Жанр: Электронное издание
BIGSMAL
...а и небрежно хлопали по крупу могучих битюгов. Я видел,
какими сияющими глазами он смотрел, как они - порой невысокие
и жилистые - влезали по амбарной лестнице с огромными
мешками на спине или ловко повисали на морде тяжеловесного
вола, небрежно сжимая в зубах вечную сигарету, а их сапоги волоклись
по полу.
Вот эти-то сапоги совершенно пленили Джимми. Крепкие, не
знающие сноса, они словно символизировали для него тех, кто
их носил.
Вопрос встал ребром, когда мы как-то раз вели в машине один
из наших обычных разговоров. То есть вел его мой сын, засыпая
меня бесчисленными вопросами, на, которые я отвечал несколько
наобум, потому что думал о своих пациентах. Вопросы эти сыпались
практически без остановки каждый день, следуя уже испытанному
порядку.
- А какой поезд быстрее - "Голубой Питер" или "Летучий
шотландец"?
- Ну-у... право, не знаю. Пожалуй, "Питер".
Затем следовал вопрос похитрее:
- А экспресс быстрее гоночного автцмрбиля?
- Да как сказать... Надо подумать. Наверное, гоночный
автомобиль быстрее.
Джимми внезапно менял направление.
- А хозяин на той ферме очень большой, правда?
- Очень.
- Больше мистера Робинсона?
Начиналась его любимая игра в "больших людей", и я прекрасно
знал, чем она кончится, но честно подавал требуемые реплики.
- Конечно.
- Больше мистера Лиминга?
- Несомненно.
- Больше мистера Керкли?
- Еще бы!
Джимми поглядел на меня искоса, и я понял, что он сейчас
пустит в ход два своих козыря.
- Больше, чем газовщик?
Великан, являвшийся в Скелдейл-Хаус снимать показания
газовых счетчиков, покорил воображение моего сына, и я должен
был внимательно обдумать ответ.
- Ну-у... 3наешь ли, мне кажется, он все-таки больше.
- А! Только... - Тут у Джимми лукаво вздернулся уголок
рта. - Мистера Тэкри он тоже больше?
Это был нокаут. Кто мог быть больше мистера Тэкри, взиравшего
сверку вниз на всех обитателей Дарроуби с высоты своих
шести футов семи дюймов?
Я покорно пожал плечами.
- Нет. Должен сознаться, что мистер Тэкри больше.
Джимми просиял и победно кивнул. Потом начал что-то напевать,
барабаня пальцами по приборной доске. Вскоре стало ясно,
что он запутался и никак не может вспомнить, как там дальше.
Терпение не входило в число его добродетелей: он начинал, снова
путался, снова начинал, и было видно, что гневной вспышки не
избежать.
После того, как мы спустились по крутому склону в деревушку
и очередная порция "там-ти, там-ти" резко оборвалась, Джимми
воинственно повернулся ко мне.
- Знаешь, - сердито буркнул он, - надоело мне это хуже
горькой редьки!
- Ну, что же, старик, очень жаль. - Я призадумался. - Ты
же, по-моему, поешь "Лиллибурлеро". - И я быстро напел мотив.
- Ага! - Джимми хлопнул себя по коленям, несколько раз
во все горло пропел мелодию и пришел в такое отличное настроение,
что высказал свое, видимо, довольно давнее желание:
- Папа! Ты мне сапоги не купишь?
- Сапоги? Так ты же в сапогах! - И я кивнул на резиновые
сапожки, в которые Хелен всегда его обряжала перед визитом
на ферму.
Он печально поглядел на них, а потом сказал:
- Я знаю. Только я хочу такие сапоги, как у фермеров.
Я растерялся. Что тут было ответить?
- Видишь ли, Джим, маленькие мальчики в таких сапогах
не ходят. Вот когда ты подрастешь, то, может быть...
- Так они мне сейчас нужны, - произнес он горестно. - Мне
нужны настоящие сапоги!
Я решил, что это случайный каприз, но он продолжал вести
планомерную кампанию день за днем, с невыразимым отвращением
глядя на резиновые сапожки, когда Хелен натягивала их
ему на ноги, и скорбно опуская плечи, чтобы показать, насколько
мало подобная обувь подходит такому мужчине, как он.
