Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...не выдержит.
— Ах, так... — Я повесил трубку и сбросил с себя одеяло с такой
злобой, что разбудил Хелен. Просыпаться среди ночи — это одно из многих
неудобств, на которые обречена жена всякого ветеринара, но обычно я вставал
и собирался как мог тише. На этот раз, однако, я одевался, расхаживая по
спальне, и бормотал вслух. Конечно, Хелен хотелось узнать, какая произошла
катастрофа, но она благоразумно хранила молчание. Наконец я погасил свет и
вышел.
Ехать мне было недалеко. Флакстоны поселились в одном из новых
особнячков на Бротонском шоссе, примерно в миле от города. Молодые супруги в
халатах проводили меня на кухню, и, еще не дойдя до собачьей корзинки в
углу, я услышал, как скулит Пенни. Она лежала на груди, а не уютно
свернувшись калачиком, и вытягивала шею, видимо, испытывая сильную боль. Я
подсунул под нее ладонь и приподнял ее. Она была легче пушинки. Той-пудели и
в расцвете сил весят немного, но после стольких дней изнурительной болезни
Пенни и правда напоминала комочек грязного тополиного пуха. Ее курчавая
коричневая шкурка была выпачкана рвотой и испражнениями.
Миссис Флакстон против обыкновения не улыбнулась мне. Я видел, что она
с трудом сдерживает слезы.
— Ведь просто из жалости ее надо...
— Да-да... — Я уложил пуделька в корзинку и присел на корточки, с
тоской глядя на свидетельство полной своей неудачи. Пенни было всего два
года. Ее должна была бы ждать еще целая жизнь игр, беготни, веселого лая. И
больна-то она всего-навсего гастроэнтеритом, а я сейчас погашу в ней
последнюю искорку жизни. Вот и вся помощь, которую я сумел ей оказать!
С этой горькой мыслью на меня навалилась усталость, объяснявшаяся
далеко не только тем, что меня полчаса назад вытащили из постели. Я медленно
распрямил спину, окостенело, точно дряхлый старик, и, прежде чем пойти за
шприцем, последний раз посмотрел на Пенни. Она опять легла на грудь, вытянув
шею и тяжело дыша. Рот у нее полуоткрылся, язык свисал наружу. Постойте!..
Но ведь я уже это видел. То же изнурение... та же поза... боль.. шок... Мой
сонный мозг постепенно осознавал, что выглядит она совершенно так же, как
выглядела в своем темном углу овца мистера Китсона. Да, бесспорно — овца и
собака. Но все остальные симптомы были налицо.
— Миссис Флакстон, — сказал я, — разрешите мне усыпить Пенни...
Нет-нет, совсем не то, что вы думаете. Я просто наркотизирую ее. Если дать
ей передышку от жажды, от рвоты, от напряжения, возможно, природа возьмет
свое.
Молодые супруги несколько секунд растерянно смотрели на меня. Первым
заговорил муж:
— Не кажется ли вам, мистер Хэрриот, что она достаточно намучилась?
— Конечно, бесспорно... — Я запустил пятерню в свои нечесанные
всклокоченные волосы. — Но ведь ей это лишних страданий не причинит. Она
ничего не будет чувствовать.
Они молчали, и я продолжал:
— Мне бы очень хотелось попробовать... Мне пришла в голову одна мысль,
и я хотел бы проверить...
Они переглянулись, и миссис Флакстон кивнула.
— Ну, хорошо. Попробуйте. Но это уже последнее?
И вот — наружу, в холодный ночной воздух, за тем же самым флаконом
нембутала. Только доза другая — совсем крохотная для такой маленькой
собачки. В постель я вернулся с тем же ощущением, как тогда с овцой, --
будь, что будет, но мучиться она перестала.
На следующее утро Пенни все еще спала, мирно вытянувшись на боку, а
когда около четырех часов она начала было просыпаться, я повторил инъекцию.
Как овца, она проспала полные двое суток, а потом, пошатываясь, встав
на лапки, не побрела к миске с водой, как делала на протяжении стольких
дней, но тихонечко вышла из дому и погуляла в саду.
