Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...сь в лощине, и зимой
вокруг стояло море жидкой грязи. Я вылез из машины и захлюпал по грязи к
крыльцу. На мой стук никто не отозвался. Я побрел к хозяйственным постройкам
в другой стороне и открыл дверь коровника. В лицо ударил теплый сладкий
коровий запах, и я прищурился на огонек в дальнем конце, где маячила
какая-то фигура.
Я прошел мимо темного ряда коров, которые неподвижно стояли почти бок о
бок, разделенные только сломанными перегородками, и мимо громоздящихся за
ними навозных куч. Мистер Аткинсон считал, что часто чистить коровник не
следует.
Спотыкаясь на неровностях пола, разбрызгивая лужи мочи, я добрался до
дальнего угла, где с помощью снятой калитки был отгорожен закуток. В
полумраке смутно белела свинья, лежащая на скудной соломенной подстилке.
Свинья не шевелилась, только подрагивали бока. Пока я смотрел, она вдруг
задержала дыхание и напряглась. Через несколько секунд это повторилось.
Мистер Аткинсон встретил меня без особенного восторга. Человек уже
пожилой, он не брился по меньшей мере неделю, а голову его венчала древняя
шляпа с обвислыми полями. Он привалился к стене, сгорбив плечи. Одна рука
была глубоко засунута в рваный карман, другая сжимала велосипедный фонарик с
уже почти севшей батарейкой.
— И это весь свет, который тут есть? — спросил я.
— А как же, — ответил мистер Аткинсон с видимым удивлением. Он
перевел взгляд с фонарика на меня, словно спрашивая: "Какого еще рожна ему
нужно?"
— Ну так посветим, — сказал я и направил луч на мою пациентку.--
Совсем молодая свинья? "
— Куда моложе. Первый опорос.
Свинья снова напряглась, задрожала и замерла.
— Что-то там застряло, — сказал я. — Вы не принесете мне ведро
горячей воды, мыло и полотенце?
— Горячей воды нету. Плиту давно загасили.
— Ну хорошо, принесите, что у вас есть.
Фермер застучал каблуками по булыжнику, забрав с собой фонарик, и в
темноте снова зазвучала музыка. Вальс Штрауса, и я вновь закружился с леди
Фрэнсуик, молоденькой блондинкой, и она смеялась, когда я ее завертел. Я
видел ее белые плечи, блеск бриллиантовой нитки на ее шее, мелькающие вокруг
зеркала.
Шаркая, вернулся мистер Аткинсон и со стуком поставил на пол ведро. Я
окунул палец в воду. Она была ледяной. А ведро честно служило уже много лет:
того и гляди обдерешь руки о зазубренные края.
Я быстро сбросил куртку и рубашку, со свистом втянув воздух, когда мне
в спину подло ударил холодный сквозняк.
— Мыло, пожалуйста, — проговорил я сквозь сжатые зубы.
— В ведерке.
Погрузив руку выше локтя, я пошарил на дне, и мои пальцы наткнулись на
какой-то круглый предмет величиной с теннисный мяч. Я вытащил его и оглядел.
Он был твердым, гладким и весь в крапинках, как обкатанный голыш на морском
берегу. Я оптимистически принялся тереть его между ладонями и намыливать
руки по плечи, ожидая, что они покроются пеной. Но мыло оказалось стойким.
Попросить другой кусок я не рискнул, опасаясь, что в этом опять будет
усмотрен глупый каприз, а просто взял фонарик и побрел через коровник во
двор. Резиновые сапоги чмокали в грязи, грудь покрылась гусиной кожей. Стуча
зубами, я шарил в багажнике, пока не нашел банку с антисептическим кремом.
В закутке я обмазал руку кремом, встал на колени позади свиньи и
осторожно ввел пальцы. Мало-помалу вся кисть, а потом и локоть исчезли
внутри свиньи, и мне пришлось лечь на бок. Камни были холодными и мокрыми,
но я позабыл обо всем, потому что мои пальцы чего-то коснулись. Это оказался
крохотный хвостик. Почти поперечное положение: довольно крупный поросенок
застрял как пробка в бутылке.
