширу, а также прекрасные особняк на окраине Дарроуби. Там она жила
в окружении большого штата слуг, садовника, шофера — и Трики-Ву. Трики-Ву
был китайским мопсом и зеницей ока своей хозяйки.
Стоя теперь у величественных дверей, я украдкой обтирал носки ботинок о
манжеты брюк и дул на замерзшие пальцы, а перед моими глазами проплывали
картины глубокого кресла у пылающего камина, подноса с чайными сухариками,
бутылки превосходного хереса. Из-за этого хереса я всегда старался наносить
свои визиты ровно за полчаса до второго завтрака.
Мне открыла горничная, озарила меня улыбкой, как почетного гостя, и
провела в комнату, заставленную дорогой мебелью. Повсюду, сверкая глянцевыми
обложками, лежали иллюстрированные журналы и модные романы. Миссис Памфри в
кресле с высокой спинкой у камина положила книгу и радостно позвала:
— Трики! Трики! Пришел твой дядя Хэрриот!
Я превратился в дядю в самом начале нашего знакомства и, почувствовав,
какие перспективы сулит такое родство, не стал протестовать.
Трики, как всегда, соскочил со своей подушки, вспрыгнул на спинку
дивана и положил лапки мне на плечо. Затем он принялся старательно
вылизывать мое лицо, пока не утомился. А утомлялся он быстро, потому что
получал, грубо говоря, вдвое больше еды, чем требуется собаке его размеров.
Причем еды очень вредной.
— Ах, мистер Хэрриот, как я рада, что вы приехали,-- сказала миссис
Памфри, с тревогой поглядывая на своего любимца.-- Трики опять плюх-попает.
Этот термин, которого нет ни в одном ветеринарном справочнике, она
сочинила, описывая симптомы закупорки околоанальных желез. В подобных
случаях Трики показывал, что ему не по себе, внезапно садясь на землю во
время прогулки, и его хозяйка в великом волнении мчалась к телефону: "Мистер
Хэрриот, приезжайте скорее, он плюх-попает!"
Я положил собачку на стол и, придавливая ваткой, очистил железы.
Я не мог понять, почему Трики всегда встречал меня с таким восторгом.
Собака, способная питать теплые чувства к человеку, который при каждой
встрече хватает ее и безжалостно давит ей под хвостом, должна обладать
удивительной незлобивостью. Как бы то ни было, Трики никогда не сердился и
вообще был на редкость приветливым песиком, да к тому же большим умницей,
так что я искренне к нему привязался и ничего не имел против того, чтобы
считаться его личным врачом.
Закончив операцию, я снял своего пациента со стола. Он заметно
потяжелел и ребра его обросли новым слоем жирка.
— Миссис Памфри, вы опять его перекармливаете. Разве я не
рекомендовал, чтобы вы давали ему побольше белковой пищи и перестали пичкать
кексами и кремовыми пирожными?
— Да-да, мистер Хэрриот, — жалобно согласилась миссис Памфри. — Но
что мне делать? Ему так надоели цыплята!
Я безнадежно, пожал плечами и последовал за горничной в роскошную
ванную, где всегда совершал ритуальное омовение рук после операции. Это была
огромная комната с раковиной из зеленовато-голубого фаянса, полностью
оснащенным туалетным столиком и рядами стеклянных полок, уставленных
всевозможными флакончиками и баночками. Специальное гостевое полотенце уже
ждало меня рядом с куском дорогого мыла.
Вернувшись в гостиную, я сел у камина с полной рюмкой хереса и
приготовился слушать миссис Памфри. Беседой это назвать было нельзя, потому
что говорила она одна, но я всегда узнавал что-нибудь интересное.
Миссис Памфри была приятной женщиной, не скупилась на благотворительные
пожертвования и никогда не отказывала в помощи тем, кто в этой помощи
нуждался. Она была неглупа, остроумна и обладала сдобным обаянием, но у всех
людей есть свои слабости, и ее слабостью был Трики-Ву. Истории, которые она
рассказывала о свем драгоценном песике, широко черпались в царстве фантазии,
а потому я с удовольствием ожидал очередного выпуска.