С этой минуты выздоровление шло, как пишется в историях болезни, без
всяких осложнений. Но я предпочту изложить это по-другому: она чудесным
образом крепла и набиралась сил, а после до самого заката своей долгой жизни
ничем никогда не болела.
Мы с Хелен ходили играть в теннис на травяных кортах возле поля для
крикета. Туда же ходили и Флакстоны — и всегда приводили с собой Пенни. Я
часто наблюдал сквозь сетку, как она играет с другими собаками — а позднее
и с быстро подраставшим Флакстоном-младшим, — и только диву давался.
Мне не хотелось бы создавать впечатление, будто я рекомендую общий
наркоз как панацею от всех болезней, которыми страдают животные, но я твердо
знаю, что искусственный сон имеет спасительные свойства. Теперь, когда в
нашем распоряжении есть всевозможные снотворные и транквилизаторы, а я
сталкиваюсь с острым гастроэнтеритом у собаки, я прибегаю к некоторым из них
в добавление к обычному лечению. Потому что сон прерывает смертоносный
изнуряющий замкнутый круг, снимает боль и страх ему сопутствующие.
И много лет, когда я смотрел, как Пенни носится вокруг и лает,
ясноглазая, полная неуемной жизнерадостности, меня вновь охватывало
благодарное чувство к овце в темном углу конюшни, где мне открылся этот
способ лечения, — и все из-за счастливой случайности.
28
Вот это — подлинный Йоркшир: светлая известняковая стенка опоясывает
склон, а по густому вереску вьется изумрудно-зеленая тропа! Я шел, вдыхая
душистый ветерок, и меня охватывало знакомо пьянящее ощущение колдовского
одиночества среди пустынных холмов, где ничто не двигалось, и бескрайний
ковер лиловых цветов и зеленой травы простирался на мили и мили, сливаясь с
туманной голубизной небес.
А впрочем, какое же одиночество? Со мной был Сэм, и это меняло все.
Хелен украсила мою жизнь многими источниками радости, которых я прежде не
знал, и Сэм оказался среди самых замечательных из них. Сэм был бигль. Ее
собственный. Мы с ним познакомились, когда ему исполнилось два года, и при
нашей первой встрече мне и в голову не могло прийти, что он станет моим
верным спутником, моим автомобильным псом и будет из года в год сидеть рядом
со мной во время объездов, пока не простится с жизнью в четырнадцать лет. Он
был первым из череды любимых собак, чья дружба скрашивала и согревала мои
рабочие часы.
Сэм признал меня хозяином с первого взгляда. Казалось, он изучил
какое-то "Руководство для преданных псов", потому что всегда был рядом со
мной: упираясь лапами в перчаточник, с любопытством смотрел на дорогу перед
нами, лежал, уткнувшись мордой мне в колено в нашей маленькой комнатке,
трусил чуть позади меня, куда бы я ни шел. Когда я пил пиво в кабачке, он
свертывался у меня под стулом, и, даже когда я стригся в парикмахерской,
тот, кто приподнял бы окутывающую меня простыню, увидел бы Сэма,
притулившегося у моих ног. Только в кино я не рисковал брать его с собой, и
в этих случаях он забирался под кровать и обиженно там отлеживался.
Многие собаки любят ездить в машине, но Сэм обожал это неистово. Даже
ночью, когда мир вокруг спал глубоким сном, он весело выпрыгивал из
корзинки, раз-два со вкусом потягивался и бежал за мной в холодную тьму. Я
еще только приоткрывал дверцу машины, а он уже водворялся на привычное
место, и это движение настолько вошло в мою жизнь, что еще долго после
смерти Сэма я, приоткрыв дверцу, машинально ждал, чтобы он вспрыгнул на
сиденье. И помню, как больно щемило у меня сердце, когда я вдруг вспоминал,
что вспрыгивать больше некому.
