Жанр: Электронное издание
Ustin16
...л хотел и любил ее. Только и всего.
Она и представить себе не могла, что это так просто. Проще не придумаешь.
И не надо сомневаться, бояться и представлять, как выглядишь со стороны, и
принимать позы, и скрывать недостатки, и подчеркивать достоинства, и компенсировать
изъяны! Не надо ничего, потому что на этот раз все по-настоящему.
Редко бывает по-настоящему. Почти никогда, а им повезло.
Его тело представлялось ей совершенным, хотя вряд ли его скульптурный портрет
можно было бы выставить в Пушкинском музее рядом со знаменитым Давидом! Ей не нужен
никакой Давид, ей нужен именно этот, живой и настоящий мужчина, с горячей и влажной
кожей, блестящим от напряжения лбом и большими ладонями, которые так старались не
сделать ей больно. Она приходила в восторг от того, как он дышит, от того, как двигается его
грудь, от его длинных ресниц и узких ступней, казавшихся ей очень изящными.
Она никогда не приходила в восторг от мужских ступней!
Ha старом диване было узко и неудобно, и они еще предпринимали некоторые
маневры, чтобы не свалиться с него, и неуклюже возились, и засмеялись, когда он все-таки
чуть не упал, и все было здорово, горячо, сильно и, самое главное, со смыслом.
Никогда раньше ни у одного из них это не было со смыслом, как сейчас.
Потом вдруг оказалось, что больше нельзя ждать, и нельзя терпеть, и надо скорей,
скорей, и выше, и дальше, и непонятно куда, и темнота сошлась в узкий и горячий тоннель, и
в нем невозможно стало дышать, и выжить можно было только вдвоем, друг с другом, друг в
друге, и его отравленная кровь перелилась в нее, и вспенилась, и загудела в венах - общих. С
чего они взяли, что у каждого из них разная кровь и разные вены, когда все возможно только
на двоих, все устроено как раз на двоих и по-другому быть не может!
Грянул гром. Сверкнула молния.
Тот, кто сказал, что в декабре не бывает гроз, ошибался.
Сильно ошибался.
Победа. Победа.
Беда.
Дверь была не заперта, Морг сразу это понял. Он с первого взгляда умел отличить
закрытую дверь от открытой. Эта была открыта. В доме никого не было, это он тоже понял
довольно быстро, стоя за сосной и внимательно наблюдая.
Поначалу он еще думал, что хозяйка спит, а потом понял, что ее вовсе Дет, хозяйки -
той самой, которую он чуть было не пристрелил по ошибке возле забора.
От этой мысли ему стало стыдно - он никогда не убивал просто так. В конце концов, он
охотник, а не убийца.
Значит, если ее нет дома, она у объекта. Это осложняло задачу. Следовало или ждать ее
возвращения, или убивать обоих, но у него не было таких планов.
В Москву она уехать не могла, Морг знал это точно. Снег сыпался потихоньку, а перед
гаражом не было никаких следов от колес, следовательно, никто не выезжал. К своей
будущей жертве Морг чувствовал что-то вроде уважения - все же мужик, а не истерик и не
тряпка. В ментовку не кинулся, спасаться тоже не побежал. Охота на крупного зверя
обещала быть удачной. Достойного противника убить куда приятнее, чем недостойного, -
тут вспомнился молокосос, навязанный ему в напарники. Морг не чувствовал никаких
угрызений совести, и молокососа ему было совсем не жаль. Рано или поздно именно так он и
закончил бы, потому что профессионал, вроде Морга, из него все равно никогда не
получился бы, а больше ни на что тот не был годен. Морг просто сделал это раньше других,
только и всего.
В конце концов, это даже гуманно. Юнцу не было больно - один короткий удар, и все.
Он еще постоял за сосной и тихонько обошел дом кругом. На террасе, обращенной к
дальней стороне участка, горел свет, и Морг улыбнулся, увидев тростниковые жалюзи.
Именно такие были в доме его бабушки, в Комарове.
Бабушка каждое лето снимала дачу в писательском доме творчества и очень гордилась
своим соседством со знаменитостями.