В конце концов как-то вечером, уложив его спать, мы обсудили
положение.
- Подбитых сапог его размера вообще, наверное, не бывает,
- сказал я.
Хелен покачала головой.
- Думаю, что нет. Но на всякий случай я погляжу.
Вскоре выяснилось, что Джимми был отнюдь не единственным
малышом, мечтавшим о таких сапогах: неделю спустя моя жена
вернулась домой, порозовевшая от оживления, и показала мне
пару крохотных фермерских сапог - никогда в жизни мне не
доводилось видеть ничего подобного.
Я невольно расхохотался: такие миниатюрные и такие настоящие,
верные в каждой детальке они были! Толстые подошвы на
гвоздях, солидные голенища и вертикальный ряд металлических
дырочек для шнурков.
Джимми, увидев их, не засмеялся. Он взял их в руки с благоговением,
а когда надел, в его манере держаться произошла разительная
перемена. Бойкий коренастый мальчуган, он расхаживал
в своих плисовых гетрах и новых сапожках, точно все тут принадлежало
ему. Он притоптывал, стучал каблуками, плечи расправил,
как мог шире, а в его "э-э-эй" слышались властные
ноты.
Озорником я Джимми не назвал бы, и уж, конечно, в нем не
было ни жестокости, ни страсти к бессмысленным разрушениям,
однако сидел в нем бесенок, как, по-моему, и положено мальчишкам.
Ему нравилось поступать по-своему, и он любил меня дразнить,
хотя, вероятно, сам того не сознавал.
Если я говорил: - "Этого не трогай!", он старался держаться
от указанного предмета подальше, но позже слегка проводил по
нему кончиками пальцев. Назвать его непослушным в подобном
случае было все-таки нельзя, и тем не менее он доказывал себе
и нам свою независимость.
Так, он не упускал случая воспользоваться моментом, если я
оказывался в стесненном положении. Вот, например, в тот день,
когда мистер Гарретт привел свою овчарку. Пес сильно хромал.
Я водворил его на стол, и тут в окне, выходившем в залитый солнцем
сад, возникла круглая головенка.
Я ничего против не имел: Джимми часто наблюдал, как я работал
с мелкими животными, и мне даже показалось немного
странным, что он не прибежал в операционную.
Далеко не всегда легко установить, почему собака охромела,
но на этот раз я обнаружил причину почти мгновенно. Когда мои
пальцы слегка сжали внешнюю подушечку левой лапы, пес дернулся,
а на черной поверхности проступила капелька лимфы.
- У него тут сидит какая-то заноза, мистер Гарретт, - сказал
я. - Возможно, колючка. Сейчас я сделаю местную анестезию и
доберусь до нее.
Я начал наполнять шприц, и вдруг заметил в углу окна коленку.
"Нет, Джимми, конечно, не станет карабкаться по глицинии!"
- успокоил я себя, подавляя раздражение. Забава эта была
опасной, и я строго-настрого запретил ему лазить по стеблям
этого красивого растения, обвившего дом со стороны сада. Хотя
у земли стебли были толщиной в ногу взрослого мужчины, выше,
поднимаясь к окошку ванной и дальше к черепичной крыше, они
становились совсем тонкими.
Ну, конечно, он себе ничего такого не позволит! И я сделал
укол в лапу. Современные анестезирующие средства действуют
стремительно, и уже на второй минуте пес не ощутил ни малейшей
боли, когда я сжал пострадавшую лапу.
- Поднимите его ногу и крепко ее держите, - распорядился
я, беря скальпель.
Мистер Гарретт кивнул и озабоченно поджал губы. Он вообще
был человеком серьезным, и явно глубоко переживал за своего
четвероногого друга. Едва я занес скальпель над роковой капелькой,
его глаза тревожно прищурились.
А я радостно сосредоточился. Если я обнаружу и уберу занозу,
пес сразу же забудет про недавние страдания. Такие операции
я проделывал несчетное число раз, и при всей своей легкости
они приносили большое удовлетворение.