Одним пальцем я отгибал задние ножки, пока не сумел ухватить их и
вытащить поросенка.
— Все из-за него. Боюсь, он погиб — слишком долго его там сдавливало.
Однако другие, может быть, живы. Сейчас проверим.
Я снова намазал руку. Погрузив ее почти по плечо, я у самого зева матки
нащупал еще одного поросенка, дотронулся до его мордочки... и мне в палец
впились крохотные, но очень острые зубы.
Я испустил невольный вопль и взглянул на фермера с моего каменного
ложа:
— Ну этот, во всяком случае, жив. Сейчас я его вытащу.
Но у поросенка было на этот счет свое мнение. Он не проявил ни
малейшего желания покинуть теплый приют, и едва мне удавалось зажать между
пальцами его скользкую ножку, как он ее тут же выдергивал. После двух минут
такой игры руку мне свела судорога. Я расслабился, откинулся на булыжник, не
извлекая руки, закрыл глаза и мгновенно очутился на балу, в тепле, под
потоками яркого света. Я держал свой огромный бокал, а Франсуа лил в него
шампанское; и вот я уже снова кружусь в вальсе совсем рядом с оркестром, а
дирижер улыбается мне и кланяется, словно всю жизнь ждал встречи со мной.
Я улыбнулся в ответ, но лицо дирижера куда-то уплыло. На меня
бесстрастно смотрел мистер Аткинсон, а луч фонарика, освещавший его снизу,
придавал зловещий вид его небритым щекам и косматым бровям.
Я заставил себя очнуться и оторвал щеку от пола. Только этого не
хватало — уснуть во время работы! То ли я очень устал, то ли шампанское не
выветрилось до конца. Я снова напряг руку, крепко зажал ножку, и поросенок,
как ни упирался, вынужден был появиться на свет. Впрочем, он тут же смирился
со случившимся и философски засеменил вокруг материнской ноги к соскам.
— Она не тужится, — сказал я. — Прошло столько времени, она совсем
измучилась. Придется сделать ей укол.
Еще один мучительный переход по грязи до машины, инъекция питуитрина в
бедро родильницы, и минуту-другую спустя начались сильные схватки.
Препятствий больше не было, и вскоре на соломе заворочался розовый
поросенок, за ним почти без перерыва второй, третий...
— Как с конвейера сходят, — сказал я. Мистер Аткинсон буркнул что-то
невнятное.
Всего родилось восемь поросят, и фонарик почти совсем уже перестал
светить, когда вышла темная масса последа.
Я потер замерзшие плечи.
— Ну вот и все.
Меня пробирала дрожь. Не знаю, сколько времени я простоял, созерцая
чудо, которое никогда не может приесться: как новорожденные поросята встают
на ножки и сами находят путь к длинному двойному ряду сосков, а мать
полегоньку поворачивается, чтобы поудобнее подставить их голодным ртам
своего первого потомства.
Поскорее одеться! Я еще раз попробовал намылиться этим куском мрамора,
но победа снова осталась за мылом. Меня заинтриговала мысль: от деда или от
прадеда получили его в наследство нынешние владельцы? Моя правая щека и весь
правый бок покрылись коростой липкого сохнущего навоза. Я отодрал, что мог,
ногтями, а потом ополоснулся стылой водой из ведра.
— Есть у вас полотенце? — спросил я, стуча зубами.
Мистер Аткинсон безмолвно протянул мне мешок с навозной коркой по
краям, душно пахнущий отрубями, которые в нем когда-то хранились. Я принялся
растирать им грудь, и, пока ее запудривала затхлая мучная пыль, последние
пузырьки шампанского унеслись в щели крыши и грустно лопнули в ночном мраке.