Однажды она показала внуку тучную женщину в лиловом нелепом платье, которая шла
между березами, опираясь на руку щеголеватого господина, про которого маленький Морг
почему-то подумал словом "гаер".
- Смотри, смотри, - зашептала бабушка задыхающимся от восторга и умиления
шепотом. - Смотри на них, мальчик!
Мальчик смотрел, ничего не понимая - старуха, у которой вдобавок оказался еще и
ведьминский сказочный нос, а с ней "гаер".
- Это Ахматова, - торжественно объявила бабушка, когда нелепая пара скрылась за
деревьями. - Запомни этот день. Сегодня ты видел Ахматову!
Он тогда так и не понял, что в этом такого, и понял намного позже, когда прочитал про
"безысходную боль" и про того, что "за руку я держала", и который "до самой ямы со мной
пойдет". Он читал, и ужасался, и приходил в восторг - он полюбил стихи Ахматовой и очень
гордился тем, что однажды в Комарове видел ее.
Права была бабушка.
На террасе тоже никого не было, это Морг знал совершенно точно, как будто туда
заглянул. Впрочем, заглянуть следовало бы, чтобы понять, вернется она или нет. Если не
вернется, охоту придется отложить - он не станет убивать обоих. Если вернется, все еще
может состояться.
Ему хотелось закончить дело именно сегодня, чтобы завтра со свежей головой
разобраться с теми, кто подсунул ему напарника и вынудил играть по нелепым правилам,
хотя до этого дела все правила Морг всегда устанавливал сам, и только сам!
Он вынырнул из темноты - легкая, невесомая, неслышная тень. Хищник. Он видел
фильм с таким названием, и фильм ему нравился. На секунду остановился, слившись всем
существом с плотной зимней ночью, твердо уверенный, что она не подведет. Ночь всегда
была на его стороне.
Ни шороха, ни звука. Только снег летел с темных небес и стволы сосен поскрипывали
осторожно.
Он поднялся на освещенное крыльцо и вошел в чужой дом - в чужое тепло, чужие
запахи, внутрь чужой жизни, которая его не интересовала.
Он обошел дом в одно мгновение, на второй этаж подниматься не стал, там явно не
было ничего интересного. На просторной теплой террасе с бамбуковыми жалюзи он
чуть-чуть задержался. Круглый широкий стакан стоял на столе, и Морг, наклонившись,
быстро его понюхал.
Да. Барышня не промах. В стакане был виски, его запах невозможно перепутать ни с
чем другим. Рядом лежал телефон на длинном легкомысленном шнуре, и Морг понял, что
она непременно вернется.
Она могла не запереть дверь или позабыть на огне чайник, но без телефона жить не
может, это совершенно ясно. Деловые костюмы в спальне, узкие ботиночки на каблуках, три
записные книжки, лежавшие в разных местах. Барышня почитает себя деловой женщиной -
Морг усмехнулся, - а такие, как она, скорее останутся без штанов, чем без телефона. Придет,
никуда не денется.
У него будет несколько минут - в зависимости от ситуации.
Морг огляделся в последний раз, вышел и осторожно прикрыл за собой дверь - именно
так, как она и была прикрыта. Ему нужно вернуться на соседний участок, который он уже
обследовал, и тщательно подготовиться. В конце концов и вправду неизвестно, сколько у
него будет времени. Вполне возможно, что барышня захочет вернуться в соседний дом или
отправит за телефоном любовника, и тогда весь план придется менять на ходу.
Впрочем, Морг любил трудные дела. Чем труднее задача, тем больше удовлетворения
приносит решение.
Он не стал перелезать через забор, красться и проделывать еще какие-нибудь
показательные фокусы. По тропинке он прошел на соседний участок и даже головой
покачал, потому что калитки не было на петлях, она стояла рядом, прислоненная к забору.
Плохие хозяева. Бестолковые.
Канистру он еще раньше, тайком от напарника, пока тот ходил к дому, поставил за
сосну, в самую глубокую тень, нисколько не заботясь о том, что кто-то ее заметит. А после
того, как работа будет сделана, эта самая канистра не вызовет ни у кого никаких подозрений.
