Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...огда,
споткнувшись, она чуть не упала, мои пальцы отчаянно сжали в кармане
скальпель, который я захватил из машины вместе с адреналином. Конечно,
следовало сделать трахеотомию, но у меня с собой не было трубочки, чтобы
вставить в разрез. Однако если кобылка упадет, я обязан буду рассечь
трахею... Но я отогнал от себя эту мысль. Пока еще можно было рассчитывать
на адреналин.
Бимиш расстроенно махнул рукой.
— Безнадежно, а? — прошептал он.
Я пожал плечами:
— Не совсем. Если инъекция успеет уменьшить отек... Нам остается
только ждать.
Он кивнул. По его лицу я догадывался, что его угнетает не просто страх
перед предстоящим объяснением с богатым владельцем кобылы — он, как
истинный любитель лошадей, гораздо больше терзался из-за того, что у него на
глазах мучилось и погибало прекрасное животное.
Я было решил, что мне почудилось. Но нет — дыхание действительно стало
не таким тяжелым. И тут, еще не зная, надеяться или отчаиваться, я заметил,
что слюна перестает капать. Значит, она сглатывает!
Затем события начали развиваться с невероятной быстротой. Симптомы
аллергии проявляются со зловещей внезапностью, но, к счастью, после принятия
мер они нередко исчезают не менее быстро. Четверть часа спустя кобылка
выглядела почти нормально. Дыхание еще оставалось хрипловатым, но она
поглядывала по сторонам с полным спокойствием.
Бимиш, который смотрел на нее как во сне, вырвал клок сена из брикета и
протянул ей. Она охотно взяла сено у него из рук и принялась с удовольствием
жевать.
— Просто не верится, — пробормотал тренер. — Никогда еще не видел,
чтобы лекарство срабатывало так быстро, как это!
А я словно плавал в розовых облаках, радостно стряхивая с себя недавнее
напряжение и растерянность. Как хорошо, что нелегкий труд ветеринара дарит
такие минуты: внезапный переход от отчаяния к торжеству, от стыда к
гордости.
К машине я шел буквально по воздуху, а когда сел за руль, Бимиш
наклонился к открытому окошку.
— Мистер Хэрриот... — Он был не из тех, кто привык говорить
любезности, и его щеки, обветренные и выдубленные бесконечной скачкой по
открытым холмам, подергивались, пока он подыскивал слова. — Мистер
Хэрриот... я вот подумал... Ведь не обязательно разбираться в лошадиных
статях, чтобы лечить лошадей, верно?
В его глазах было почти умоляющее выражение. Я вдруг расхохотался, и он
улыбнулся. Мне было невыразимо приятно услышать из чужих уст то, в чем я
всегда был убежден.
— Я рад, что кто-то наконец это признал! — сказал я и тронул машину.
31
После того как мы с Хелен сходили в кино, уже само собой получалось,
что мы виделись чуть ли не каждый день. Не успел я оглянуться, как это
превратилось в твердо сложившийся обычай: около восьми часов ноги сами несли
меня на их ферму.
Вполне возможно, что так продолжалось бы очень долго, если бы не
Зигфрид. Однажды вечером, как у нас было заведено, мы сидели в гостиной
Скелдейл-Хауса и обсуждали события дня, прежде чем отправиться на боковую.
Вдруг он засмеялся и хлопнул себя по колену.
— Сегодня заходил заплатить по счету Гарри Форстер. Старик что-то
расшутился — сидел здесь, поглядывал по сторонам, и твердил: "Хорошее у вас
тут гнездышко, мистер Фарнон, хорошее гнездышко!" А потом хитро посмотрел на
меня и заявляет: "Пора бы в это гнездышко да птичку. Какое же гнездышко без
птички?"
— Ну вам давно следовало бы к этому привыкнуть! — сказал я и тоже
засмеялся. — Вы ведь лучший жених в Дарроуби. И конечно, они тут не
успокоятся, пока вас не женят.