Я натянул рубашку на шершавую спину с ощущением, что вернулся в
собственный мир. Застегнув куртку, я подобрал шприц, флакон с питуитрином и
вышел из закутка. Но перед тем как уйти, я обернулся. Велосипедный фонарик
давал теперь света не больше, чем раскаленный уголек, и мне пришлось
перегнуться через загородку, чтобы увидеть рядок поросят, энергично и
сосредоточенно сосущих мать. Свинья осторожно переменила позу и хрюкнула. С
величайшим удовлетворением.
Да, я вернулся в мой мир, и это было хорошо. Я проехал море жидкой
глины и поднялся на холм, где мне пришлось вылезти из машины, чтобы открыть
ворота. В лицо мне ударил ветер, несущий холодный свежий запах заиндевелой
травы. Я постоял там, глядя на темные луга и перебирая в уме события
минувшей ночи. Мне вспомнились школьные дни и пожилой джентльмен,
беседовавший с нами о выборе профессии. Он сказал: "Если вы решите стать
ветеринаром, то богатым не будете никогда, но зато жизнь у вас будет
интересная и полная разнообразия".
Я расхохотался и, садясь в машину, продолжал посмеиваться. Он знал, о
чем говорил. Разнообразие! Да уж куда разнообразнее!
13
Послеродовой парез обычно не обещает сюрпризов, но, взглянув в ручей,
еле различимый в унылом сером свете занимающегося утра, я понял, что мне
предстоит иметь дело с довольно редким его проявлением. Паралич сковал
корову сразу после отела, и она съехала по глинистому откосу в воду. Когда я
приехал, корова была в коме, задние ноги ушли глубоко под воду, голова
лежала на каменистом уступе. Возле под косыми струями дождя жался ее
теленок, мокрый и жалкий.
Мы начали спускаться к ним, и Дэн Купер поглядел на меня с тревогой.
— Вроде бы уже поздно. Она ведь сдохла? Она же не дышит.
— Боюсь, что дело плохо, — ответил я. — Но жизнь, по-моему, еще
теплится. Если мне удастся ввести хлористый кальций ей в вену, может, она и
встанет.
— Если бы! — буркнул Дэн. — Она же у меня самая удойная. Всегда
такое случается с теми, которые получше.
— Послеродовой парез именно таких и не милует. Ну-ка, подержите эти
бутылки. — Я вытащил футляр со шприцем и выбрал толстую иглу. Мои пальцы,
окаменевшие от того особого холода, который пронизывает вас на рассвете,
когда кровь в жилах течет еще вяло, а желудок пуст, никак не могли ее
ухватить. Ручей оказался глубже, чем я думал, и при первом же шаге вода
полилась мне в сапоги. Охнув, я нагнулся и прижал большим пальцем яремный
желобок у основания шеи. Вена вздулась, и, когда игла вонзилась в нее, мои
пальцы залила теплая темная кровь. Кое-как я извлек из кармана диафрагменный
насос, в один конец вставил бутылку, другой надел на иглу, и в вену пошел
хлористый кальций.
Стоя по колено в ледяном ручье, поддерживая бутылку окровавленными
пальцами и чувствуя, как дождевые капли затекают мне за воротник, я пытался
отогнать грустные мысли. О всех тех, кто еще спокойно спит в теплых постелях
и будет спать, пока их не разбудит будильник. А потом они сядут завтракать,
развернув свежую газету, а потом спокойно поедут в уютный банк или в
страховую контору. Может, мне следовало бы стать врачом — они-то лечат
своих пациентов в чистых теплых спальнях.
Я вытащил иглу из вены и швырнул пустую бутылку на берег. Инъекция не
подействовала. Я взял вторую бутылку и начал вводить кальций подкожно.
Привычные, но на этот раз бесполезные действия. И вдруг, машинально растирая
вспухший после впрыскивания желвак, я увидел, что у коровы задрожало веко.
Меня захлестнула внезапная волна облегчения. Я посмотрел на фермера и
засмеялся.