Его общество удивительно обогатило короткие минуты отдыха, которые я
позволял себе между вызовами. На фабриках и в учреждениях устраивают
перерывы, чтобы выпить чашечку чаю, а я просто останавливал машину и
окунался в великолепие, которое всегда было рядом: прогуливался в лабиринте
живых изгородей, углублялся в рощу или — вот как теперь — просто шел туда,
куда вела тропка на вершине холма.
Я поступал так с самого начала, но благодаря Сэму эти недолгие минуты
приобрели особый смысл. Те, кто когда-нибудь гулял с собакой, знают, какую
глубокую радость получаешь, доставляя удовольствие верному четвероногому
другу, и, глядя, как Сэм весело бежит впереди, я начинал понимать, чего мне
раньше не хватало во время таких прогулок.
За поворотом тропинки волны густого вереска катились вниз по склону,
захлестнув небольшой выступ, заманчиво обращенный прямо к солнцу. Перед
подобным соблазном я никогда не мог устоять. Взгляд на часы — нет, еще
несколько свободных минут у меня есть, к тому же ничего срочного: просто
проверить результат туберкулинизации на ферме мистера Дейкра. Еще секунда --
и я разлегся на пружинящих стеблях, самом изумительном естественном матрасе
в мире.
Я лежал, прищурившись от солнца, вдыхал густой аромат вереска и следил,
как тени облаков бегут по верхним склонам, на миг погружая в сумрак ложбины
и овражки и вновь открывая свежую яркую зелень.
В такие дни я особенно благодарю судьбу, что она нежданно-негаданно
сделала меня деревенским ветеринаром, — в дни, когда можно скинуть пиджак,
когда склоны, голые и грозные зимой, дышат дружеским теплом, когда я
растворяюсь в этом свежем воздухе, в молодых травах, когда вновь радуюсь
тому, что всем моим юношеским планам и надеждам вопреки стал тем, кем
никогда не думал стать — врачевателем сельской скотины.
Вот и мои партнер сейчас где-нибудь там бешено носится с вызова на
вызов, и Тристан сидит в Скелдейл-Хаусе над книгами... Последнее было
потрясением всех основ — до самого последнего времени я вообще не видел,
чтобы Тристан хотя бы раз подержал в руке учебник. Природа наградила его
мозгом, делавшим зубрежку излишней, но в этом году ему предстояли
заключительные экзамены, и даже он вынужден был начать к ним готовиться.
Конечно, он очень скоро получит диплом — и мне вдруг стало грустно, что его
вольный дух окажется в оковах будничной ветеринарной практики. Прозаический
конец такой ослепительной главы!
Солнце внезапно скрылось за вислоухой головой. Сэм вспрыгнул мне на
грудь и вопросительно посмотрел на меня. Он не одобрял ленивой неги, но я
знал, что через минуту-другую, если я не пошевельнусь, он философски
свернется у меня на ребрах и поспит, пока я не решу отправиться дальше. Но
на сей раз в ответ на его безмолвную мольбу я приподнялся и сел. Он
победоносно запрыгал вокруг меня, и мы направились к машине, чтобы заглянуть
на ферму мистера Дейкра и установить результаты туберкулинизации его стада.
— Подвинься-ка, Билл! — прикрикнул мистер Дейкр некоторое время
спустя, крутя хвост своему быку.
В те дни чуть ни каждый фермер держал быка, и все они носили кличку
Билли или Билл. Этого, решил я, произвели в Билла за могучую стать. Он
отличался покладистым нравом и послушно сдвинул свою огромную тушу чуть в
сторону, так что между ним и деревянной перегородкой, к которой он был
прикован цепью, открылся узкий проход. Теперь я мог добраться до его шеи.
Мне ведь надо было только измерить складку там, где я раньше ввел ему
туберкулин. Кутиметр я раскрыл почти до предела — такой толстой была кожа
на мощной шее.
— Тридцать! — крикнул я фермеру.
Он, посмеиваясь, записал эту цифру в журнал туберкулиновых проб.
— Ну, шкура, так уж шкура!
— О да! — сказал я, начиная протискиваться к выходу.-- Так ведь он не
совсем замухрышка.
