Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...зможность пожинать
дешевые лавры, одной инъекцией почти мгновенно возвращая к жизни животное,
находившееся при последнем издыхании. Умения почти не требовалось, зато
какой эффект!
К тому времени, когда я ввел две дозы — одну в вену, другую подкожно*
— и с помощью мистера Хэндшо перевернул корову на грудь, признаки
стремительного улучшения были уже налицо: она оглядывалась по сторонам и
встряхивала головой, словно удивляясь, что с ней такое произошло. Я не
сомневался, что, будь у меня время, я вскоре увидел бы, как она встает, но
надо было ехать по другим вызовам.
— Если она к обеду не встанет, позвоните мне, — сказал я, но только
для порядка, нисколько не сомневаясь, что в ближайшее время больше ее не
увижу.
Когда мистер Хэндшо позвонил днем и сказал, что она все еще лежит, я
испытал только легкую досаду. В некоторых случаях требовалась дополнительная
доза, а дальше все налаживалось. Поэтому я поехал на ферму и сделал еще
инъекцию.
Не встревожился я по-настоящему и на следующий день, хотя она
продолжала лежать, а мистер Хэндшо, который, сунув руки в карманы и
сутулясь, стоял над своей коровой, был глубоко расстроен тем, что мое
лечение не дало результатов.
— Пора бы старухе и встать. Чего ей так валяться? Вы бы сделали
что-нибудь. Я вот нынче утром влил ей в ухо бутылку холодной воды, но ее и
это не подняло.
— Что вы сделали?
* Раствор хлористого, кальция при послеродовом парезе вводится только
внутривенно: подкожное введение вызывает воспалительную реакцию.
— Влил ей в ухо бутылку холодной воды. Папаша всегда их так поднимал,
а уж он-то скотину понимал — дай бог всякому.
— Не сомневаюсь, — сказал я сухо. — Но думаю, еще одна инъекция
поможет ей больше.
Фермер хмуро смотрел, как я загнал под кожу корове бутылку кальция. Эта
процедура его уже не завораживала.
Убирая инструменты, я попытался поддержать в нем бодрость.
— Не принимайте близко к сердцу. Они часто лежат вот так день-другой.
Утром она наверняка встретит вас уже на ногах.
Телефон зазвонил перед самым завтраком, и у меня защемило под ложечкой
— голос мистера Хэндшо был исполнен уныния.
— Все лежит. Ест за двоих, а встать даже и не пробует. Как вы теперь
за нее приметесь?
Вот именно — как, думал я по дороге. Корова пролежала уже двое суток,
и мне это очень не нравилось.
Фермер сразу же перешел в нападение.
— Мой папаша, когда они вот так валялись, всегда говорил, что причина
тут — червяк в хвосте. Он говорил, хвост надо обрубить, и дело с концом.
Мне стало совсем скверно. Эта легенда уже доставила мне немало хлопот.
Беда заключалась в том, что люди, все еще прибегавшие к этому варварскому
средству, нередко получали основания считать его действенным: прикосновение
раны на конце обрубленного хвоста к земле причиняло такую боль, что многие
коровы с дурным норовом тотчас вскакивали на ноги.
— Червяков в хвосте вообще не бывает, мистер Хэндшо, — терпеливо
сказал я. — И не кажется ли вам, что рубить корове хвост — значит истязать
ее? Я слышал, что на прошлой неделе Общество защиты животных от жестокого
обращения привлекло к суду одного человека, который это сделал.
Фермер прищурился. Он явно считал, что я зашел в тупик и уклоняюсь от
прямого ответа.
— Раз так, чего ж вы тогда думаете сделать? Поднять-то корову надо или
как?
Я глубоко вздохнул.
— Ну я не сомневаюсь, что от пареза она совершенно оправилась. Она
хорошо ест и выглядит прекрасно. Вероятно, встать ей мешает легкий паралич
задних конечностей. Кальций больше не требуется, а вот это стимулирующее
средство, несомненно, поможет.