— Она еще держится, Дэн! — Я дернул ее за ухо, и она открыла глаза.
— Подождем несколько минут, а потом попробуем перевернуть ее на грудь.
Четверть часа спустя она начала ворочать головой. Пора. Я ухватил ее за
рока и потянул, а Дэн и его дюжий сын уперлись в плечо. Дело шло медленно,
но мы дружно тянули и толкали. Корова сделала усилие и перевалилась на
грудь. И мы сразу ободрились. Когда корова лежит на боку, так и кажется, что
пришел ее последний час.
Теперь я почти не сомневался, что она оправится, однако уехать, бросив
ее в ручье, я не мог. Коровы с парезом иногда лежат сутками, но у меня было
предчувствие, что эта моя пациентка скоро поднимется на ноги. И я решил
подождать.
По-видимому, ей не очень-то нравилось лежать в торфяной воде, и она
попробовала встать, однако прошло еще полчаса, и у меня уже зуб на зуб не
попадал, когда наконец ее усилия увенчались успехом.
— Вот те на! — сказал Дэн. — А я-то уж думал, что она так тут и
останется. Видно, вы ей закатили крепкое снадобье.
— Во всяком случае, срабатывает оно побыстрее, чем старый велосипедный
насос,-- засмеялся я. Внутривенная инъекция кальция была тогда еще новинкой,
и ее эффектное действие не переставало меня поражать. Сколько веков коровы,
если с ними случался парез, попросту гибли! Затем стали применять вдувание
воздуха в вымя, и оно спасло немало животных. Однако кальций оказался
поистине волшебным средством: когда корова вот так вставала через
какой-нибудь час, я ощущал себя цирковым фокусником.
Мы вывели корову по откосу наверх, и там ветер и дождь обрушились на
нас со всей яростью. До дома было шагов полтораста, и мы побрели туда. Дэн
пошел впереди с сыном, таща теленка в мешке, как в гамаке. Теленок
покачивался из стороны в сторону и крепко жмурил глаза, словно не желая
смотреть на мир, встретивший его столь сурово. За ними брела обеспокоенная
мамаша: ноги у нее еще подгибались, но она упорно пыталась засунуть морду в
мешок. Я шлепал по грязи, замыкая шествие.
Когда мы расстались с коровой, она стояла в теплом сарае по колено в
соломе и энергично вылизывала теленка. На крыльце хозяева аккуратно стащили
сапоги, и я последовал их примеру, вылив из каждого не меньше пинты бурой
торфяной жижи. По слухам, миссис Купер была бой-бабой и держала Дэна и детей
в ежовых рукавицах. Но во время прежних моих визитов я успел убедиться, что
Дэн вовсе не такой уж мученик. И вновь подумал об этом, увидев ее плотную
фигуру и круглое приятное лицо в уютной кухне, где она заплетала косички
дочери, собирая ее в школу. Веселый огонь в очаге играл на начищенной медной
посуде, и приятный запах чистой кухни становился еще приятнее оттого, что к
нему примешивался аромат жарящейся грудинки домашнего копчения.
Миссис Купер погнала Дэна с сыном наверх сменить носки, а потом
перевела спокойный взгляд на меня, на лужицы, которые растекались вокруг по
ее линолеуму, и укоризненно покачала головой, словно я был нашалившим
мальчишкой.
— Ладно, снимайте носки, — скомандовала она. — И куртку, а брюки
засучите, садитесь вот тут, да вытрите хорошенько волосы. — Она бросила мне
на колени чистое полотенце, а сама нагнулась надо мной. — И что это вы без
шляпы ходите?
— Не люблю я их, — пробормотал я, и она снова покачала головой. Потом
налила горячей воды из чайника в таз и добавила туда горчицы из большой
банки. — Ставьте сюда ноги!
Я поспешно выполнил ее распоряжение и испустил невольный вопль, едва
мои подошвы окунулись в пузырящуюся смесь. Под грозным взглядом миссис Купер
у меня не хватило духа вытащить ноги из таза. Я сидел, стиснув зубы, среди
облаков пара, и тут она сунула мне в руку огромную кружку чая.