Насколько не замухрышка, я оценил в ту же секунду, потому что бык
внезапно шагнул вбок и прижал меня к перегородке. Коровы проделывают такие
штуки постоянно, и я высвобождался, упираясь спиной в то, что за ней было, и
отталкивая их ладонями. Но ведь то были коровы!
Охая, я изо всех сил давил в складки жира, покрывавшие крутой
серебристый бок, но с тем же успехом я мог бы попробовать сдвинуть дом.
Фермер бросил журнал и опять ухватил хвост, но на этот раз бык не
шелохнулся. Нет, в его поведении не было ни малейшей злобы — просто ему
захотелось привалиться к стенке, и, думаю, он даже не заметил крохотного
человечка, отчаянно извивавшегося под его ребрами.
Но хотел он того или нет, исход мог быть только один: я превращусь в
лепешку. Выпучив глаза, постанывая, задыхаясь, я нажимал, нажимал... но не
продвигался ни на дюйм. И в тот миг, когда я решил, что хуже уже быть не
может, Билл принялся чесаться о перегородку. Так вот почему он к ней вздумал
прижиматься! Поскрести место, которое зудит!
Меня же это ввергло в окончательную панику. Мне казалось, что все мои
внутренности перетираются в кашу. Я задергался из последних сил, но бык
усилил нажим.
Мне даже думать не хочется, чем бы это кончилось, если бы доски за моей
спиной давно не подгнили, но, когда я уже терял сознание, раздался громкий
треск, и я вывалился в соседнее стойло. Я лежал на обломках, глотая воздух,
и беспомощно смотрел на мистера Дейкра в ожидании, пока мои легкие снова
заработают.
Фермер, оправившись от первого испуга, энергично потирал верхнюю губу,
вежливо борясь с хохотом, но его маленькая дочка, наблюдавшая за всеми
событиями с наваленного в углу сена, не унаследовала его деликатности.
Восторженно визжа, она тыкала в меня пальцем.
— Ой, папка! Ты погляди на него! Папка, ты видел? Какой смешной! --
Она буквально билась в конвульсиях. Ей было не больше пяти, но, не
сомневаюсь, это зрелище она запомнила на всю жизнь.
Наконец я поднялся с пола и сумел, спасая свое достоинство, представить
случившееся пустяком. Отъехав, однако, от фермы мистера Дейкра на милю, я
остановил машину и ощупал себя с ног до головы. Все ребра дружно ныли,
словно меня переехал небольшой дорожный каток, а на левой ягодице,
несомненно, зрел синяк — там, где я приземлился на кутиметр, но в остальном
я, видимо, остался цел и невредим. Стряхнув с брюк щепки и труху, я влез в
машину и заглянул в список предстоящих визитов.
Я прочел следующий адрес, и по моему лицу разлилась блаженная улыбка:
"Миссис Томпкин. Джейсмин-террас 14. Подрезать клюв волнистому попугайчику".
Да здравствует бесконечное разнообразие ветеринарной практики! После
этого бычищи мне настоятельно требовалось что-то маленькое, слабенькое,
безобидное — ну, словом, волнистый попугайчик.
Дом номер четырнадцать стоял в строю скверных кирпичных домишек,
которые после первой мировой войны так любили возводить подрядчики. Я
вооружился щипчиками и вылез на узкий тротуар. Выходившею прямо на него
дверь мне открыла симпатичная рыжая женщина.
— Я миссис Доддс, соседка, — объяснила она. — Приглядываю за
старушкой. Ей ведь восемьдесят с лишком, а живет она одна. Сейчас вот за
пенсией ей ходила.
Я вошел в тесную заставленную мебелью комнатенку.
— Ну вот, миссис Томпкин, — сказала миссис Доддс сидящей в углу
старушке и положила на каминную полку пенсионную книжку и деньги. — Вот
ваша пенсия. А это мистер Хэрриот. Он сейчас посмотрит Питера.
Миссис Томпкин кивнула и заулыбалась.