Кончиком лезвия я сделал крохотный разрез в плотной ткани
подушечки, и... из окна на меня упала тень. Я поднял глаза. Джимми!
В другом углу окна. Только теперь - его мордашка, ухмыляющаяся
за стеклом по пути к крыше.
Поросенок! Влез-таки на глицинию, когда я только и могу,
что метнуть в него свирепый взгляд. Я углубил надрез, нажал, но
из ранки ничего не появилось. Мне не хотелось ее расширять,
однако другого выхода не оставалось. Я провел скальпелем под
прямым углом к первому надрезу, и тут уголком глаза заметил
две маленькие ноги, болтающиеся у верхнего края окна. Я попытался
заняться своим делом, но ноги покачивались и брыкались,
совершенно очевидно в пику мне. Наконец они скрылись из виду,
что могло означать лишь одно: Джимми не спускался, а карабкался
выше по все более ненадежным стеблям. Я углубил разрез
и осушил его тампоном.
Ага! Что-то там есть... Но как же глубоко засела эта дрянь!
Видимо, колючка переломилась и остался один только кончик.
С охотничьим азартом я протянул руку за пинцетом и тут в окне
опять возникла голова, но теперь подбородком вверх
Господи! Он же висит, зацепившись ногами! Физиономия меж
тем ухмылялась до ушей. Из уважения к клиенту я старательно
не замечал этой пантомимы за окном, но всему есть мера! Подскочив
к окну, я гневно погрозил кулаком. По-видимому, мое
бешенство смутило верхолаза, - во всяком случае физиономия
тотчас исчезла, и я различил царапанье подошв по стене снаружи,
явно поднимавшихся все выше.
Утешение ниже среднего. Стебли там могли не выдержать веса
и такого малыша. Я заставил себя вернуться к столу.
- Иэвините, мистер Гарретт, - сказал я. - Подержите ногу
еще, будьте добры.
Он сухо улыбнулся, и я погрузил пинцет в ранку. Кончики
задели что-то твердое. Я сжал их, осторожно потянул и - как
чудесно! - извлек острый, влажно поблескивающий обломок колючки.
Уф-ф!
Одна из тех победных минут, которые скрашивают жизнь
ветеринара, - я улыбнулся мистеру Гарретту, поглаживая пса по
голове, и тут снаружи послышался треск. Затем донесся вопль
отчаянного ужаса, за стеклом мелькнула маленькая фигурка, и
раздался глухой удар о землю.
Я бросил пинцет, выскочил в коридор и через боковую дверь
вылетел в сад. Джимми уже успел сесть среди мальв, и от облегчения
я даже забыл рассердиться.
- Больно ушибся? - еле выговорил я, но он помотал головой.
Я поднял его, поставил на ноги. Действительно, он как будто
остался цел и невредим. Я тщательно его ощупал, не обнаружил
никаких повреждений и отвел в дом, приказав:
- Беги-ка к маме!
А сам вернулся в операционную.
Вероятно, я был очень бледен, потому что мистер Гарретт
испуганно спросил:
- Он не расшибся?
- Нет-нет. По видимому, все обошлось. Прошу прощения,
что я убежал. Мне следовало бы...
Мистер Гарретт погладил меня ладонью по плечу.
- Ну, что вы, мистер Хэрриот! У меня же у самого есть дети. -
И тут он произнес слова, навеки запечатлевшиеся в моем сердце.
- Чтоб быть родителем, нужно иметь железные нервы.
За чаем я наблюдал, как мой сын, кончив уписывать яичницу
на поджаренном хлебце, принялся щедро намазывать солидный ломоть
сливовым джемом. Ну, слава богу, его выходка обошлась без
печальных последствий, но прочесть ему нотацию я был обязан.
- Вот, что, молодой человек, - начал я, - ты ведешь себя
очень плохо. Сколько раз я повторял тебе, чтобы ты не смел лазить
по глицинии.
Джимми вгрызся в хлеб с джемом, глядя на меня без тени раскаяния
или смущения. Бесспорно, в моей натуре есть что-то от
старой наседки, и за многие годы они с Роэи - моей дочкой, когда
она достаточно подросла, - прекрасно это уловили и завели обескураживающую
привычку непочтительно квохтать в ответ на мои
заботливее наставления. И тогда за чаем я понял, что Джимми
никакими самыми убедительными тирадами не пронять.