Лечение было старомодное, но весьма эффективное. К тому времени, когда
кружка наполовину опорожнилась, я уже весь пылал. Сырость, пробиравшая меня
до мозга костей, превратилась в далекое воспоминание и окончательно исчезла
из памяти, когда миссис Купер подлила в таз еще кипятку из чайника. Затем
она ухватила стул и таз и начала поворачивать меня так, что я оказался за
столом, а мои ноги по-прежнему оставались в тазу. Дэн и дети уже уписывали
завтрак, а передо мной красовалась тарелка с парой вареных яиц, большим
ломтем грудинки и сосисками. К этому времени я уже достаточно хорошо знал
местные обычаи и хранил за столом полное молчание. В первые дни я считал,
что из вежливости следует платить им за радушие интересной застольной
беседой, но вопросительные взгляды, которыми обменивались мои сотрапезники,
скоро уняли мои поползновения.
А потому я накинулся на еду без предисловий, однако первый же глоток
чуть не заставил меня нарушить недавно усвоенное правило. Мне впервые
довелось попробовать домашние йоркширские сосиски, и было очень нелегко
удержаться от восторженных возгласов, которыми я не преминул бы разразиться
за менее патриархальным столом. Впрочем, миссис Купер следила за мной
краешком глаза и, несомненно, заметила мое восхищение. Она встала, взяла
сковороду и вывалила мне на тарелку еще несколько штук.
— Мы на прошлой неделе свинью забили,-- сказала она и открыла дверь
кладовой, где на блюдах лежали груды рубленого мяса, отбивные, печень и
тускло поблескивал студень.
Я доел, надел свои сухие ботинки на толстые носки, которые мне одолжил
Дэн, и начал прощаться, но тут миссис Купер сунула мне под мышку объемистый
пакет. Ясно было, что в нем лежат кое-какие сокровища из кладовой, однако ее
взгляд заставил меня прикусить язык. Невнятно пробормотав слова
благодарности, я пошел к машине.
Внезапно я осознал, что пришла весна. Случилось это на исходе марта,
когда я осматривал овец в овчарне на склоне холма. Спекаясь вдоль опушки
соснового леска, я на минуту прислонился к стволу, закрыл глаза и вдруг
ощутил и тепло солнечных лучей на сомкнутых веках, и трели жаворонков, и шум
деревьев на ветру, словно далекий гул прибоя. Правда, вдоль оград еще
тянулись полосы снега, а трава оставалась по-зимнему бурой и безжизненной,
но все было пронизано ощущением надвигающихся перемен, даже освобождения --
ведь, сам того не замечая, я, чтобы укрыться от суровых месяцев, от
беспощадного холода, заковал себя в броню упорного терпения.
Весна выдалась не слишком теплая, но погода была сухая, с сильными
ветрами, которые теребили белые венчики подснежников и гнули желтые нарциссы
на лугах. В апреле откосы у дорог зазолотились первоцветом.
В апреле же начался окот. Сразу, точно огромная волна, обрушившаяся на
берег, наступила самая яркая и интересная для ветеринара пора, пик
ежегодного цикла, — и, как всегда, именно в тот момент, когда мы были по
горло заняты всякой другой работой.
Весной на домашних животных начинают сказываться последствия долгой
зимы. Коровы месяцами стояли в тесных закутках и истомились по зеленой траве
и солнечному теплу, а телята легко становились жертвами разных заболеваний.
И вот, когда мы уже не представляли, как справимся с кашлями, ринитами,
пневмониями и кетозами, на нас накатила эта волна.
Как ни странно, но в течение десяти месяцев в году овцы для нас словно
бы вовсе не существовали. Так — мохнатые клубки шерсти на склонах холмов.
Но зато на протяжении двух месяцев они практически заслоняли все остальное.