— Ах, мистер Хэрриот, у меня для вас восхитительная новость! Трики
завел друга по переписке! Да-да, он написал письмо редактору собачьего
журнала с приложением чека и сообщил ему, что он, хотя и происходит от
древнего рода китайских императоров, решил забыть о своей знатности и готов
дружески общаться с простыми собаками. И он попросил редактора подобрать
среди известных ему собак друга для переписки, чтобы они могли обмениваться
письмами для взаимной пользы. Трики написал, что для этой цели он берет себе
псевдоним "мистер Чепушист". И знаете, он получил от редактора
очаровательный ответ (я без труда представил себе, как практичный человек
уцепился за этот потенциальный клад!) и обещание познакомить его с Бонзо
Фотерингемом, одиноким немецким догом, который счастлив будет переписываться
с новым другом в Йоркшире.
Я прихлебывал херес. Трики похрапывал у меня на коленях. А миссис
Памфри продолжала:
— Но у меня такое разочарование с новым летним павильоном! Вы ведь
знаете, я строила его специально для Трики, чтобы мы смогли вместе сидеть
там в жаркие дни. Это прелестная сельская беседка, но он чрезвычайно ее
невзлюбил. Просто питает к ней отвращение и наотрез отказывается войти в
нее. Видели бы вы ужасное выражение его мордашки, когда он смотрит на нее. И
знаете, как он вчера ее назвал? Мне просто неловко это вам повторить! --
Миссис Памфри оглянулась по сторонам, потом наклонилась ко мне и прошептала:
— Он назвал ее "навозной дырой"!
Горничная помешала в камине и наполнила мою рюмку. Ветер швырнул в окно
вихрь ледяной крупы. "Вот это настоящая жизнь", — подумал я и приготовился
слушать дальше.
— Я так испугалась на прошлой неделе! — продолжала миссис Памфри. --
И уже думала вызвать вас. Бедняжка Трики вдруг оприпадился.
Мысленно я добавил этот новый собачий недуг к плюх-попанью и попросил
объяснения.
— Это было ужасно. Я так испугалась! Садовник бросал Трики колечки. Вы
ведь знаете, он бросает их по получасу каждый день.
Я действительно несколько раз наблюдал эту сцену. Ходжкин, угрюмый
сгорбленный старик-йоркширец, который, судя по его виду, ненавидел всех
собак, а Трики особенно, должен был каждый день стоять на лужайке и бросать
небольшие резиновые кольца. Трики кидался за ними, приносил назад и бешено
лаял, пока кольцо снова не взлетало в воздух. Игра продолжалась, и суровые
морщины на лице старика становились все глубже, а губы, не переставая,
шевелились, хотя расслышать то, что он бормотал, было невозможно.
— А Трики бегал за кольцами, — говорила миссис Памфри,-- ведь он
обожает эту игру, как вдруг без всякой причины он оприпадился. Забыл про
кольца, стал кружить, тявкать и лаять самым странным образом, а потом упал
на бочок и вытянулся как мертвый. Вы знаете, мистер Хэрриот, я, право,
подумала, что он умер — так неподвижно он лежал. Но меня особенно
расстроило, что Ходжкин вдруг принялся смеяться! Он работает у меня уже
двадцать четыре года, и я ни разу не видела, чтобы он хоть раз улыбнулся, и
тем не менее едва он взглянул на это бедное неподвижное тельце, как
разразился пронзительным хихиканьем. Это было ужасно! Я уже собралась бежать
к телефону, но тут Трики вдруг встал и ушел. И выглядел совсем таким, как
всегда.
Истерика, подумал я. Следствие перекармливания и перевозбуждения.
Поставив рюмку, я строго посмотрел на миссис Памфри:
— Послушайте, ведь об этом я вас и предупреждал. Если вы по-прежнему
будете пичкать Трики вреднейшими лакомствами, вы погубите его здоровье. Вы
просто обязаны посадить его на разумную собачью диету и кормить его раз, от
силы два в день, ограничиваясь очень небольшими порциями мяса с черным
хлебом. Или немножко сухариков. А в промежутках — решительно ничего.