— Вот уж спасибо! А то бедняжка ничего не ест, — с такимто клювом! Я
за него так боюсь! У меня ведь кроме него никого на свете нет.
— Понимаю, миссис Томпкин. — Я посмотрел на зеленого попугайчика в
клетке у окна. — Эти пичужки — отличная компания, особенно когда они
разговаривают.
— Так-то так, — засмеялась она. — Только Питер больше помалкивает.
По-моему, он ужасный лентяй. Но мне с ним хорошо.
— Да-да, — ответил я. — Но им, и правда, пора заняться.
Клюв очень разросся — крючок почти задевал грудку. А впрочем, пустяки:
щелкну щипчиками, и его жизнь разом преобразится. Работа удивительно мне под
настроение.
Я открыл дверцу и осторожно засунул руку в клетку.
— Не бойся, Питер, не бойся! — ласково приговаривал я, а попугайчик
испуганно метался по клетке. Но мне скоро удалось загнать его в уголок и
осторожно зажать в пальцах. Я вынул его из клетки, вытащил щипчики... и
замер.
Зеленая головка больше бойко не высовывалась из моего кулака, а
бессильно свисала. Глаза затянула пленка. Я с недоумением поглядел на него и
разжал пальцы. Он неподвижно лежал у меня на ладони. Мертвый.
Облизывая пересохшие губы, я смотрел на яркие перышки, на длинный клюв,
который уже не надо укорачивать, на повисшую головку. Я не стиснул его, не
был небрежен — и все-таки жизнь в нем угасла. Причиной мог быть только
панический страх.
Мы с миссис Доддс обменялись взглядом, полным ужаса, а потом я заставил
себя посмотреть на миссис Томпкин. К своему удивлению, я увидел, что она все
так же кивает и улыбается.
Отведя соседку в сторону, я спросил:
— Миссис Доддс, видит она не очень хорошо?
— Совсем близорука, а очки, хотя и стара, носить не хочет. Из
гордости. Она и на ухо туговата.
— Понимаете... — Сердце у меня все еще отчаянно колотилось. — Просто
не знаю, что делать. Если сказать, это же будет для нее таким потрясением! И
неизвестно, как она его перенесет.
Миссис Доддс испуганно кивнула.
— Правда, правда. Она же на него надышаться не могла.
— Ну, выход только один, — зашептал я. — Вы не знаете, где бы я мог
раздобыть другого попугайчика?
Миссис Доддс задумалась.
— Вот разве у Джека Алмонда? Он на краю города живет и, по-моему,
держит всяких птиц.
Я откашлялся, но голос мой, все равно, прозвучал предательски хрипло.
— Миссис Томпкин, будет лучше, если я приведу Питера в порядок у нас.
Я скоро привезу его назад.
Я вышел, а она кивала и улыбалась мне вслед. С клеткой в руке я
опрометью скатился с крыльца. Три минуты спустя я был на краю города и
стучался в дверь Джека Алмонда.
— Мистер Алмонд? — спросил я плотного мужчину, который открыл мне
дверь.
— Он самый, молодой человек! — Меня одарили неторопливой благодушной
улыбкой.
— Вы держите птиц?
Он с достоинством выпрямился.
— Держу. И я председатель Общества любителей декоративных птиц
Дарроуби и Хоултона!
— Вот и отлично, — пробормотал я. — А зеленого волнистого
попугайчика у вас не найдется?
— У меня имеются канарейки. Волнистые попугайчики. Неразлучники. Жако.
Какаду...
— Мне бы волнистого!
— У меня имеются белые. Зелено-голубые. Ожерелковые. Охристые.
— Мне бы просто зеленого...
Он болезненно поморщился, словно моя торопливость была непростительным
нарушением правил хорошего тона.
— Э... ну... идемте посмотрим.
Я последовал за ним, и мы размеренным шагом прошли через дом на задний
двор, половину которого занимал длинный сарай с поразительным по своему
разнообразию собранием птиц.