- Если ты и дальше будешь так шалить, - продолжал я, -
то я не стану брать тебя с собой на фермы. Придется мне найти
другого мальчика в помощники.
Он перестал жевать, и я старался уловить, как подействовали
мои слова на маленького человечка, которому позже предстояло
вырасти в ветеринарного врача, до которого я во всех отношениях
не мог и рукой дотянуться. Как тридцать пять лет спустя выразился
мой однокашник по ветеринарному колледжу, суховатый
шотландец, предпочитавший говорить без обиняков: "Просто черт
знает, насколько он лучше своего папаши!"
Хлеб с джемом шлепнулся на тарелку.
- Другого мальчика? - переспросил Джимми.
- Вот именно. Шалунов я с собой брать не могу. И мне придется
поискать кого-нибудь другого.
Джимми погрузился в раздумье, потом пожал плечами, видимо,
решив отнестись к моим словам философски, и снова взял
надкусанный ломоть. Но внезапно невозмутимость его покинула,
он поперхнулся и поглядел на меня круглыми от испуга глазами.
- И ты... - произнес он дрожащим голоском, - ты отдашь
ему мои сапоги?
¶6§
- Ох, черт! Так это же доктор Фу-Манчу* собственной персоной!
Масляная лепешка выпала из пальцев фермера на тарелку, и
он с ужасом уставился в окно кухни, где мы расположились перекусить.
Я проследил направление его взгляда и обжегся чаем.
За стеклом маячила грузная фигура в восточном халате. С изрытого
оспой лица на нас зловеще смотрели раскосые глаза-ще-
* Персонаж серии приключенческих романов, всемогущий и
таинственный восточный ученый, строящий всякие козни против
положительных героев. Прим. перев.
лочки, левую щеку от уха до подбородка пересекал уродливый
шрам, но особенно жутким был единственный черный сальный ус,
свисавший с верхней губы почти до ключицы. Экзотически пестрый
халат ниспадал с его плеч свободными складками, а скрещенные
на животе руки были глубоко засунуты в рукава.
Супруга фермера взвизгнула и отпрянула от стола. А я смотрел,
не в силах шевельнуться, и не верил собственным глазам.
Откуда взялось это леденящее кровь видение на фоне сараев и
лугов йоркширской фермы?
Вопли фермерши становились все пронзительней, переходя в
истерический хохот, но внезапно она умолкла и медленно направилась
к окну. Страшное лицо расплылось в дружеской ухмылке,
"Фу-Манчу" выпростал руку из рукава и растопырил пальцы.
- Так это же Игорь! - ахнула фермерша и грозно повернулась
к мужу. - И в моем праздничном халате! Это ты его подучил,
черт паршивый!
Фермер захлебывался смехом, обмякнув в кресле, - его шуточка
удалась как нельзя лучше.
Игорь был одним из военнопленных, недавно водворившихся
на ферме. В конце войны их сотнями отправляли трудиться на
земле, что устраивало всех: фермеры получали вдоволь рабочей
силы, а пленные только радовались возможности дожидаться
репатриации, проводя много временя на свежем воздухе и питаясь
- если учесть жесткое рационирование и карточки - прямо-таки
по-царски. И даже я получил некоторую передышку от
вечной необходимости одному справляться с задачей, требовавшей
нескольких рук. Помощников у меня теперь появилось хоть
отбавляй: они всегда были рады поразмяться, возясь с коровой
или лошадью. Все-таки развлечение.
Естественно, подавляющую часть военнопленных составляли
немцы, но на фермах работали еще итальянцы и, как ни странно,
русские. Я даже растерялся, когда на станции вдруг увидел, что
из вагонов выходят сотни, как мне показалось, китайцев в немецких
шинелях. Потом я узнал, что это были татары, завербованные
немцами и попавшие в английский плен. Игорь был одним
из них.
Я знаю немало фермерских семей в наших краях, которые и по
сей день ездят погостить у немцев и итальянцев, которых пригрели
в ту пору.