Для начала — связанные с беременностью токсемии и вывороты. Затем
лихорадочные дни окота, а вслед за ними — парезы, жуткие гангренозные
маститы, когда вымя чернеет и с него сходит кожа. И еще болезни самих ягнят
— лордоз*, размягченная почка **, дизентерия. Затем потоп начинал спадать,
растекался мелкими струйками и к концу мая сходил на нет. Овцы вновь
превращались в клубки шерсти на склонах холмов.
Но в первый мой сезон я открыл в этой работе особое очарование, и оно
сохранилось для меня навсегда. Окот, на мои взгляд, столь же захватывающе
интересен, как и отел, но не требует от ветеринара тяжких усилий. Конечно,
известные неудобства были и тут — главным образом потому, что работать
приходилось под открытым небом: либо в загонах, наспех огороженных связками
соломы или створками ворот, либо (что бывало значительно чаще) прямо на
лугу. Фермерам просто в голову не приходило, что овцы предпочли бы ягниться
где-нибудь в тепле, а ветеринару не так уж нравится часами стоять на коленях
без пиджака под проливным дождем.
Но сама работа была легче легкого. После того что я натерпелся из-за
неправильного положения плода у коров, возиться с этими крохотными
созданиями было одно удовольствие. Ягнята обычно появляются на свет по двое
и по трое, и порой получается поразительная путаница в самом буквальном
смысле: мешанина головок и ножек, и все пытаются пройти первыми, а ветеринар
должен их рассортировать и решить, какая ножка принадлежит какой головке. Я
просто упивался. До чего же приятно было против обыкновения чувствовать себя
больше и сильнее своих пациенток! Однако я никогда не злоупотреблял своим
преимуществом, раз и навсегда решив для себя, что при окоте необходимы две
вещи — чистота и мягкая осторожность.
А уж ягнята! Все детеныши трогательны, но ягнята получили несправедливо
большую долю обаяния. Мне вспоминается пронизывающе холодный вечер на холме,
когда под ударами ветра я помог появиться на свет двойне. Ягнята судорожно
по
* Деформация позвоночника (провисание спины) в результате нарушения
фосфорно-кальциевого и витаминного обменов
** Инфекционная энтеротоксемия овец, вызываемая анаэробными
микроорганизмами.
трясли головками, и уже через несколько минут один поднялся на ножки и
неуверенно заковылял к вымени, а второй решительно двинулся за ним на
коленях.
Пастух, пряча багровое, обветренное лицо в поднятом воротнике тяжелой
куртки, усмехнулся:
— Ну откуда они, черт дери, знают?
Он тысячи раз наблюдал это, но по-прежнему дивился. И я тоже.
Еще одно воспоминание. Двести ягнят в сарае. День очень теплый, и мы
вводим им сыворотку против размягченной почки и не разговариваем, потому что
протестующие ягнята пронзительно вопят, а примерно сотня матерей басисто
блеет, беспокойно кружа снаружи. Я не мог себе представить, как овцы отыщут
своих ягнят в такой толчее почти совершенно одинаковых крошек. Конечно, на
это потребуются часы!
А потребовалось на это около двадцати пяти секунд. Кончив, мы открыли
двери сарая, и навстречу потоку ягнят метнулись обезумевшие матери. Шум был
оглушительный, но он быстро стих, сменившись блеянием двух-трех овец,
которые последними воссоединились со своими отпрысками. Затем стадо,
разбившись на семейные группы, спокойно отправилось на пастбище.
В мае и в начале июня моя работа становилась все легче, и я уже забыл,
что такое холод. Ледяные ветры были теперь лишь неприятным воспоминанием, и
в воздухе, свежем, как дыхание моря, веяли ароматы тысяч цветов, усеявших
луга. Порой мне становилось совестно, что я получаю деньги за мою работу --
за то, что ранним, утром я еду среди полей, озаренных первыми лучами солнца,
и любуюсь легкими клочьями тумана, которые еще льнут к вершинам холмов.