— Э-эй, не торопитесь! — Зигфрид задумчиво оглядел меня с головы до
ног. — Гарри имел в виду вовсе не меня, а вас.
— Как так?
— А вы вспомните. Сами же рассказывали, что встретили старика, когда
прогуливались вечером с Хелен по его лугу. Ну а у него на такие вещи глаз
острый. Вот он и решил, что пора вам остепениться, только и всего.
Я откинулся на спинку кресла и захохотал.
— Мне? Жениться? Вот потеха! Вы только представьте себе! Бедняга
Гарри!
— Почему вы смеетесь, Джеймс? — Зигфрид наклонился ко мне. — Он ведь
совершенно прав. Вам действительно пора жениться.
— Не понимаю! — Я ошеломленно уставился на него. — Что вы такое
говорите?
— Как что? — ответил он. — Я говорю, что вам надо жениться, и
поскорее.
— Зигфрид, вы шутите!
— С какой стати?
— Да черт подери! Я только-только начал работать. У меня нет денег, у
меня ничего нет! Мне даже и в голову не приходило...
— Ах, вам даже в голову не приходило? Ну так ответьте мяе: вы
ухаживаете за Хелен Олдерсон или не ухаживаете?
— Ну, я... Мне просто... Если хотите, то, конечно, можно сказать и
так.
Зигфрид устроился в кресле поудобнее, сложил кончики пальцев и
назидательно продолжал:
— Так-так. Значит, вы признаете, что ухаживали за ней. Пойдем дальше.
Она, насколько я могу судить, весьма и весьма привлекательна: всякий раз,
когда она проходит по площади в рыночный день, машины только чудом не
налетают друг на друга. Все признают, что она умна, обладает прекрасным
характером и отлично готовит. Быть может, вы против этого спорить не
станете?
— Разумеется, нет, — ответил я, обозлившись на его тон
снисходительного превосходства. — Но к чему все это? Зачем вы произносите
речь, словно судья перед присяжными?
— Я просто аргументирую мою точку зрения, Джеймс. А именно: вы
встретили девушку, которая может стать для вас идеальной женой, и ничею не
предпринимаете! Говоря без обиняков, я предпочту, чтобы вы перестали валять
дурака и взглянули на дело серьезно.
— Все далеко не так просто! — сказал я раздраженно.-- Я же только что
объяснил, что сначала мне нужно тверже встать на ноги... да к вообще я
знаком с ней всего несколько месяцев — этого же недостаточно, чтобы так
сразу и жениться. И еще одно: по-моему, я не нравлюсь ее отцу.
Зигфрид наклонил голову набок, и я даже зубами скрипнул — такая
святость разлилась по его лицу.
— Послушайте, старина, не сердитесь, но я должен вам коечто сказать
откровенно для вашей же пользы. Осторожность, бесспорно, прекрасное
качество, но порой вы перегибаете палку. Этот маленький изъян в вашем
характере проявляется постоянно и во всем. Вот, скажем, в той робости, с
какой вы решаете затруднения, возникающие в вашей работе. Вы всегда
действуете с оглядкой, маленькими шажками, тогда как следует смело бросаться
вперед. Вам чудятся опасности там, где их и быть не может. Учитесь
рисковать, дерзать. А то ваши собственные сомнения подрезают вам поджилки.
— Короче говоря, я жалкий безынициативный болван?
— Ну послушайте, Джеймс, я ведь ничего подобного не говорил, но,
кстати, еще одна вещь, которой я хотел бы коснуться. Я знаю, вы меня
извините. Но, боюсь, пока вы не женитесь, я не могу рассчитывать на вашу
полноценную помощь. Ведь, откровенно говоря, вы все больше доходите до такой
степени обалдения, что уж, наверное, половину времени пребываете в
сомнамбулическом состоянии и сами не понимаете, что делаете.
— Да что вы такое несете? В жизни не слыхивал подобной...
— Будьте добры, дослушайте меня до конца, Джеймс. Я говорю чистейшую
правду: вы бродите, как лунатик, и у вас появилась прискорбная привычка
глядеть в пустоту, когда я с вами разговариваю. От этого, мой милый, есть
только одно средство.