Он все правильно придумал, будто заранее знал, что из затеи со стрельбой ничего не выйдет,
потому и канистру припрятал там, где стояла машина, окончившая свою жизнь в овраге, и
они поджидали, когда тот, кого требовалось убить, выйдет чистить снег.
Снег чистит, усмехнулся Морг, а калитку повесить не может.
Неизвестно, сколько придется ждать, но ведь охотник никогда не знает, в какой момент
на него выскочит волк с оскаленными от злобы и страха желтыми клыками, поэтому ждать
он умел столько, сколько нужно.
Некоторое время они лежали не шелохнувшись, - во-первых, от полноты чувств, а
во-вторых, от того, что с дивана запросто можно было свалиться.
Ничего романтического.
Кроме того, было совершенно неясно, что именно следует говорить и стоит ли.
Белоключевский вдруг струсил и решил, что пусть уж она говорит первая, а он помолчит
пока, но она тоже ничего не говорила.
Так они лежали и молчали, а потом молчать стало совсем невозможно.
Лизе было очень неудобно, и ногу ей он придавил, но она знала, что, как только скажет
ему про ногу, все сразу же и закончится.
А разве еще нет? Разве еще не закончилось?
Белоключевскому хотелось сказать ей что-нибудь очень простое и понятное, что-то
очень личное и совершенно очевидное, вроде "Я тебя люблю", но он не знал, как говорятся
такие слова.
Считается, что произносить их нужно со знанием дела, со всей ответственностью и
определенностью, а ему хотелось сказать просто так - потому, что это правда, такая же
простая и незамысловатая, как, например, то, что снег белый, а трава зеленая.
Он поглаживал ее спину, потому что Лиза лежала почти на нем, дышала куда-то
пониже шеи, и там, куда она дышала, было щекотно и влажно.
Заговорили они одновременно, разумеется. Начали и остановились.
- Дим...
- Лиза...
Она подняла голову и уставилась на него. Короткие волосы торчат в разные стороны,
губы распухли, в глазах настороженный блеск. Он поднял руку - медленно и с усилием - и
пригладил ей волосы.
Она моментально забеспокоилась:
- Я растрепанная, да?
Белоключевский кивнул, как мог, и еще погладил. Ему нравилось ее гладить.
- Я сейчас встану и причешусь.
- Я тебе встану! - сказал он с некоторой угрозой и уложил ее голову на прежнее место,
которому стало холодно, когда она перестала в него дышать. - Только попробуй!
И когда он произнес эти слова, которые словно признавали за ним право так говорить,
которые в одну секунду сделали ее частью его жизни, все стало хорошо.
Все стало просто отлично. Замечательно. Легко.
- Я так о тебе мечтала, - призналась Лиза и покрутила носом, пристраиваясь
поудобнее.
- Да ну? - удивился Белоключевский.
- С тех пор, как ты сказал: возвращайтесь в дом, я все улажу.
- А помнишь, - спросил он и зевнул, - как ты хотела вызвать милицию, когда я в
первый раз поставил машину в гараж?
- Помню. Я потом еще Игорю звонила, а он...
- Боюсь, что я ничего не хочу слышать про Игоря, - перебил Белоключевский.
- Ерунда какая, - пробормотала Лиза, очень польщенная. Раз не хочет про Игоря,
значит, ему не все равно, правильно? Было б ему все равно, плевать бы он хотел на Игоря! -
А еще ты мне сказал, чтобы я заткнулась, помнишь?
Он не помнил, но подтвердил, что, конечно, помнит. Ему вдруг очень понравилось, что
у них есть какие-то общие воспоминания. Пусть очень коротенькие, пусть совсем недавние,
но все живые и их собственные.
У него никогда не было таких воспоминаний - на двоих. Он помнил какие-то вещи,
важные и нужные для него одного, и только для него. Иногда в этих, его собственных,
воспоминаниях присутствовали другие люди, например, жена или Марина, которая была
после жены... Нет, до. До жены. Нет, кажется, все-таки после. Но все они принадлежали ему
одному, а эти, новые, принадлежали им с Лизой - обоим.