Мистер Алмонд оглядел их с тихой гордостью и открыл было рот, словно
собираясь приступить к длинной лекции, но затем, видимо, вспомнил, что имеет
дело с нетерпеливым невеждой, и не стал метать перед ним бисер.
— Вон там неплохой зелененький. Только он постарше других. Собственно,
он у меня уже разговаривает.
— Вот и чудесно. Именно, то, что надо. Сколько вы за него хотите?
— Ну-у... Так у меня же много хороших. Дайте я вам покажу...
Я положил руку ему на локоть.
— Беру этого. Так сколько?
Он разочарованно пожевал губами, потом ответил, дернув плечом:
— Десять шиллингов.
— Чудесно. Вот клетка.
Рванув машину, я увидел в зеркале заднего вида, что бедняга грустно
глядит мне вслед.
Миссис Доддс открыла мне дверь, не успел я постучать.
— Как вы считаете, я правильно поступил? — спросил я у нее шепотом.
— Еще бы! У нее, бедненькой, занятий никаких нет. Так из-за Питера она
совсем извелась бы.
— Я так и подумал.
Я вошел в комнату и миссис Томпкин улыбнулась мне.
— Быстро же вы с ним управились, мистер Хэрриот, — сказала старушка.
— Да-да, — ответил я, вешая клетку с птицей на ее место у окна. --
Надеюсь, теперь все будет хорошо.
Прошло много месяцев, прежде чем я решился снова сунуть руку в клетку с
волнистым попугайчиком. Признаться, я и теперь предпочитаю, чтобы хозяева
сами вынимали птичку. Когда я их об этом прошу, они глядят на меня как-то
странно. Наверное, думают, что я опасаюсь, как бы попугайчик меня не
ущипнул.
И прошло много времени, прежде чем я осмелился заглянуть к миссис
Томпкин, но, как-то проезжая по ее улице, не выдержал и затормозил перед
домом номер четырнадцать.
Дверь мне открыла сама старушка.
— А как... — сказал я, — как... э...
Она секунду щурилась на меня, а потом засмеялась.
— Теперь я разглядела, кто это! Вы про Питера спрашиваете, мистер
Хэрриот? Я на него прямо не нарадуюсь. Да вы сами поглядите!
В тесной комнатушке клетка по-прежнему висела у окна, и Питер Второй
тут же устроил в мою честь небольшое представление: попрыгал по жердочкам,
пробежал вверх и вниз по лесенке, раза два позвонил в колокольчик и только
тогда вернулся на обычное место.
Его хозяйка протянула дрожащую руку и постучала по прутикам.
— Знаете, вы просто не поверите, — сказала она, — но это же совсем
другая птица!
Я сглотнул.
— Неужели? Но в чем разница?..
— Он теперь такой веселый. И бойкий. Знаете, он со мной разговаривает
с утра до ночи. А ведь всего-то вы клюв ему подрезали. Ну, просто чудо!
Дощечка на садовой калитке гласила "Сиреневый коттедж". Я вытащил
список визитов и проверил еще раз. Да, все верно "Кух. Сиреневый коттедж.
Марстон-Холл. Сука никак не ощенится". Домик прятался в парке Марстон-Холла,
и в полумиле над кронами сосен поднимались башенки и шпили господского дома,
возведенного в XIX веке каким-то поклонником рыцарских замков.
Дверь открыла грузная смуглая старуха лет шестидесяти и смерила меня
хмурым взглядом.
— Доброе утро, миссис Кух, — сказал я. — Вот приехал посмотреть вашу
собаку.
Она опять не улыбнулась
— А! Ну, хорошо. Вот сюда.
Она провела меня в крохотную гостиную. Навстречу нам с кресла соскочил
маленький йоркшир-терьер, и вот тут она улыбнулась.
— Иди сюда, Синди, иди моя дусенька, — проворковала она. — Этот дядя
приехал, чтобы тебе помочь. — Она нагнулась, вся сияя нежностью, и
погладила свою любимицу.
Я сел в кресло напротив.
— Ну так что с ней, миссис Кух?