— И крайне незамысловатое! — закричал я. — Ни денег, ни собственной
крыши над головой, но женись очертя голову, с ликующим воплем. Все так
просто и мило!
— Ага! Ну вот, вы опять сочиняете всякие трудности. — Он засмеялся и
поглядел на меня с дружеским сожалением. — Денег нет? Так вы же в недалеком
будущем станете моим партнером, повесите табличку со своими титулами на
решетку перед домом, и, следовательно, хлеб насущный будет вам твердо
обеспечен. Ну а что до крыши... Посмотрите, сколько комнат пустует в этом
доме! Вам совсем нетрудно будет устроить себе наверху отдельную квартирку.
Иными словами, ваши возражения — полнейшие пустяки.
Я запустил пятерню в волосы. Голова у меня шла кругом.
— У вас все это получается так просто!
— Это же и есть ПРОСТО! — Зигфрид выпрямился в кресле.--
Отправляйтесь к ней сейчас же, сделайте предложение и обвенчайтесь до конца
месяца! — Он укоризненно погрозил мне пальцем. — Жизнь, как крапиву, надо
хватать сразу и крепко, Джеймс. Забудьте вашу манеру мямлить по каждому
поводу и запомните, что сказал Брут у Шекспира. — Он сжал кулак и гордо
откинул голову. — "В делах людей прилив есть и отлив, с приливом достигаем
мы успеха..."
— Ну хорошо, хорошо, — буркнул я, утомленно поднимаясь на ноги. --
Достаточно. Я все понял и иду ложиться спать.
Вероятно, я не единственный человек, чья жизнь полностью переменилась в
результате одного из непредсказуемых и случайных зигфридовых взрывов. В тот
момент его доводы показались мне смехотворными, но семя пало на благодарную
почву и буквально за одну ночь проросло и распустилось пышным цветом. Вне
всяких сомнений, это он повинен в том, что еще относительно молодым
человеком я оказался отцом взрослых детей, — ведь когда я объяснился с
Хелен, она ответила мне "да" и мы решили пожениться немедленно. Правда,
сначала она как будто удивилась, — возможно, она разделяла мнение Зигфрида
обо мне и подозревала, что я буду раскачиваться несколько лет.
Но так или иначе, не успел я оглянуться, а все уже было улажено, и,
вместо того чтобы скептически усмехаться самой возможности такой идеи, я
увлеченно обсуждал, как мы устроим свою квартирку в Скелдейл-Хаусе.
В моей ветеринарной практике были свои темные стороны, и в первые годы
я больше всего боялся министерства сельского хозяйства.
Быть может, кому-то это покажется странным, но я не преувеличиваю.
Страх мне внушала всяческая писанина — все эти извещения, сводки и анкеты.
Что касается непосредственно работы, то, как мне казалось, я со всей
скромностью мог сказать, что справляюсь с ней. В моей памяти еще живы
туберкулиновые пробы, которые я делал в неимоверном количестве. Выстригаешь
крохотный, точно выбранный участок на коровьей шее, вводишь иглу строго в
толщу кожи и впрыскиваешь одну десятую кубика туберкулина.
Это было на ферме мистера Хилла, и я смотрел, как под иглой вздувается
вполне удовлетворительная внутрикожная "горошина". Именно так и полагалось
— "горошина" свидетельствовала, что ты добросовестно выполняешь свои
обязанности и проверяешь животное на туберкулез.
— Шестьдесят пятый, — объявил фермер и обиженно покосился на меня,
когда я посмотрел номер в ухе.
— Напрасно только время теряете, мистер Хэрриот. У меня тут весь
список, и в нужном порядке. Нарочно для вас составил, чтобы с собой забрали.
Но меня грызли сомнения. Все фермеры свято верили, что содержат свою
документацию в полном порядке, но я уже на этом попадался. Сам я по числу
промахов в составлении документов бил все рекорды, и дополнительная помощь
фермеров мне совершенно не требовалась.