Миссис Памфри виновато съежилась в кресле.
— Пожалуйста, пожалуйста, не браните меня. Я пытаюсь кормить его как
полагается, но это так трудно! Когда он просит чего-нибудь вкусненького, у
меня нет сил ему отказать! — Она прижала к глазам носовой платок, но я был
неумолим.
— Что же, миссис Памфри, дело ваше, но предупреждаю вас: если вы и
дальше будете продолжать в этом же духе, Трики будет оприпадываться все чаще
и чаще.
Я с неохотой покинул уютную гостиную и на усыпанной песком подъездной
аллее оглянулся. Миссис Памфри махала мне, а Трики по обыкновению стоял на
подоконнике, и его широкий рот был растянут так, словно он от души смеялся.
По дороге домой я размышлял о том, как приятно быть дядей Трики.
Отправляясь отдыхать на море, он присылал мне ящики копченых сельдей, а
когда в его теплицах созревали помидоры, каждую неделю преподносил мне
фунт-другой. Жестянки табака прибывали регулярно, порой с фотографией,
снабженной нежной подписью.
Войдя в двери Скелдсйл-Хауса, я словно вернулся в более холодный, более
равнодушный мир. В коридоре со мной столкнулся Зигфрид.
— И кто же это приехал? Если не ошибаюсь, милейший дядюшка Хэрриот! И
что же вы поделывали, дядюшка? Уж конечно, надрывались в Барлби-Грейндже.
Бедняга, как же вы утомились! Неужели вы искренне верите, будто корзиночка с
деликатесами к рождеству стоит кровавых мозолей на ладонях?
Йоркшир — холодное место, и я даже сейчас помню, как ошеломило меня
наступление первой зимы, которую я провел в Дарроуби.
Выпал первый снег, и я еле полз вверх по склону вслед за лязгающими
снегоочистительными машинами между белыми валами по сторонам дороги, пока не
добрался до ворот старого мистера Стоукилла. Уже взявшись за ручку дверцы, я
посмотрел сквозь ветровое стекло на совсем новый мир: склон подо мною
застилало белое одеяло, оно лежало на крышах жилого дома и служб маленькой
фермы. Белая пелена простиралась дальше, скрывая все знакомые приметы
пейзажа — каменные стенки между лугами, речку внизу. Все вокруг казалось
новым, манящим, загадочным.
Однако упоение сказочной красотой рассеялось, едва я вылез из машины, и
на меня обрушился свирепый ветер. Он задувал с востока и нес с собой ледяное
дыхание Арктики, которое казалось еще холоднее из-за колючей пыли, сорванной
с белого снегового покрова. На мне были шуба и шерстяные перчатки, и
все-таки ветер пронизал меня до мозга костей. Я ахнул, привалился к машине,
застегнул воротник и побрел туда, где скрипела и стучала калитка. Я кое-как
открыл ее и пошел дальше, хрустя снегом.
Обогнув коровник, я увидел мистера Стоукилла: он вилами сносил навоз в
кучи, и по белизне вились бурые полосы жижи.
— А-а! — пробурчал он, не выпуская изо рта недокуренную сигарету. Ему
было за семьдесят, но со всеми делами на своей маленькой ферме он управлялся
один. Как-то он рассказал мне, что тридцать лет батрачил за шесть шиллингов
в день и всетаки умудрился скопить деньги на покупку собственного хозяйства.
Возможно, поэтому он ревниво хотел все делать сам.
— Как вы, мистер Стоукилл? — спросил я, но в ту же секунду бешеный
ветер ударил мне в лицо, забился в рот и нос, и я невольно отвернулся с
громким "о-ох!"
Старик с удивлением взглянул на меня, а потом посмотрел по сторонам,
точно только сейчас обратил внимание на погоду.
— Да, нынче маленько задувает. — Он оперся на вилы, и пепел сигареты
рассыпался искрами.