Шприц я наполнял с самыми мрачными предчувствиями. Толку от этого
стимулирующего средства не могло быть никакого, но нельзя же просто стоять
сложа руки. Утопающий хватается за соломинку. Я повернулся, чтобы уйти, но
мистер Хэндшо меня остановил:
— Э-эй, мистер! Папаша, помнится, вот что еще делал: кричал им в ухо.
Коровы у него так и вскакивали, так и вскакивали. Только вот голосу у меня
нет. Может, вы попробуете?
Оберегать свое достоинство было поздновато. Я подошел к корове и
ухватил ее за ухо, затем набрал полную грудь воздуха, нагнулся и что есть
мочи завопил в его волосатые глубины. Корова перестала жевать жвачку,
вопросительно поглядела на меня, потом опустила глаза и невозмутимо
задвигала челюстями.
— Дадим ей еще день, — сказал я вяло. — Если она и завтра не
встанет, попробуем ее поднять. Вы не могли бы позвать на помощь кого-нибудь
из соседей?
Весь этот день, объезжая других пациентов, я боролся с ощущением
мучительной беспомощности. Черт бы побрал эту корову! Ну почему она не
встает? А что еще мог я сделать? Ведь шел 1938 год, и мои возможности были
крайне ограниченны. И теперь, тридцать лет спустя, некоторые коровы с
парезом не встают, но во всяком случае в распоряжении ветеринара помимо
кальция есть еще много различных средств. Прекрасный подъемник Багшо,
который захватывает таз и поднимает животное в естествениой позе, инъекции
фосфора и даже электростимулятор, который можно прижать к крупу и включить,
после чего любая предающаяся нирване корова вскочит с оскорбленным мычанием.
Как я и ожидал, следующий день не принес никаких перемен, и во дворе
мистера Хэндшо меня окружили его соседи. Они были в веселом настроении,
ухмылялись и сыпали полезными советами, как все фермеры, когда речь идет о
чужой скотине.
Мы протащили мешки под тело коровы. Все это сопровождалось смехом,
шуточками и жуткими предположениями, которые я старательно пропускал мимо
ушей. Когда мы наконец дружно взялись за мешки и одним рывком подняли
корову, она, как и можно было предвидеть, спокойно повисла на них, а ее
владелец, прислонясь к стенке, со все большим унынием взирал на ее
болтающиеся в воздухе ноги.
Кряхтя и отдуваясь, мы опустили неподвижное тело, на землю, и все
уставились на меня — а что теперь? Я отчаянно пытался хоть что-нибудь
придумать, но тут раздался фальцет митера Хэндшо:
— Мой папаша говорил, что чужая собака любую корову подымет.
Среди собравшихся фермеров послышался одобрительный гул, и все
наперебой начали предлагать своих собак. Я пытался сказать, что одной хватит
за глаза, но мой авторитет был сильно подорван, а каждому не терпелось
продемонстрировать коровоподъемный потенциал своего пса. Двор мгновенно
опустел, и даже мистер Смедли, деревенский лавочник, бешено помчался на
велосипеде за своем бордер-терьером. Казалось, не прошло и минуты, как
вокруг уже кишмя кишели рычащие и тявкающие собаки, но корова проявила к ним
полнейшее равнодушие и только слегка наклоняла рога навстречу тем, кто
рисковал подойти к ней поближе.
Кульминация наступила, когда собственный пес мистера Хэндшо вернулся с
луга, где помогал собирать овец. Он был небольшим, тощим, крепким и
отличался раздражительностью в сочетании с молниеносной реакцией. Вздыбив
шерсть, он на напряженных ногах вошел в коровник, с изумлением поглядел на
стаю вторгшихся в его владения чужаков и с безмолвной злобой ринулся в бой.