И все же... все же... соблазн был велик. Я взглянул на зажатый в
мозолистых пальцах лист с длинными столбцами цифр. Если я его возьму, то
сэкономлю массу времени. Здесь оставалось более пятидесяти животных, а до
обеда надо еще проверить два стада.
Я взглянул на часы. Черт! Уже порядочно отстаю от графика! Меня
захлестнуло знакомое чувство безнадежной беспомощности.
— Хорошо, мистер Хилл, я его возьму. И большое спасибо.-- Я сунул лист
в карман и двинулся дальше по коровнику, торопливо выстригая шерсть и втыкая
иглу.
Неделю спустя на открытой странице еженедельника я увидел страшную
запись: "Позв. мин.". По обыкновению, у меня кровь застыла в жилах, хотя эта
криптограмма, написанная почерком миссис Холл, просто означала, что меня
просят позвонить в местный отдел министерства сельского хозяйства. Но с
другой стороны, из этой просьбы следовало, что у меня снова рыльце в пушку.
Я протянул дрожащую руку к телефону.
Как всегда, трубку сняла Китти Пэттисон, и я уловил в ее голосе нотку
жалости. Она была очень симпатичной молодой женщиной, заведовала штатами и
знала о моих безобразиях все. Когда погрешности оказывались не слишком
велики, Китти нередко сама доводила о них до моего сведения, но если за мной
числился тяжкий грех, за меня брался лично Чарлз Харкорт, региональный
инспектор.
— А, мистер Хэрриот! — весело сказала Китти. (Я знал, что она мне
сочувствует, но ничем помочь не может.) — Мистер Харкорт хотел бы
поговорить с вами.
Ну, все! Эта зловещая фраза всегда вызывала у меня сердцебиение.
— Спасибо, — хрипло пробормотал я в трубку и целую вечность ждал,
пока она переключит телефон.
— Хэрриот! — Зычный голос заставил меня подпрыгнуть.
Я сглотнул.
— Доброе утро, мистер Харкорт. Как вы себя чувствуете?
— Я скажу вам, как я себя чувствую. Доведенным до исступления. (Я живо
представил себе породистое холерическое лицо, не розовое, как всегда, а
побагровевшее, и горящие гневом зеленоватые глаза.) Проще говоря, я зол как
черт!
— А-а...
— Нельзя ли без ваших "а"? Вы тоже сказали "а", когда сделали прививку
корове Фрэнкленда, хотя она покойница уже два года! В толк не возьму, как
вам это удалось. Чудотворец, да и только! А сейчас я проверял результаты
вашей работы у Хилла в "Хайвью", и среди коров, прошедших пробу, обнаружил
номера семьдесят четыре и сто три. А согласно нашим данным, он продал их
полгода назад на ярмарке в Бротоне, и, следовательно, вы сотворили очередное
чудо.
— Я очень сожалею...
— Не сожалейте, это же просто диву достойно! Вот передо мной цифры --
измерения кожи и прочее. Как я вижу, вы установили, что у обеих кожа
тонкая,-- установили, хотя они находились от "Хайвью" в пятнадцати милях.
Поразительная сноровка!
— Ну, я...
— Ладно, Хэрриот, я кончаю шутить. И намерен сказать вам в очередной и
последний раз... Надеюсь, вы слушаете?-- Он перевел дух, и я словно увидел,
как он ссутулил тяжелые плечи, прежде чем рявкнуть в трубку: — Впредь
СМОТРИТЕ ИХ ЧЕРТОВЫ УШИ!
Я беспомощно залепетал:
— Да, конечно, мистер Харкорт, обязательно! Уверяю вас, что теперь...
— Хорошо, хорошо. Но это еще не все.
— Не все?
— Да, я не кончил. — В его голосе появилась тягостная усталость.--
Могу ли я попросить, чтобы вы припомнили корову, которую вы изъяли как
туберкулезную у Уилсона в "Лоу-Паркс"?