— Я прямо вся истерзалась! — Она нервно сжала руки. — Ей вчера было
пора ощениться, и вот до сих пор ничего! Я всю ночь глаз сомкнуть не могла.
Да если с ней что-нибудь случится, я сразу умру!
Я взглянул на собачку: весело виляя хвостом, она смотрела на хозяйку
ясными спокойными глазами.
— Но она отлично выглядит. Какие-нибудь признаки приближения родов вы
заметили?
— Это какие же?
— Ну... может быть она тяжело дышала или вела себя беспокойно? Или
появились выделения?
— Нет. Ничего такого не было.
Я поманил Синди, заговорил с ней, и она робко пошла ко мне по
линолеуму. Я поднял ее к себе на колени, пощупал напряженный живот. Он
бесспорно был набит щенятами, но все выглядело совершенно нормально. Я
смерил ей температуру. Абсолютно нормальная.
— Вы не принесете мне теплой воды и мыло, миссис Кух? Будьте так
любезны.
Сучка была такая маленькая, что я намылил и продезинфицировал один
мизинец, а потом осторожно ощупал им стенки влагалища. Совершенно сухие.
Шейка матки, когда я до нее добрался, оказалась плотно закрытой.
Я вымыл и вытер руки.
— Вашей собачке время щениться еще не подошло, миссис Кух. Вы не
спутали числа?
— Нет, не спутала! Вчера было ровнехонько шестьдесят три дня, --
объявила она, перевела дух и продолжала: — И вот что, молодой человек!
Синди уже разок щенилась. И тогда то же самое было: никак она не могла
разродиться. Два года назад это было, когда я жила в Листондейле. Я к ней
позвала мистера Брумфилда, ветеринара тамошнего, и он сделал ей укольчик!
Ну, чудо, да и все тут! Через полчаса она уже щенят облизывала!
Я улыбнулся.
— Все понятно! Инъекция питуитрина. Значит, когда мистер Брумфилд ее
смотрел, она должна была вот-вот родить.
— Так или не так, молодой человек, а я бы хотела, чтобы вы ей тоже
укольчик сделали. Не выдержу такого ожидания.
— Извините! — Я спустил Синди на пол и встал. — Этого я сделать не
могу. Сейчас не время. Будет только один вред.
Она уставилась на меня, и я подумал, что это смуглое лицо производит
довольно грозное впечатление.
— Так что же, вы вообще ничего делать не станете?
— Ну... — Бывают моменты, когда ради общего спокойствия клиента
следует чем-то занять, пусть даже без всякой пользы для пациента. — Почему
же? У меня в машине есть таблетки. Они помогут собачке сохранить побольше
сил до родов.
— Лучше бы укольчик! Мистер Брумфилд за одну секунду управился. Чуть
кольнул — и все.
— Поверьте, миссис Кух, сейчас укола делать нельзя. Так я схожу к
машине за таблетками.
Ее губы сжались в тонкую линию. Я понял, что она горько во мне
разочаровалась.
— Ну, если отказываетесь, значит, отказываетесь! Хорошо, давайте эти
ваши таблетки. — Она помолчала. — А моя фамилия не Кух!
— Как не Кух?
— А вот так, молодой человек! — Больше она ничего говорить не стала,
и я распрощался с ней в некотором недоумении.
На шоссе почти рядом с моей машиной работник заводил заглохший трактор.
Я окликнул его.
— Э-эй! Хозяйка того дома говорит, что ее фамилия не Кух!
— Верно говорит. Она в большом доме кух-арка. Так что вы маленечко
поднапутали! — Он от души расхохотался.
Все стало ясно. Сокращенная запись в книге для вызовов, да и все
прочее.
— А ее настоящая фамилия?
— Дурок! — крикнул он в ответ под рев ожившего трактора.
Странная фамилия, подумал я, извлекая из багажника безобидные
витаминные таблетки, и вернулся в коттедж. Я тут же постарался загладить мою
промашку, рефреном повторяя "да, миссис Дурок", "нет, миссис Дурок", но это
не заставило ее оттаять. Я, как мог, у
...Закладка в соц.сетях