Несколько секунд спустя закипела такая собачья драка, каких мне еще не
доводилось видеть. Я попятился, глядя на происходящее с крепнущим
убеждением, что я тут лишний. Окрики фермеров тонули в рычании, визге и лае.
Какой-то неустрашимый смельчак ринулся в свалку, а когда он вновь возник, в
его резиновый сапог мертвой хваткой вцепился маленький терьер. Мистер
Рейнолдс из Кловер-Хилла растирал хвост коровы между двумя короткими палками
и восклицал: "Теля! Теля!" И пока я беспомощно смотрел на него, совершенно
незнакомый человек дернул меня за рукав и зашептал:
— А вы давали ей каждые два часа по чайной ложке мыльного порошка в
кислом пиве?
У меня было такое ощущение, точно все силы черной магии вырвались на
волю и моих скудных научных ресурсов слишком мало, чтобы преградить им путь.
Не представляю, как удалось мне в этом бедламе услышать поскрипывание,--
возможно, я почти вплотную наклонился к мистеру Рейнолдсу, убеждая его не
тереть хвост. Но корова слегка повернулась, и я четко расслышал
поскрипывание. Где-то в области таза.
Мне не сразу удалось привлечь к себе внимание — по-видимому, про меня
попросту забыли; но в конце концов собак разняли, с помощью бесчисленных
обрывков шпагата привязали на безопасном расстоянии друг от друга, все
перестали кричать, мистера Рейнолдса оторвали от хвоста и трибуна оказалась
в моем распоряжении.
Я обратился к мистеру Хэндшо:
— Будьте так добры, принесите мне ведро горячей воды, мыло и
полотенце.
Он удалился, ворча себе под нос, словно ничего не ожидал от этой новой
попытки. Мои акции явно упали до нуля.
Я снял пиджак, намылил руку и начал вводить кисть в прямую кишку
коровы, пока не нащупал лонную кость. Ухватив ее сквозь стенку кишки, я
оглянулся на зрителей:
— Двое возьмитесь, пожалуйста, каждый за верхнюю часть ноги и слегка
покачивайте корову из стороны в сторону.
Вот-вот он! Опять и опять. Легкий скрип, почти скрежет, а кость под
моими пальцами словно бы ни с чем не скреплена.
Я встал и вымыл руку.
— Теперь я знаю, почему ваша корова не встает: у нее перелом таза.
Возможно, это произошло в первую ночь, когда у нее начинался парез и она
плохо держалась на ногах. Вероятно, повреждены и нервы. Боюсь, положение
безнадежно.
Я испытал большое облегчение, что могу наконец сказать что-то
конкретное, пусть даже и самое плохое.
— Это как так безнадежно?-- Мистер Хэндшо уставился на меня.
— Мне очень жаль, — ответил я, — но сделать ничего нельзя. Вам
остается только отправить ее к мяснику. Задние ноги у нее отнялись. Она уже
никогда не встанет.
Вот тут-то мистер Хэндшо окончательно вышел из себя и разразился
длинной речью. Нет, он не осыпал меня ругательствами и даже не был груб, а
только беспощадно указывал на мои недостатки, промахи и недосмотры,
перемежая перечень сетованиями на то, что его папаши больше нет в живых --
уж он-то быстро привел бы все в порядок. Фермеры, сомкнувшись кольцом вокруг
нас, упивались каждым его словом.
В конце концов я уехал. Сделать я ничего не мог, а мистер Хэндшо
вынужден будет согласиться со мной. Время покажет, что я прав!
Утром я вспомнил про эту корову, едва раскрыл глаза. Эпизод, бесспорно,
был печальным, но меня успокаивало сознание, что всем сомнениям пришел
конец. Я знаю, что произошло, я знаю, что случай безнадежный, а потому можно
не терзаться.
Звонок мистера Хэндшо меня удивил: чтобы убедиться в своей неправоте,
ему, я полагал, должно было понадобиться два-три дня.