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Начало было грозным.
— Я ее помню.
— Ну так, милый мой Хэрриот, может быть, вы помните и нашу небольшую
беседу о документации? — Чарлз был весьма порядочным человеком и всячески
пытался сдержать свое негодование, но это ему дорого давалось. — Хоть
что-нибудь из нее запало в вашу память?
— Ну разумеется.
— В таком случае почему, ну почему вы не прислали мне квитанцию о
сдаче на убой?
— Квитанцию о... Разве я не...
— Нет, вы не! — перебил он. — И я просто не в силах этого понять.
Ведь в прошлый раз, когда вы забыли переслать копию соглашения об оценке, я
разобрал с вами всю процедуру по порядку.
— Я, право, крайне сожалею...
В трубке раздался тяжелый вздох.
— И ведь это так просто? — Он помолчал. — Ну вот что: давайте еще
раз пробежимся по всей процедуре, согласны?
— Да-да, конечно.
— Отлично, — сказал он. — Итак, обнаружив больное животное, вы
вручаете владельцу извещение Б-двести пять Д. Т., форму А, то есть извещение
о выбраковке и изоляции указанного животного. Затем (я слышал, как он
ударяет пальцем по ладони, перечисляя пункт за пунктом) следует Б-двести
семь Д. Т., форма В, извещение о забое. Затем Б-двести восемь Д. Т., форма
Г, свидетельство о вскрытии. Затем Б-сто девяносто шесть Д. Т., справка
ветеринарного инспектора. Затем Б-двести девять Д. Т., соглашение об оценке,
а в случае разногласия с владельцем еще и Б-двести тринадцать Д. Т.--
назначение оценщика. Затем Бдвести двенадцать Д. Т. извещение владельцу о
времени и месте забоя, а также Б-двести двадцать семь, квитанция о сдаче
животного для забоя, и, наконец, Б-двести тридцать Д. Т., извещение о
приведении в порядок и дезинфекции помещения. Черт побери, любой ребенок
сразу усвоил бы такую процедуру. Она же на редкость проста, вы согласны?
— Да-да, конечно, несомненно.
На мой взгляд, простой ее назвать было никак нельзя, но я предпочел
обойти этот факт молчанием. Он уже спустил пары, и не стоило вновь доводить
его до кипения.
— Благодарю вас, мистер Харкорт, — сказал я. — Постараюсь, чтобы это
не повторилось.
Я положил трубку, чувствуя, что все сошло сравнительно благополучно, но
тем не менее меня еще долго била нервная дрожь. Беда была в том, что
министерские контракты имели или нас огромную важность. В те трудные дни мы
сводили концы с концами главным образом благодаря им.
Уж эта выбраковка туберкулезных животных! Когда ветеринар обнаруживал
корову с открытой формой туберкулеза, она подлежала немедленному
уничтожению, поскольку ее молоко представляло опасность для населения.
Казалось бы, чего проще! Но, к несчастью, закон требовал, чтобы кончина
каждой злополучной коровы сопровождалась настоящим вихрем всевозможных
грозных извещений и справок.
Страшнее всего было даже не обилие самих документов, а количество лиц,
которым полагалось их рассылать. Порой мне начинало казаться, что тех моих
соотечественников, кто их не получает, можно пересчитать по пальцам. Помимо
Чарлза Харкорта среди адресатов значились: фермер, которому принадлежало
больное животное, полицейское управление, канцелярия министерства, живодер,
а также местные власти. И конечно, всякий раз я кого-нибудь да забывал. В
ночных кошмарах мне чудилось, что я стою посреди рыночной площади и с
истерическим хохотом швыряю извещениями в прохожих.
Теперь мне даже трудно поверить, что за такое выматывание нервов плата
была одна гинея плюс десять с половиной шиллингов за вскрытие.