А помнишь, как мы с тобой в первый раз?.. Сколько лет назад это было? Девятнадцать?
Двадцать?.. Помнишь, ты никак не могла расстаться со своими носками? Почему-то они
мокрые были, только я забыл почему. А я думал, что тебя побью, когда ты стала
отказываться - довела мужика до белой горячки, а потом начала скулить, что не можешь!
Ничего я не скулила! Скулила, скулила, еще как!.. Неужели забыла? Про аппендицит,
помнишь, чушь несла? И еще про что-то... А как ты с дивана чуть не упал, а как мы в
коридоре целовались? Я тогда на дачу первый раз пришла, снег лежал, да, Дима? Зима была,
точно? Точно зима. Стрельба какая-то была, помнишь? А я так тебя хотел, я думал, что до
дивана этого не доживу, ей-богу. А потом родился Дима-маленький, и я опоздал, помнишь?
Я приехал, а ты так орала, что я думал: все, конец. Ничего ты не думал, ты там чуть в
обморок не упал, в этом род блоке! Да ладно, никуда я не упал. А помнишь, как ты его
держал и все боялся что-нибудь ему сломать?..
Неизвестно, чьи это были воспоминания - его или ее, потому что оба не произнесли ни
слова и вспоминали почему-то будущее, их общее светлое и легкое будущее.
Как будто горизонт приоткрылся и позволил им его рассмотреть. Там все было хорошо,
так хорошо, как только возможно.
Там были Елисейские Поля в каштановом цвету, и набережная Сены в
жемчужно-сером камне, и круглолицый мальчишка на роликовых коньках впереди.
И ветер треплет белый тент французской кофейни, и пахнет бисквитами и табаком, и
смешная собака семенит на красном поводке, и кто-то целуется за столиком, и они, проходя
мимо, тоже начинают целоваться, потому что это такое счастье, что они друг у друга есть, и
у них обоих есть Сена, серый камень набережной, собака на поводке и круглолицый
мальчишка!
И они будут друг у друга всегда, ведь им так повезло - они все-таки встретились сто
лет назад и больше никогда не расстанутся.
А может, никакие не Поля и не Сена, а подмосковный лесок с ромашками и
иван-да-марьей, и пахнет лугом и разогретой землей от близкого поля, и они лежат на
одеяле, сцепившись ленивыми пальцами, и она чуть-чуть гладит его ладонь - просто так. Он
знает, что она любит его руки и ей нравится гладить его ладонь, внутри, по кругу. Березы
шумят высоко-высоко, в выцветшем летнем небе, и муравей ползет по джинсовому колену,
но пошевелиться и стряхнуть его лень, кроме того, придется тогда расцепить ленивые
пальцы, а это никак невозможно. И дышится легко, и жизнь бесконечна, и любовь
бесконечна, и дети играют за елкой, и желтый мяч взлетает до самого неба, и в корзине
целый термос крепкого чая и теплые булки, завернутые в льняную салфетку, и о них вкусно
и приятно думать. А потом веселый мяч падает ему на живот, и он охает от неожиданности, а
она смеется, закрываясь ладошкой от солнца, и дети тоже валятся ему на живот, визжат и
хохочут, когда он начинает их щекотать и грозиться, что сейчас же отдаст их на съедение
медведям.
И все это и есть жизнь. Собственно, только это и есть жизнь.
Вот какие это были воспоминания.
Кажется, вместе с общим кровообращением они на некоторое время получили еще и
общее "мыслеобращение", потому что думали одинаково и об одном и том же. И очень
скоро выяснилось, что все-таки ни о чем не думают, и она целует его быстрыми и частыми
поцелуями, и на этот раз он закрывает глаза, потому что у него нет сил на нее смотреть и
как-то выносить все это.
- Что мне делать? - спросила Лиза Арсеньева, когда на какое-то время наступили
некоторое насыщение и покой. - Ну что мне теперь делать?!
- А мне?
- Я не знаю, - призналась она. - Понятия не имею.