Меня все еще душил смех, а фермерша все еще разделывала
мужа под орех, когда я сел в машину и справился со списком вызовов.
"Престон, Скарт-Лодж, - значилось там. - Хромая корова".
Езды было минут двадцать, и я, как обычно, перебирал в уме всякие
возможности. Нагноение? А может быть, придется пустить
в ход копытный нож. Или просто растяжение... Ну, увидим!
Хэл Престон как раз гнал с луга мою пациентку, и диагноз я
поставил прямо в машине. Никакой радости он у меня не вызвал.
Корова еле брела - правая задняя словно укоротившаяся
нога только чуть касалась земли, свисая почти под животом. А огромная
шишка в области таза, несомненно, была выпирающей
из-под кожи головкой бедра. Вертикальное смещение. Типичное -
дальше некуда.
- Утром это с ней приключилось, - сказал фермер. - Вечером
все вроде в порядке было. Ума не приложу...
- Все понятно, мистер Престон, - перебил я. - Вывих бедра.
- А это серьезно?
- Да. И очень. Видите ли, чтобы водворить головку кости назад
во впадину, требуется огромное усилие. Даже с собакой бывает
много возии, а уж с рогатым скотом положение иногда оказывается
совсем безвыходным.
Фермер помрачнел.
- А, прах его возьми! Корова-то отличная. Такой удойной
поискать! Ну, а вправить не сможете, что тогда?
- Боюсь, она так калекой и останется. У собак иногда образуется
надежный ложный сустав. Но не у коров. По правде говоря,
многие хозяева сразу решают, чем возиться, тут же прирезать
беднягу.
- Черт! Этого я не хочу! - Хэл Престон энергично потер
подбородок. - Попробуем, а?
- Отлично. Мне это тоже больше по душе. - Я повернулся
к машине. - Сейчас съезжу за намордником для хлороформа,
а вы пока ие заглянули бы к соседям позвать парней покрепче?
Лишним никто не будет.
Фермер обвел взглядом зеленые просторы холмов, где не видно
было никаких признаков жилья.
- До моих соседей далековато будет. Да только нынче и без
них обойдемся. Вот посмотрите!
Он повел меня на кухню, полную аппетитного благоухания
жареной колбасы. Вокруг стола сидели четверо дюжих немцев.
Перед каждым стояла тарелка с грудой картошки, капусты, грудинки
и колбасы.
- Их прислали помочь мне с сенокосом, - объяснил мистер
Престон. - По виду судя, толк от них будет!
- Вы правы. - Я улыбнулся и приветственно поднял ладонь.
Пленные повскакали из-за стола и наклонили головы.
- Чудесно, - сказал я фермеру. - Вы пока обедайте. Я вернусь
через полчаса.
Когда я вернулся, мы отвели корову на лужок с мягкой травой.
Она с трудом ковыляла, волоча почти бесполезную заднюю
ногу.
Я пристегнул намордник к рогам и накапал хлороформа на
губку. Корова вдохнула невидимые пары, широко открыла глаза
от изумления, шагнула вперед и опустилась на траву.
Я просунул ей под ногу круглый кол, поставил у его концов
двух самых дюжих пленных, обвязал ногу веревкой чуть выше
плюсны, а конец веревки вручил мистеру Престону и двум оставшимся
немцам.
Завершив приготовления, я согнулся над крестцом и уперся
обеими ладонями в головку бедренной кости. Останется ли она
упрямо в этом положении или я почувствую, как она заскользит
вверх по краю впадины на свое законное место?
Ну, будь что будет! Глубоко вздохнув, я крикнул "тяните!",
Троица изо всех сил потянула веревку, и на мощных загорелых
руках справа и слева от меня вздулись бугры напряженных мышц.
Несомненно, такое перетягивание каната с коровой посередке
- зрелище не из самых величественных. А уж научности -
ни малейшей. Но в сельской практике так оно чаще и бывает.
Впрочем, мне было не до теоретических рассуждений: все мои
мысли сосредоточились на шишке у меня под ладонями.
- Тяните! - вновь завопил я и вновь услышал натужные
покряхтывания.
Я стиснул зубы. Проклятая головка не шелохнулась. Неужто
и эти усилия не возымеют действия? Однако кость сохраняла
каменную неподвижность.