Через каких-нибудь два дня после этой беседы с региональным инспектором
мне снова пришлось выбраковывать туберкулезную корову. Когда настало время
составлять документы, я сел за письменный стол перед кипой бланков и
принялся их заполнять, а потом, перечитывая каждый по два раза, судорожно
запечатывал его в надлежащий конверт. Нет, на этот раз я не допущу ни единой
ошибки!
На почту я отнес их сам и, вознося безмолвную молитву, собственноручно
опустил в ящик. Харкорт должен был получить их утром, после чего мне быстро
станет ясно — напутал я снова или нет. Два дня прошли без осложнений, и я
было возрадовался, но на исходе третьего утра меня в приемной ожидала весть,
начертанная огненными буквами: "Позв. мин."!
В голосе Китти Пэттисон чувствовалась напряженность. Она даже не
пыталась ее скрыть.
— Да-да, мистер Хэрриот, — сразу же сказала она. — Мистер Харкорт
просил, чтобы я вам позвонила. Соединяю вас с ним.
С замирающим сердцем я ждал, что в трубке раздастся знакомый рев, но
спокойный, тихий голос, который я услышал, напугал меня даже еще больше.
— Доброе утро, Хэрриот! — Харкорт был краток и холоден.-- Мне
хотелось бы выяснить вопрос о последней выбракованной вами корове.
— Да? — просипел я.
— Но не по телефону. Будьте добры приехать в отдел.
— В... в отдел?
— Да, и, пожалуйста, немедленно.
Я положил трубку и побрел к машине. Ноги у меня подгибались. На этот
раз Чарлз Харкорт явно был выведен из себя. В его лаконичности чувствовалось
еле сдерживаемое бешенство, а вызов в отдел... это был очень грозный
признак.
Двадцать минут спустя мои шаги уже отдавались эхом в коридоре отдела. Я
шел, как приговоренный к смерти, мимо стеклянных панелей, за которыми
усердно стучали машинистки, к двери с табличкой "Региональный инспектор".
Судорожно вздохнув, я постучал.
— Войдите! — Голос все еще был тихим и сдержанным.
Харкорт поднял голову от бумаг, указал мне на стул и вперил в меня
ледяной взгляд.
— Хэрриот, — сказал он бесстрастно, — на этот раз вы перешли все
пределы.
Прежде он был майором Пенджабского стрелкового полка и в эту минуту
выглядел типичным английским офицером индийской армии: породистый здоровяк с
тяжелыми скулами над квадратным подбородком. В его глазах горели опасные
огоньки, и мне пришло в голову, что, имея дело с подобным человеком, только
круглый дурак позволил бы себе пренебречь его инструкциями... "Вот как,
например, ты", — шепнул мне мерзкий внутренний голос.
Пока я ждал, что последует дальше, у меня пересохло во рту.
— Видите ли, Хэрриот, — продолжал он,-- после нашего последнего
телефонного разговора о туберкулезной документации я надеялся, что вы дадите
мне хоть небольшую передышку.
— Передышку?..
— Да-да, как ни глупо, но, во всех подробностях объясняя нам
процедуру, я наивно полагал, что вы меня слушаете.
— Но я слушал. Очень внимательно!
— Неужели? Отлично! — Он одарил меня невеселой улыбкой. — В таком
случае я был еще более наивен, полагая, что в дальнейшем вы будете следовать
моим указаниям. По простоте душевной я считал, что вы примете их к сведению.
— Право же, мисгср Харкорт, я принял... поверьте мне...
— ТОГДА ПОЧЕМУ ЖЕ, — внезапно взревел он, хлопнув широкой ладонью по
столу так, что чернильный прибор затанцевал — ТОГДА ПОЧЕМУ ЖЕ ВЫ
УСТРАИВАЕТЕ ИЗ НИХ БАЛАГАН?
— Балаган? Простите, я не понимаю... — Больше всего мне хотелось
выскочить из кабинета и убежать, но я удержался.
— Не понимаете?-- Он продолжал хлопать ладонью по столу. — Ну так я
вам объясню. Сотрудник ветеринарной службы побывал на этой ферме и
обнаружил, что вы не вручили там извещения о приведении помещения в порядок
и его дезинфекции!