- И я не имею.
- Я никому не доверяю.
- Ты уже говорила.
Она села на скользком кожаном диване так, чтобы его видеть - всего целиком. Раньше
ей никогда не приходило в голову рассматривать голых мужчин, а теперь захотелось.
- Я стесняюсь, - пробормотал Белоключевский не слишком уверенно, потому что сам
хорошенько не знал, стесняется или нет.
Наверное, все-таки нет.
- Ты не понимаешь, - задумчиво сказала Лиза, продолжая рассматривать его, от
ступней до длинных ресниц.
- Не понимаю, - согласился он просто так.
Все было ясно и понятно, что же тут непонятного! Доверие оказалось ни при чем. Она
может доверять или не доверять своим сотрудникам, друзьям или случайным попутчикам,
вроде этого самого Игоря. Только к нему, Дмитрию Белоключевскому, это не имеет ровным
счетом никакого отношения.
То есть совсем никакого. Решительно никакого.
Вряд ли она задумывается, доверяет или не доверяет собственным... легким. Или
сердцу, к примеру. Или руке. Или ноге.
Он, как рука или нога, стал ее частью, и это невозможно изменить, что бы там ни
происходило с доверием! Он и был ее частью, наверное, всегда, только теперь части стали на
место, как будто головоломка сложилась.
Какое там слово нужно было сложить, подумал он и зевнул. Ах, да. Очень правильное
слово.
Вечность.
- Димка, - сказала Лиза весело и поцеловала его в бедро, - мне так с тобой отлично, ты
просто не представляешь! И секс у нас получился... с первого раза.
- Се-екс? - удивился Белоключевский. - Какой секс? Разве у нас получился секс?
Она моментально перепугалась, и он пожалел, что сказал это.
Бедная запуганная девочка.
- А что?.. Тебе было... плохо? Неинтересно?
О, боже, боже. Где там апостолы Петр и Павел? Отвлеклись на время?
- Мне было очень интересно, - уверил Белоключевский, рывком сел и обнял ее, очень
большой, теплый и голый. - Только мы не сексом занимались, а любовью. Это две большие
разницы, как говорят у нас в Одессе. Секса у нас как раз не получилось никакого.
- Дима?!
- Давай мы потом обсудим, а? - быстро сказал он. И вправду, зря он затеял все эти
разговоры! - Когда все уладится. Хорошо?
Лиза кивнула. На этот раз она рассматривала его ухо, которое тоже ей очень нравилось,
рассматривала близко-близко, примеривалась, не поцеловать ли, и долго не могла понять,
что именно должно "улаживаться".
А когда поняла, мир изменился в очередной раз за эту ночь. Все, что было важным и
нужным только что, перестало быть таким.
В них стреляли и чуть не убили. Вернее, стреляли в нее, а его чуть не убили просто за
компанию. Она так непозволительно расслабилась, что почти позабыла об этом, а это как раз
самое главное!
Она должна спастись сама и как-то спасти Белоключевского, угодившего в ее жизнь,
как кур в ощип. Она должна объяснить ему, что с ней опасно. И нужно немедленно
позвонить в милицию и Максу Громову, который подскажет, что делать дальше. Телефон...
Где ее телефон?! Она выбралась из его объятий, таких утешающих и таких надежных, и
стала быстро собирать с пола разбросанную одежду.
Внезапно она сильно застеснялась, потому что он по-прежнему сидел на диване, даже
на спинку откинулся и руки за голову заложил, и смотрел на нее с интересом.
Застеснявшись, она прижала к себе ком барахла и стала двигаться так, чтобы не повернуться
к нему спиной. Под руку попались его джинсы, и она осторожно положила их
Белоключевскому на колени. Пробралась в темный угол и стала там торопливо одеваться,
по-крысиному громко шурша тряпками.
- Ты спешишь? - догадался он. - Премьера в Большом театре?
- Дима, мне надо идти. - Куда?!
- Домой. У меня там телефон. И утро скоро.
- Минуточку, - сказал Белоключевский, встал и тоже начал одеваться. - При чем здесь
утро? И зачем тебе именно сейчас телефон?! У меня тоже есть телефон.