Я уже готов был признать себя побежденным, как вдруг ощутил
под пальцами легкое движение. Остальное заняло несколько
секунд. Под моим отчаянным нажимом головка приподнялась
и с громким щелчком вошла во впадину. Победа осталась за нами!
Я даже руками замахал от восторга.
- Отлично! Бросайте веревку! - И, на четвереньках перебравшись
к голове коровы, снял намордник.
Потом мы все вместе перекатили ее на грудь, и вскоре она уже
моргала и встряхивала головой, освобождаясь от дурмана. А я
с жадным нетерпением ждал одного из самых дорогих для ветеринара
мгновений. И вот корова встала и пошла по лугу, твердо
ступая на все четыре ноги. Пять потных физиономий, блестевших
в солнечных лучах, озарились еще и радостным изумлением, а я,
хотя видел это далеко не впервые, тоже испытал ликующее торжество,
которое не может приесться.
Я угостил пленных сигаретами и на прощание поделился с
ними чуть ли не половиной моего скудного запаса немецких слов.
- Данке шен, - произнес я от всей души.
- Битте, битте, - закивали они, расплываясь в улыбках. Операция
явно доставила им большое удовольствие, и я подумал, что,
вернувшись домой, они непременно будут про нее рассказывать.
Несколько дней спустя мы с Зигфридом вылезли из машины на
ферме под Харфордом. Вместе мы туда отправились потому, что
наш будущий пациент (вол редполлской породы) отличался, как
нас предупредили, на редкость дурным норовом, а две пары рук
всегда лучше, чем одна.
Фермер проводил нас в загон, где двадцать рогатых голов
склонялись над кормушками с турнепсом.
- Вот он! - Указательный палец ткнул в сторону огромного
раскормленного вола. - А вон штуковина, про которую я вам толковал.
- Теперь палец указывал на болтающуюся под брюхом
опухоль, величиной с футбольный мяч.
Зигфрид вперил в фермера суровый взгляд.
- Послушайче, мистер Гаррисон, почему вы нам раньше не
позвонили? Почему допустили, чтобы она так разрослась?
Фермер стащил шляпу с головы и неторопливо поскреб лысую
макушку.
- Так вы же знаете, как оно бывает. Я-то давно думал позвонить,
только руки все не доходили. Ну, время и прошло.
- А теперь она вон какая!
- Да знаю я, знаю. Тодько я думал, может, она сама собой
отвалится. Уж очень норов у него подлый. Не знаешь, как и подступиться.
- Ну, хорошо. - Зигфрид пожал плечами. - Принесите аркан.
Отведем его вон в то стойло. А знаете, Джеймс - продолжал
мой партнер, едва фермер отошел, - вовсе она ие такая уж страшная,
как кажется на первый взгляд. Ножка отличная, и если мы
сумеем сделать местную анестезию, то наложим лигатуру и удалим
ее в один момент.
Фермер вернулся с арканом. Его сопровождал теперь невысокий
брюнет в синем холщовом комбинезоне.
- Это Луиджи, - объяснил фермер. - Итальянец пленный.
По нашему он ни тпру, ни ну, зато подмога от него большая, куда
ни поставь.
Последнему я поверил легко, рост ростом, но широкие плечи
и мускулистые руки говорили о недюжинной силе.
Мы поздоровались. Итальянец в ответ кивнул и неторопливо
улыбнулся. Он был исполнен достоинства и уверенности в себе.
Изрядно побегав по загону, мы кое-как сумели водворить нашего
пациента в стойло, но тут же поняли, что это только начало.
Редполлы - крупная порода, и при их подлом норове сладить
с ними бывает трудновато. Глазки этой жирной скотины злобно
поблескивали, и все наши попытки заарканить его завершались
фиаско. Он увертывался от веревки, грозно опускал рога и потряхивал
головой. Один раз, когда он тяжело пробегал мимо, я умудрился
запустить пальцы ему в ноздри, но он отмахнулся от меня,
как от мухи, и, брыкнув задней ногой, больно задел по бедру.
- Сущий слон! - охнул я. - Одному богу известно, как с ним
сладить.