Несмотря на холодную погоду, на нем поверх потрепанного синего жилета,
несомненно некогда составлявшего часть его парадного костюма, был натянут
только комбинезон из чертовой кожи, а рубашка была без воротничка и запонок.
Белая щетина на худом подбородке заставила меня со стыдом вспомнить, что мне
всего двадцать четыре года, и я вдруг ощутил себя никчемным городским
неженкой.
Старик воткнул вилы в навозную кучу и зашагал к службам.
— У меня нынче есть для вас разная работенка. Сначала вот сюда.
Он открыл дверь, и я с радостью погрузился в сладкое коровье тепло
крытого сарая, где несколько косматых бычков стояли по колено в соломе.
— Нам нужен вон тот молодец. — Он указал на темно-рыжего бычка,
который стоял, подогнув заднюю ногу. — Он уже пару дней на трех ногах
ковыляет. Копытная гниль, не иначе.
Я направился к бычку, но он улепетнул от меня так проворно, словно и не
хромал вовсе.
— Придется выгнать его в проход, мистер Стоукилл, — сказал я. — Вы
бы не открыли ворота?
Когда тяжелые брусья были отодвинуты, я зашел бычку в тыл и погнал его
к проходу. Казалось, он сразу выскочит туда, но в воротах он остановился,
поглядел в проход и кинулся обратно. Несколько раз я резво обежал сарай
следом за ним и наконец сумел завернуть его к проходу — но с тем же
результатом. После пяти-шести попыток я перестал чувствовать холод. Бег
вперегонки с бычками — вот лучшее средство для того, чтобы хорошенько
пропотеть, и я уже совершенно забыл про суровое снежное царство снаружи. К
тому же мне явно предстояло разогреться еще больше, потому что бычок вошел
во вкус игры: после каждого моего броска он весело вскидывал, ноги и
выписывал замысловатые восьмерки.
Упершись руками в бока, я кое-как перевел дух, а потом повернулся к
фермеру.
— Ничего не получается, — сказал я. — Он упирается. Лучше бы
накинуть на него веревку.
— Незачем, молодой человек. Он у нас сам в ворота пойдет. — Старик
проковылял в угол и вернулся с охапкой чистой соломы. Он аккуратно рассыпал
ее в воротах и дальше по проходу, а потом кивнул мне: — Ну-ка, погоните его
еще раз.
Я ткнул упрямца в круп. Он рысцой направился прямо к воротам и без
колебаний выбежал между столбами в проход,
Вероятно, мистер Стоукилл заметил мое удивление.
— Ему, надо быть, булыжники не понравились. А под соломой их и не
видать.
— А... да... понимаю! — И я медленно вышел вслед за бычком.
Действительно, у него оказалась копытная гниль — средневековое
название влажной гнойно-гнилостной флегмоны, подсказанное тяжелым запахом
некротизированной ткани между копытцами, а в те дни в распоряжении
ветеринаров еще не было ни антибиотиков, ни сульфаниламидов. Теперь просто
делаешь инъекцию, твердо зная, что через день-другой животное исцелится. Но
тогда я мог только, с трудом удерживая дергающуюся ногу, замазать
инфицированную межкопытную щель вязкой смесью медного купороса с дегтем,
наложить вату и туго перебинтовать. Кончив, я снял пиджак и повесил его на
гвоздь. Мне было жарко.
Мистер Стоукилл одобрительно оглядел повязку.
— Хорошо, очень хорошо, — объявил он. — Ну, а теперь у меня
поросятки вон в том закутке животами маются. Вы бы их укололи вашей иголкой.
У меня были различные лечебные сыворотки от кишечной палочки, которые
иногда помогали в таких случаях, и я, полный оптимизма, вошел в закуток к
поросятам. Но тут же стремительно выскочил оттуда, потому что их мамаше не
понравилось появление чужака среди ее отпрысков и она ринулась на меня,
разинув пасть и испуская звуки, напоминающие хриплый лай. Ростом она мне
показалась с хорошего осла, и, когда разверстая пасть с огромными желтыми
клыками нацелилась на мое бедро, я счел за благо ретироваться. Пулей вылетев
наружу, я захлопнул за собой дверь, а потом задумчиво поглядел в закуток.