- Мне нужно позвонить. Максу. Я думаю, он на меня не обидится, если я его разбужу.
Господи, я от шока все позабыла!
Она позабыла не от шока, а от того, что занималась любовью.
Он прав, секс у них действительно не получился.
- Зачем тебе будить Макса, даже если он не обидится? Или он сейчас же приедет и
проведет следствие вместе с экспертизой?
- С какой... экспертизой?
- Баллистической, - сказал Белоключевский хладнокровно и застегнул джинсы. -
Чтобы установить, из какого оружия стреляли, где, когда и на кого оно было
зарегистрировано. Впрочем, киллерское оружие никто не регистрирует.
- Мне наплевать на экспертизу. Мне нужно, чтобы Макс мне помог. А тебе, наверное,
лучше уехать. Мало ли что может случиться! Может... дать тебе денег?
- Лиза. - Он подошел и взял ее за руку. - Остановись. О чем ты?
Она отвела глаза.
- Ну, может, у тебя нет денег, чтобы на время переехать в Москву.
- У меня есть деньги, и я не собираюсь никуда переезжать.
- Дима, здесь творится непонятно что.
- Вот именно.
- Мы даже не знаем, когда они явятся в следующий раз.
- Не знаем.
- Я не понимаю, что им нужно и почему они за мной охотятся!
- И я не понимаю. Тут Лиза вспылила:
- Перестань повторять за мной!
- А ты перестань говорить всякую чушь, - отрезал он. - Если не хочешь оставаться,
уходи, но я не советую тебе никому звонить и ничего выяснять. Ты все равно ничего не
выяснишь.
- Почему?
- Потому, что это мои проблемы, а не твои.
- Но стреляли в меня! В меня, а не в тебя! Белоключевский посмотрел на нее.
- Лиза, у нас две загадки. Первая - это труп твоей сотрудницы. Вторая - стрельба. То,
что они следуют одна за другой, не означает, что они как-то связаны. Скорее всего нет.
- Как?!
Белоключевский внезапно ушел на кухню и после некоторой паузы сказал оттуда с
громкой досадой:
- Черт, вся вода выкипела!..
Потом что-то загрохотало, полилось, и запахло кофе. Этот запах всегда действовал на
Лизу успокаивающе, как будто она ненадолго возвращалась домой, в воскресное утро, мама
варила кофе, а отец жарил свою любимую яичницу с колбасой, огромную, как луна.
Не запах, а старый друг.
Она торопливо забежала в ванную, наспех причесалась в темноте и выскочила на
кухню.
- Садись. - Он поставил перед ней кружку с кофе, а себе налил виски в бывший
подсвечник. Сосулька в тарелке с незабудками растаяла, и в холодной воде плавали
сосновые иголки.
- Я нашла в гараже Свету, - начала Лиза. - Я даже не знаю, зачем она приехала ко мне
и как попала в гараж! И следов на снегу никаких не было, никто не приходил, мы же с тобой
все осмотрели! И машина никакая не подъезжала!
Белоключевский покрутил в руке бывший подсвечник.
- Совершенно точно.
- А вчера в меня стреляли! Они убили Свету и теперь хотят убить меня!
- Стрельба никак не связана ни с тобой, ни со Светой, я в этом уверен.
Лиза оторопела и даже пришла в некоторое негодование, словно он пытался ее обидеть.
Как это - не связана с ней?! Позвольте, а с кем же тогда связана?!
- Со мной, - вслух ответил Белоключевский, навострившийся в последнее время читать
ее мысли. - Стрельба - это как раз моя проблема, а не твоя.
- Глупости какие!
- Лиза, - начал он терпеливо и тут вдруг понял, что не знает, как именно станет ей
объяснять.
Профессиональные киллеры стоят дорого, просто так на дороге не валяются и
объявлений в газеты "Досуг" или "Из рук в руки" не дают. Чтобы нанять их, нужны
большие деньги и серьезные связи, которые вряд ли есть у ее окружения. Кроме того, он не
очень представлял себе, кому именно могла так помешать Елизавета Юрьевна Арсеньева,
чтобы ее взялись устранять столь сложным способом.