В Скелдейл-Хаусе буйно зацвела глициния; она врывалась во все открытые
окна, и я, бреясь по утрам, вдыхал пряный аромат тяжелых розовато-лиловых
гроздьев, покачивавшихся совсем рядом с зеркалом. Жизнь превратилась в
идиллию.
В этой бочке меда была лишь одна ложка дегтя: настало время лошадей. В
тридцатых годах, хотя трактор уже начал свое неумолимое наступление, на
фермах еще оставалось немало лошадей. Ближе к равнине, где было много
пахотной земли, конюшни заметно опустели, однако лошадей было еще достаточно
для того, чтобы превратить май и июнь в беспокойные месяцы. Именно тогда
проводилась кастрация.
А до этого жеребились кобылы, и зрелище матери с сосунком, трусящим за
ней или растянувшимся на траве, пока она паслась, не привлекало особого
внимания. Не то что теперь, когда при виде рабочей лошади с жеребенком на
лугу я останавливаю машину, чтобы хорошенько на них наглядеться.
Когда кобылы жеребились, работы вполне хватало и с ними самими, и с
жеребятами, которым надо было подрезать хвосты, не говоря уж о недугах
новорожденных — задержании первородного кала, инфекционных поражениях
суставов. Это было тяжело, но интересно; однако, когда устанавливалась
теплая погода, фермеры начинали подумывать о том, что пришла пора холостить
стригунов.
Мне не нравилась эта работа, а операций бывало в сезон до сотни, и они
омрачали и эту, и многие последующие весны.
Обычно все шло гладко, но иногда жеребенок брыкался, кидался на нас.
Девять раз из десяти операция никаких затруднений не вызывала, но на десятый
превращалась в родео. Не знаю, как все это действовало на других
ветеринаров, но я в такие дни с утра внутренне весь сжимался.
Разумеется, причина отчасти заключалась в том, что я не был, не стал и
никогда не стану лошадником. Определить точный смысл этого понятия трудно,
но я убежден, что лошадниками либо рождаются, либо становятся в раннем
детстве. А мне было далеко за двадцать, и я понимал, что мое время для этого
давно прошло. Я знал болезни лошадей, я полагал, что могу неплохо их лечить,
но дар истинного лошадника уговаривать, успокаивать и подчинять себе лошадь
не был мне дан. Я даже не пытался себя обманывать.
Вне всякого сомнения, лошади чувствуют это, а потому я оказывался в
невыгодном положении. Коровы — дело другое: им все равно. Если корове
захочется вас брыкнуть, она вас брыкнет. Ее совершенно не трогает, знаток ли
вы коров или нет. Но лошади — те чувствуют.
А потому, когда в такие утра я начинал объезд и у меня за спиной на
заднем сиденье стучали и звякали уложенные на эмалированном подносе
инструменты, настроение у меня сразу падало. Будет ли он бесноваться или
вести себя тихо? Крупный он или не очень? Я не раз слышал, как мои коллеги
небрежно утверждали, что предпочитают крупных жеребят. Двухлетки куда
приятнее, говорили они, легче наложить щипцы. Но сам я твердо знал одно: мне
жеребята нравятся маленькие и, чем меньше, тем лучше.
Как-то утром, в самый разгар сезона, когда я был по горло сыт конским
племенем, Зигфрид, уходя, окликнул меня:
— Джеймс, поезжайте в Уайт-Кросс к Уилкинсону. У него лошадь с
опухолью на животе. Прооперируйте. Если можно, сегодня или когда вам будет
удобно. Я оставляю ее на вас.
Злясь на судьбу, которая подложила мне этот сюрприз сверх сезонной
работы, я прокипятил скальпель, щипцы и шприц, уложил их на поднос рядом с
коробочкой пузырьков кокаинового раствора, йодом и антистолбнячной
сывороткой и отправился на ферму.
Всю дорогу поднос зловеще погромыхивал у меня за сп
...Закладка в соц.сетях