— Это мистер Хэрриот? Доброе утро, доброе утро! Я только хотел вам
сказать, что корова-то моя преотлично встала.
Я вцепился в трубку обеими руками.
— Что? Что вы сказали?
— Я сказал, что корова встала. Прихожу нынче в коровник, а она там
разгуливает себе как ни в чем не бывало. — Он перевел дух, а потом произнес
сурово и назидательно, как учитель, выговаривающий нерадивому ученику: — А
вы стояли рядом с ней и прямо мне в глаза сказали, что она больше не
встанет!
— Но... но ведь...
— А, вы спрашиваете, как я ее поднял? Да просто вспомнил еще один
папашин способ. Сходил к мяснику, взял свежую шкуру овцы и накрыл ей спину.
Вот она мигом и встала. Обязательно заезжайте поглядеть. Папаша мой, он
скотину понимал — прямо чудо!
Я, пошатываясь, побрел в столовую. Это необходимо было обсудить с
Зигфридом. Его в три часа ночи вызвали к телящейся корове, и сейчас он
выглядел куда старше своих тридцати с небольшим лет. Он молча слушал меня,
доедая завтрак, потом отодвинул тарелку и налил себе последнюю чашку кофе.
— Что же, Джеймс, не повезло. Свежая овечья шкура, а? Странно, вы тут
уже больше года, а ни разу с этой панацеей не сталкивались. По-видимому, она
начала выходить из моды. Хотя, знаете, и тут, как во многих народных
средствах, есть свое рациональное зерно. Естественно, под свежей овечьей
шкурой скоро становится очень тепло, то есть она действует как большая
припарка и так допекает корову, что если она валялась просто по подлости
характера, то скоро вскакивает почесать спину.
— Но как же сломанный таз, черт подери? Говорю вам, он скрипел и кость
прямо-таки болталась!
— Ну, Джеймс, не вы первый, не вы последний. Иногда после отела
тазовые связки несколько дней не уплотняются, вот и возникает такое
впечатление.
— Господи! — простонал я, вперяя взгляд в скатерть.-- И надо же было
так опростоволоситься!
— Да вовсе нет! — Зигфрид закурил и откинулся на спинку стула. --
Скорее всего эта подлая корова уже сама подумывала о том, чтобы встать и
прогуляться, а тут старик Хэндшо и прилепил ей шкуру на спину. С тем же
успехом она могла подняться после одной из ваших инъекций, и тогда вся честь
досталась бы вам. Помните, что я вам сказал, когда вы только начинали?
Самого лучшего ветеринара от круглого дурака отделяет только шаг. Такие вещи
случаются с каждым из нас, Джеймс. Забудьте, и вся недолга.
Но забыть оказалось не так-то просто. Корова стала местной
знаменитостью. Мистер Хэндшо с гордостью демонстрировал ее почтальону,
полицейскому, скупщикам зерна, шоферам грузовиков, торговцам удобрениями,
инспекторам министерства сельского хозяйства — и каждый с милой улыбкой
рассказывал об этом мне. Судя по их словам, мистер Хэндшо всякий раз звонким
торжествующим голосом произносил одну и ту же фразу: "Это та самая корова,
про которую мистер Хэрриот сказал, что она больше никогда не встанет!"
Конечно, мистер Хэндшо поступал так без всякого злорадства. Просто он
взял верх над молокососом ветеринаром с его книжками — как же тут было не
погордиться немножко? А корове я в конечном счете оказал большую услугу,
значительно продлив ей жизнь: мистер Хэндшо продолжал содержать ее долго
после того, как она почти перестала давать молоко, просто в качестве
достопримечательности, и еще многие годы она блаженно паслась на лугу у
шоссе.
Ее легко было узнать по кривому рогу, и, проезжая мимо, я частенько
притормаживал и с легким стыдом смотрел на корову, которая больше никогда не
встанет.