- Если стреляли в тебя, значит, ты бандит или преступник, - произнесла Лиза
задумчиво. - Правильно я понимаю?
Он покосился на нее из-за бывшего подсвечника с виски и ничего не сказал.
- У тебя машина за сто тысяч долларов, ты живешь в развалюхе и не ходишь на работу.
Ты чистишь дорожки и носишь тулупы. Тем не менее ты уверен, что стреляли именно в тебя.
- В меня.
- Кто ты такой?
Ему не хотелось рассказывать. Все осталось в прошлом, ничего не вернется назад. Год
назад он отдал бы полжизни за то, чтобы вернулось, а теперь уже нет.
Пережилось. Забылось. Поросло быльем.
Но рассказывать ему не хотелось.
- Дима, или ты немедленно все объяснишь, или мне придется подключать свои каналы,
чтобы выяснить. А мне бы этого не хотелось.
Белоключевский улыбнулся и допил виски. Подключать свои каналы - хорошо сказано,
черт возьми!
- Лучше скажи сам, - рассматривая его, продолжала Лиза. - По крайней мере ты
можешь рассказать мне то, что считаешь нужным, а не то, что есть на самом деле. У тебя
выигрышное положение.
- Ну да, - согласился Белоключевский.
Он встал, протиснулся мимо ее колен и присел на корточки перед древним пузатым
буфетом. Свитер задрался, и между ним и джинсами обнаружилась полоска кожи. На спине с
правой стороны был красный след - отпечатки ее зубов.
"Господи, прости меня, что именно я делала, когда укусила его в спину?!"
Ей стало жарко. Стало жарко даже в ушах. Дымящаяся сигарета показалась
отвратительной.
Лиза еще раз быстро глянула на его спину и отвела глаза.
Она даже Дуньке ни о чем не расскажет. Впрочем, Дунька, разумеется, догадается сама.
Она догадливая, ее сестра.
Белоключевский долго рылся в буфете и в конце концов вытащил пухлую
растрепанную папку. В разные стороны из нее торчали старые пожелтевшие газеты.
- Вот, - он шлепнул папку на стол. - Это то, что есть на самом деле. Чтобы я не
приукрасил суровую правду жизни, раз уж на то пошло.
Лиза едва удержалась, чтобы не вцепиться в папку немедленно. Изображать
равнодушие было трудно, но она очень старалась.
Он снова взял свой бывший подсвечник.
- Ну давай. Читай.
- Я почитаю. Только не сейчас. Он пожал плечами:
- Как хочешь.
- Скажи мне, кто ты. А потом я почитаю. Ох, как ему не хотелось рассказывать!.. Он
еще отпил виски.
- Странно, что ты не помнишь. Шуму было много.
- Не помню.
- Я бывший глава компании "Черное золото". Это... нефть. Два года назад меня
посадили за расхищение государственного имущества, противозаконные махинации и уход
от налогов в особо крупных размерах. Я просидел полтора года, пока шло следствие.
У Лизы зазвенело в ушах. От наступившей тишины, должно быть.
Белоключевский вытянул ноги и положил их на колченогую табуретку.
- Потом выпустили. Я... уладил все оставшиеся дела и теперь живу здесь. Чищу
дорожки.
Дмитрий Белоключевский. Конечно. Как она могла забыть? Впрочем, олигархи никогда
ее особенно не интересовали, и все, что происходит там, в поднебесье, всегда казалось ей
далеким и неважным, как жизнь на Марсе.
Есть ли жизнь на Марсе, нет ли, наука пока еще не в курсе дела.
Тогда, два года назад, была шумная история - ее показывали по всем каналам и
смаковали во всех газетах. Его фотографии, сначала на международном форуме в Давосе и в
его собственном кабинете, напоминавшем кабинет государя-императора в Зимнем дворце, а
потом в "зале суда", занимали первые полосы газет и шли номером один во всех новостных
программах. Его з
...Закладка в соц.сетях