— Разве?
— Вот именно, черт вас дери. Фермеру вы его не вручили, а прислали
мне. Или вы хотите, чтобы я продезинфицировал этот коровник? Не съездить ли
мне туда и не поработать ли шлангом? Я немедленно отправлюсь, если вас это
устроит!
— Что вы... что вы...
По-видимому, стучать одной ладонью Харкорту показалось, мало — он
пустила ход вторую руку с совсем уж оглушительным результатом.
— Хэрриот! — загремел он. — Я хотел бы получить от вас ответ только
на один вопрос: нужна вам эта работа или нет? Скажите только слово, и я
передам ее другой ветеринарной фирме. Тогда, быть может, к вам, и мне жить
будет спокойнее.
— Даю вам слово, мистер Харкорт, я... мы... нам очень нужна эта
работа! — Я говорил с полной искренностью.
Инспектор откинулся на спинку кресла и несколько секунд молча смотрел
на меня, а потом покосился на свои часы.
— Десять минут первого! — буркнул он. — "Красный Лев" уже открылся.
Пойдемте выпьем пива.
В зале пивной он припал к кружке, потом аккуратно поставил ее перед
собой на столик и устало взглянул на меня.
— Ей-богу, Хэрриот, кончили бы вы небрежничать! Просто сказать не
могу, как это меня выматывает.
Я ему поверил: лицо его побледнело, а рука, снова взявшая кружку,
заметно подрагивала.
— Право же, я искренне сожалею, мистер Харкорт. Не понимаю, как это
получилось. Вроде бы я все проверял и перепроверял. Во всяком случае, я
постараюсь больше не доставлять вам лишних затруднений.
Он кивнул и хлопнул меня по плечу.
— Ну ладно, ладно. Давайте выпьем по второй.
Он пошел к стойке, вернулся с кружками и выудил из кармана небольшой
квадратный пакет.
— Маленький свадебный подарок, Хэрриот. Ведь, кажется, скоро ваша
свадьба? Так это от моей жены и от меня с нашими наилучшими пожеланиями.
Не зная, что сказать, я кое-как развязал веревочку и извлек из
оберточной бумаги небольшой барометр.
Я бормотал слова благодарности, чувствуя, как у меня горят уши. Он был
представителем министерства в наших краях; а я — самым новым и самым
скромным из его подчиненных. Не говоря уж о том, что хлопот я ему, наверное,
доставлял больше, чем все остальные, вместе взятые, — просто кара божья. И
у него не было никаких причин дарить мне барометр.
Это последнее злоключение еще более усугубило мой страх перед
заполнением бесчисленных бланков, и я мог только надеяться, что очередное
туберкулезное животное попадется мне не скоро. Однако судьба не замедлила
послать мне несколько напряженных дней клинических проверок, и на исходе
очередного из них я с самыми дурными предчувствиями осматривал одну из
айрширеких коров мистера Моверли.
Легкое покашливание — вот что привлекло к ней мое внимание. Я
остановился, и сердце у меня упало: костяк, туго обтяяутый кожей, чуть
ускоренное дыхание и этот глубокий сдерживаемый кашель! К счастью, теперь
таких коров не увидишь, но тогда они были привычным зрелищем.
Я прошел вдоль ее бока и оглядел стену перед ее мордой. На грубой
каменной кладке ясно виднелись роковые капли мокроты, и я быстро размазал
одну на предметном стеклышке.
Вернувшись в Скелдейл-Хаус, я окрасил мазок по методике Циль-Нельсена и
положил стеклышко под микроскоп. Среди одиночных клеток краснели скопления
туберкулезных бацилл — крохотных, радужных, смертельных. Собственно говоря,
я не нуждался в этом роковом подтверждении моего диагноза, и всетаки
настроение у меня испортилось еще больше.
Когда на следующее утро я объявил мистеру Моверли, что корову придется
забить, это его отнюдь не обр
...Закладка в соц.сетях