Транквилизаторы, чтобы обездвиживать таких великанов,
и металлические станки были еще делом будущего. Мы с Зигфридом
уставились на вола в некотором унынии, и тут заговорил
Луиджи. Его итальянскую тираду никто не понял, но мы разобрались,
чего он хочет, когда он вежливо оттеснил нас к стене. Явно,
он собирался что-то предпринять, но что?
А Луиджи осторожно подкрался к волу и молниеносно ухватил
его за ухо обеими руками. Вол ринулся вперед, но уже не
столь самозабвенно, как раньше. Луиджи закрутил ухо, и это,
видимо, сыграло роль тормоза: во всяком случае, вол остановился
и поглядел на маленького итальянца снизу вверх очень жалобным
взглядом.
Я чуть было не расхохотался, но время предаваться веселью не
было - Луиджи мотнул головой в сторону болтающейся опухоли.
Мы с Зигфридом кинулись к волу. В первый раз мы видели,
чтобы скотину ловили за ухо, но пускаться в обсуждение было
некогда.
Я приподнял опухоль на ладонях, и Зигфрид мгновенно анестезировал
ножку. Едва игла погрузилась в кожу, волосатая ножища
дернулась, и при обычных обстоятельствах могучий удар заднего
копыта вышвырнул бы нас обоих из стойла. Но Луиджи крутанул
ухо и убедительно произнес по итальянски что-то весьма назидательное.
Вол сразу присмирел и до конца операции хранил полную
неподвижность.
Зигфрид наложил лигатуру и петлей бескровно перерезал
ножку. Опухоль плюхнулась на солому. Вот и все.
Луиджи выпустил ухо и принял наши поздравления, любезно
кивая и чуть-чуть улыбаясь. Нет, он действительно, держался с
неподражаемым достоинством.
И теперь, тридцать лет спустя, мы с Зигфридом часто его
вспоминаем. Мы оба пытались хватать быков и волов за уши, но
без малейшего успеха. Кто же был Луиджи? Дилетант с железными
руками или же потомственный крестьянин, применивший
какой-то итальянский прием, который освоил еще в детстве?
Ответа на этот вопрос мы так и не знаем.
¶7§
29 октября 1961 года
- Завтрак, мистер Хэрриот.
Я услышал голос юнги и стук в дверь каюты. Это был первый,
утренний призыв. А за ним через соответствующие промежутки последовали:
"обед, мистер Хэрриот", "кофе, мистер Хэрриот",
"ужин, мистер Хэрриот". Этот семнадцатилетний паренек с румяным
свежим лицом очень старался, чтобы я ничего не пропустил.
Я поспешил в салон. К моему удивлению он был пуст, но на
столе стоял огромный кофейник, возле которого расположились
пирамида из ломтей ржаного хлеба и блюда со всевозможными
мясными и рыбными закусками - не меньше десяти.
Такие завтраки мне были не слишком привычны, но голод не
тетка, и я немедленно принялся за еду. Кофе оказался превосходным,
я с наслаждением запивал чудесную селедку с луком,
ветчину и удивительно вкусный мясной рулет, как вдруг откуда-то
возник юнга и, улыбаясь, поставил передо мной яичницу из двух
яиц с грудинкой.
Я удивился, но не испугался и, поглощая яичницу, возрадовался,
что у меня никогда не бывает морской болезни -
судно довольно заметно кренилось то на левый, то на правый
борт.
Вскоре ко мне присоединился помощник капитана, коренастый
толстячок, тоже Расмуссен, как и капитан, а затем Хансен, механик,
смуглый брюнет с насмешливым лицом. Английский они знали
плохо, но мы сумели побеседовать на самые разные темы, включая
футбольную лотерею - оба при каждом удобном случае заполняли
бланки прогнозов, но всегда беэуспешно.
После завтрака я спустился к овцам. На первый взгляд все
они выглядели прекрасно, но тут я заметил, что одна подходит к
кормушке, сильно прихрамывая. Я осмотрел копыто и обнаружил
небольшое загнивание. Мне говорили, что русские ветеринары
проводят осмотр с огромным тщанием, но это копытце они проглядели.
...Поділитися у соцмережах