20
Я ехал по узкому неогороженному проселку, соединяющему Силдейл и
Косдейл, и, добравшись на первой передаче до вершины, сделал то, что делал
постоянно: свернул на обочину и вылез из машины.
Присловье деловых людей, что у них нет времени стоять и глазеть по
сторонам, не для меня. Значительную часть своей жизни (чтобы не сказать --
излишне значительную) я трачу на то, чтобы просто стоять и глазеть по
сторонам. Так было и в то утро. Передо мной открывался широкий вид на
Йоркширскую долину до гряды Хэмблтонских холмов в сорока милях к востоку, а
позади меня тянулись мили и мили вересковых холмов. В первый год моего
пребывания в Дарроуби я останавливался на этом месте не один раз, и вид на
равнину всегда оказывался не таким, как раньше. Зимой она превращалась в
плоскую темную чашу между заснеженными Пеннинами и дальней белой полоской
Хэмблтонов. В апреле над ее зелено-коричневыми просторами плыли тяжелые
завесы дождя, а однажды я стоял тут под ярким солнцем и глядел вниз, в
непроницаемое море тумана, похожего на волнистый слой ваты, из которого там
и сям темными островками поднимались макушки деревьев и вершины холмов.
Но сегодня лоскутное одеяло полей и лугов дремало в блеске солнечных
лучей и воздух даже здесь, на высокой гряде, был напоен густыми ароматами
лета. Я знал, что на фермах внизу трудятся люди, но нигде не было видно ни
одной живой души, и меня охватило ощущение мирного покоя, которое всегда
рождали во мне безмолвие и пустынность вересковых холмов.
В такие минуты я отстранялся от себя и беспристрастно оценивал свои
успехи. Так легко было перенестись назад, к тому дню, когда я решил стать
ветеринаром. Я точно помнил даже минуту. Мне было тринадцать, и я читал в
"Меккано", журнале для мальчиков, статью о выборе профессии. Дойдя до
ветеринарии, я вдруг проникся неколебимым убеждением, что это — мне
призвание. Но, собственно, почему? Только потому, что я любил собак и кошек,
а служба в конторах меня не прельщала. Довольно-таки слабые аргументы для
определения своего будущего. Я не имел ни малейшего понятия ни о сельском
хозяйстве, ни о сельскохозяйственных животных и, хотя за годы учения в
колледже успел узнать достаточно много о этих последних, свою дальнейшую
судьбу представлял себе однозначно — я собирался специализироваться на
лечении мелких животных. До самого получения диплома моя дальнейшая жизнь
виделась мне так: я лечу собак, кошек и других домашних любимцев в
собственной ветеринарной клинике, где все будет не просто современным, но
суперсовременным. Идеально оборудованная операционная, лаборатория,
рентгеновский кабинет — все это четко рисовалось в моем сознании до дня
окончания колледжа.
Так каким же образом я очутился здесь, на вершине высокого йоркширского
холма, без пиджака, но в резиновых сапогах, источая легкий, но несомненный
коровий запах?
Перемена в моих взглядах произошла очень быстро — собственно говоря,
почти сразу же после того, как я попал в Дарроуби. В ту эпоху повальной
безработицы выбирать не приходилось, но я не сомневался, что задержусь здесь
недолго, что это просто первая ступень в осуществлении моих честолюбивых
замыслов. А потом почти мгновенно все стало прямо наоборот.
Может быть, свою роль сыграла невыразимая свежесть воздуха, которая все
еще ошеломляла меня каждое утро, когда я выходил в одичавший сад
Скелдейл-Хауса. Или калейдоскопическая жизнь в красивом старинном особняке с
моим талантливым, но слишком уж энергичным патроном и с Тристаном, его
нерадивым братом-студентом. А может быть, просто лечение коров и свиней,
овец и лошадей оказалось против моих ожиданий удивительно интересным и я
увидел себя по-новому — необходимым винтиком огромной машины сельского
хозяйства моей страны. Это давало глубокое удовлетворение.