— Надо ее оттуда увести, мистер Стоукилл, а то я ничего сделать не
смогу.
— Ваша правда, молодой человек. Сейчас я ее уведу.
Он зашаркал прочь, но я протестующе поднял руку:
— Нет-нет, я сам! — Не мог же я допустить, чтобы щуплый старичок
вошел туда и, возможно, был сбит с ног, растерзан... Я поглядел по сторонам
в поисках оборонительного оружия. К стене был прислонен видавший виды
широкий совок, и я схватил его.
— Откройте, пожалуйста, дверь, — сказал я. — Сейчас я ее оттуда
выдворю.
Войдя в закуток, я выставил совок перед собой и попытался оттеснить
могучую свинью к двери. Но мои поползновения шлепнуть ее по заду оказались
тщетными: как я ни кружил, она все время обращала ко мне разинутую пасть и
свирепо урчала. Затем она ухватила совок зубами и начала его грызть. Тут я
сдался. Выскочив из закутка, я увидел, что мистер Стоукилл волочит по
булыжнику нечто металлическое и объемистое.
— Что это? — спросил я
— Мусорный бачок, — буркнул фермер.
— Бачок? По зачем...
Он не задержался для объяснений и прямо вошел в закуток. Свинья
ринулась на него, а он подставил ей бачок, в который она с разгона и всунула
голову. Согнувшись в три погибели, старик начал теснить ее к открытой двери.
Свинья растерялась. Оказавшись вдруг в непонятном темном месте, она,
естественно, начала пятиться, и фермеру оставалось только направлять ее
отступление. Не успела она понять, что происходит, как оказалась снаружи.
Старик невозмутимо сдернул бачок и махнул мне:
— Ну, мистер Хэрриот, теперь вы можете и войти.
Вся эта операция заняла не больше двадцати секунд.
Я почувствовал значительное облегчение, а главное, я твердо знал, как
действовать дальше. Взяв лист кровельного железа, предусмотрительно
приготовленный фермером, я двинулся на поросят. Загоню их в угол, загорожу
выход из него листом и в один момент сделаю инъекции.
Но поросятам передалось возбуждение их мамаши. Опорос был удачный, и по
закутку, точно миниатюрные скаковые лошади розовой масти, носились
шестнадцать поросят. Долгое время я стремительно бросался на них, стараясь
собрать их листом в кучу, но они прыскали в разные стороны от него. Уж не
знаю, сколько времени я потратил бы на эту охоту, но тут на мое плечо легла
ласковая рука.
— Погодите-ка, молодой человек, не торопитесь! — Старый фермер
благожелательно поглядел на меня. — Вы бы перестали за ними гоняться, и они
скоро успокоятся. Передохните минутку.
Я стоял рядом с ним, совсем запыхавшись, и слушал, как он увещевает
этих чертенят.
— Гись-гись, гись-гись, — бормотал мистер Стоукилл, не делая ни
единого движения. — Гись-гись, гись-гись.
Поросята перешли с галопа на рысцу, а затем словно по какому-то
телепатическому сигналу все разом остановились, сгрудившись розовой кучкой в
углу.
— Гись-гись, — одобрительно произнес мистер Стоукилл, незаметно
пододвигаясь к ним с листом наготове. — Гись-гись.
Ровным, неторопливым движением он загородил листом угол с поросятами и
для верности упер в него ногу.
— Ну-ка нажмите сапогом с той стороны, и уж они не вырвутся, --
благодушно произнес он.
Сама инъекция заняла лишь несколько минут. Мистер Стоукилл не сказал:
"Ну, кое-чему я вас нынче научил, молодой человек". В его спокойных серых
глазах не пряталось ни злорадство, ни самодовольство. Он сказал только:
— Нынче я вас совсем загонял, молодой человек. Теперь поглядите-ка
корову. У нее горошина в соске.