Или же я просто не представлял себе, что существует такое место, как
йоркширские холмы, мне и в голову не приходило, что я могу проводить все
свои дни на высотах, где чистый ветер несет запахи и трав, и деревьев и где
даже под секущими зимними дождями можно большими глотками пить воздух и
улавливать в его холодной резкости нежный привкус просыпающейся весны.
Как бы то ни было, для меня все переменилось и моя жизнь заключалась
теперь в том, чтобы объезжать фермы, разбросанные по этой крыше Англии, и
проникаться уверенностью, что я — избранник судьбы.
Вернувшись в машину, я просмотрел список вызовов.
День промелькнул быстро, но около семи часов вечера, когда я уже думал
кончить, мне позвонил Терри Уотсон, молодой работник, державший двух
собственных коров. У одной из них, сказал он, начался летний мастит. Для
середины июля заболевание еще редкое, хотя на исходе лета бывали буквально
сотни таких случаев. У этого мастита было даже местное название
"августовская мошна". Заболевание очень неприятное, поскольку оно
практически не поддавалось лечению, и обычно корова теряла пораженную долю
вымени, а иногда и жизнь.
Корова Терри Уотсона выглядела плохо. К часу дойки она еле добрела с
пастбища, далеко отставляя правую заднюю ногу, чтобы не задеть вымени,
потому что прикосновение к нему притревожно глядя прямо перед собой. Я
осторожно потянул пораженный сосок, и вместо молока в подставленную жестянку
брызнула струя темной дурно пахнущей жидкости.
— Запах такой, что не ошибешься, Терри, — сказал я. — Да, это летний
мастит. — Я провел рукой по горячей распухшей четверти и едва коснулся
болезненного места, как корова приподняла ногу. — И очень сильный. Боюсь,
дело плохо.
Терри погладил корову по спине, хмурясь все больше. Еще совсем молодой
(ему не исполнилось и двадцати пяти), женатый, недавно ставший отцом, он
принадлежал к тем труженикам, которые весь день гнут спину на других, а
вечером, вернувшись домой, ухаживают за собственной немногочисленной
живностью. Две коровы, несколько свиней и кур — это большое подспорье для
человека, который живет с семьей на тридцать шиллингов в неделю.
— Не пойму я что-то, — бормотал он. — Если б она хоть доиться
перестала, а то еще давала по два галлона в день. Так я ее давно бы уже
дегтем помазал. (Фермеры в те времена обмазывали дегтем соски недойных
коров, чтобы предохранить их от мух, считая, что те переносят заразу.)
— К сожалению, заболеть может любая корова, а особенно та, которая
начинает терять молоко. — Я вытащил термометр. Он показывал сорок один и
один.
— Что же теперь будет? Подлечить ее вы можете?
— Сделаю все, что в моих силах, Терри. Введу ей лекарство, а вы должны
прочищать сосок как можно чаще, но ведь вы не хуже меня знаете, какая это
трудная болезнь.
— Да уж знаю! — Он уныло следил, как я впрыскивал в шею коровы
антитоксин (даже теперь мы все еще применяем его при летних маститах, потому
что, к сожалению, ни один из современных антибиотиков не оказывает на них
значительного действия). — Она потеряет четверть вымени, верно? А то и
сдохнет?
— Ну не думаю, чтобы она сдохла, — нарочито бодрым тоном сказал я. --
А если одну долю и придется удалить, она все наверстает с тремя оставшимися.
Но меня терзало мучительное чувство беспомощности — как всегда в тех
случаях, когда речь шла о чем-то важном, а я был бессилен помочь. Ведь я
знал, какой это удар для Терри — корова с тремя сосками теряет значительную
часть своей рыночной цены, а на лучший исход и рассчитывать не приходилось.
Если же корова сдохнет... Я отогнал от себя эту мысль.