В дни ручного доения "горошины" и иные закупорки сосков были частым
явлением. Причиной могли быть кусочки молочного камня, крохотные опухоли,
повреждения выстилающей ткани соска и еще всякая всячина. Крайне
увлекательная, хотя и весьма узкая область, и к корове я направился с живым
интересом.
Впрочем, я был еще на некотором расстоянии от нее, когда мистер
Стоукилл положил мне ладонь на плечо.
— Погодите, мистер Хэрриот, не трогайте ее пока, не то она вас лягнет.
Очень у нее норов подлый. Погодите минутку, я ее привяжу.
— Хорошо, — сказал я, — только веревку дайте мне.
— Да лучше бы я сам...-- начал он нерешительно.
— Нет-нет, мистер Стоукилл, не затрудняйтесь. Я отлично знаю, как
помешать корове брыкаться, — сказал я сдержанно. — Будьте добры, дайте мне
веревку.
— Да ведь... она такая... Брыкается почище лошади. Удойная, это верно,
да только...
— Не беспокойтесь, — уронил я с улыбкой. — У меня она не порезвится.
Я начал разматывать веревку. Приятно было показать, что я умею
обращаться с животными, хотя диплом получил всего несколько месяцев назад. К
тому же не так уж часто нас предупреждают, что корова склонна брыкаться.
Однажды корова лягнула меня так, что я отлетел к противоположной стене, а
фермер сказал только: "Уж такая у нее привычка".
Да, хорошо, когда тебя предупредили! Я опоясал корову веревкой перед
выменем и туго затянул скользящую петлю. Точно так, как нас учили в
колледже. Она была рыжей, шортгорнской породы, с косматой головой и, когда я
нагнулся, поглядела на меня с задумчивым интересом.
— Ничего, ничего, милуша, — сказал я ласково, подлез под нее и
осторожно потянул сосок. Брызнула струйка, другая, и что-то закупорило
канал. А, вот она! Довольно-таки большая, но движется свободно. Можно будет
выдавить наружу, не разрезая замыкающую мышцу.
Я взялся за сосок покрепче, потянул посильнее, и тотчас раздвоенное
копыто ударило меня по колену, как развернувшаяся стальная пружина. Коленная
чашечка не приспособлена для того, чтобы ее лягали, и несколько минут я
прыгал по коровнику, шепотом ругаясь на чем свет стоит.
Старый фермер виновато ходил за мной.
— Вы уж простите, мистер Хэрриот. Такой у нее подлый нрав. Дайте-ка
лучше мне...
Я предостерегающе поднял ладонь:
— Нет, мистер Стоукилл! Я уже надел на нее веревку. Просто затянул
недостаточно туго.
Я подковылял к корове, распустил узел, а потом налег на веревку с такой
силой, что у меня потемнело в глазах. Когда я кончил, живот у нее
приподнялся и она обзавелась талией, словно затянутая в рюмочку модница
былых времен.
— Тут уж ты не попляшешь! — буркнул я и снова нагнулся к вымени. Раза
два брызнуло молоко, затем помеха снова закупорила выход, и в отверстии
показалось что-то беловато-розовое. Еще чуть-чуть нажать, и я выковыряю его
иглой от шприца, которую держал наготове. Я вздохнул всей грудью и нажал.
На этот раз копыто впечаталось в лодыжку. Ей уже не удалось поднять его
повыше, но боль была такой же отчаянной. Я сел на табуретку для доения,
засучил штанину и поглядел на лоскуток кожи, который свисал, точно флажок, у
конца длинной ссадины, оставленной копытом.
— Да хватит с вас, молодой человек! — Мистер Стоукилл снял с коровы
веревку и сочувственно поглядел на меня. — Обычным манером с ней не
совладать. Я же ее дважды в день дою, так уж знаю.
Он принес засаленный плужный ремень, несомненно бывший в частом
употреблении, и затянул его на заплюсневом суставе неугомонной коровы. На
другом конце ремня был крюк, и старик зацепил его за кольцо, ввинченное в
стену. Ремень туго натян
...Закладка в соц.сетях