— Послушайте, может, вы мне хоть посоветуете что-нибудь? Или дело
совсем уж пропащее? — Худые щеки Терри были землисто-бледными, и, взглянув
на его щуплую фигуру, я в который раз подумал, что он недостаточно крепок
для своего тяжелого труда.
— Я ничего обещать не могу,-- сказал я.-- Но легче идут на поправку те
коровы, которым чаще прочищают соски. Потратьте на это вечер — каждые
полчаса, если сумеете выкроить время. Если эту дрянь в соске удалять, едва
она образуется, большого вреда от нее быть не должно. Вымя обмывайте теплой
водой и хорошенько массируйте.
— А чем его смазывать?
— Да чем угодно! Главное — разминать ткани, так чтобы побольше убрать
этой дряни. Можно, например, вазелином.
— У меня есть чашка гусиного жира.
— Вот и прекрасно!
Я подумал, что чашка гусиного жира обязательно найдется на любой ферме
— универсальная мазь и лечебное средство и для людей, и для скотины.
Оттого что для него нашлось занятие, Терри немножко ожил. Он принес
старое ведро, устроился поудобнее на доильном табурете и прислонился к
корове. Вдруг он поглядел на меня через плечо с каким-то вызовом.
— Ну ладно, — сказал он, — сейчас и начну.
На другой день меня рано утром вызвали к корове с послеродовым парезом,
и по дороге домой я решил заглянуть к Уотсонам. Было часов около восьми, и,
войдя в маленький хлев с двумя стойлами, я увидел, что Терри уже сидит там в
той же позе, в какой я оставил его накануне. Прижавшись щекой, к коровьему
боку, он с закрытыми глазами оттягивал больной сосок. Когда я заговорил, он
вздрогнул, словно внезапно проснулся.
— Доброе утро! Вы, значит, опять за нее взялись?
Корова тоже оглянулась на мой голос, и я даже ахнул от неожиданности --
настолько лучше она выглядела, чем вчера вечером. Остекленелость исчезла из
ее глаз, и она посмотрела на меня с небрежным интересом, характерным для
всех ее сородичей, когда они здоровы. Но самое главное — ее челюсти
двигались из стороны в сторону с той неторопливой равномерностью, которая
всегда радует сердце ветеринара.
— Господи! Да ее не узнать, Терри. Это просто другая корова!
Терри, казалось, с трудом разлеплял веки, но все-таки он улыбнулся:
— Нет, вы вот с этого конца поглядите.
Он медленно поднялся с табурета, разогнул спину — не сразу, а очень
постепенно — и оперся локтем о круп коровы.
Я нагнулся к вымени, нащупывая вчерашнее болезненное вздутие, но моя
ладонь скользнула по ровной упругой поверхности, и, не веря себе, я помял
кожу между пальцами. Корова отнеслась к этому с невозмутимым спокойствием. В
полном недоумении я дотянул сосок. Цистерна (полость над соском, где
собирается молоко) была почти пуста, но мне удалось выжать на ладонь
совершенно белую струйку.
— Что же это такое, Терри? Вы подменили корову! Вы ведь меня
разыгрываете, а?
— Да нет, мистер, — ответил он со своей медлительной улыбкой. --
Корова та самая. Только она на поправку пошла.
— Но это невозможно! Что вы с ней делали!
— Да то, что вы мне посоветовали. Мял и сдаивал.
Я поскреб в затылке.
— Но она же совсем здорова! Ничего подобного я в жизни не видел.
— Чего не видели, того не видели, — произнес у меня за спиной женский
голос. Я обернулся. В дверях с ребенком на руках стояла молоденькая жена
Терри. — Вы же никогда не видели человека, который бы тер и очищал вымя всю
ночь напролет, правда?
— Всю ночь напролет? — повторил я.
Она поглядела на мужа со снисходительной нежностью.
— Да, как вы ушли, он так с табурета и
...Закладка в соц.сетях
