Жанр: Электронное издание
Ustin16
...тивно - возись тут с этим молокососом!
Он бросил на пол пустую бутылку, твердо уверенный, что никаких отпечатков на ней
нет и быть не может - перчаток он не снимал ни на секунду, - вылез из машины, обошел ее и
прислушался. Вокруг было тихо и глухо - зима, загородная дорога, мрак и холодный лес в
двух шагах.
Он сделал некоторые приготовления - усадил молокососа так, как нужно, достал
канистру, полил из нее щедро, а потом сунул канистру за водительское кресло, как если бы
она на ходу упала и открылась. Сильный и странный запах наполнил машину. Морг
задерживал дыхание, чтобы не наглотаться вонючих паров. Хорошо, что мальчишка в
багажник не заглядывал, доверчивый придурок. Впрочем, если бы заглянул, Морг сказал бы
ему, что в канистре бензин - на всякий случай.
Морг открыл пепельницу, полную окурков, и проверил ее. Он курил только в окно и
пепел стряхивал тоже в окно, и окурки выбрасывал туда же, но осторожность никогда не
помешает.
Потом он завел машину, зная, что времени у него мало, зажег спичку и кинул ее за
водительское сиденье. Полыхнуло так сильно и сразу, что ему пришлось отшатнуться. Пламя
сожрало избытки химических испарений и на секунду стало ровным и почти ручным - Морг
знал, что это только на секунду. За это время он столкнул напарника вниз, перегнулся,
отворачиваясь от вновь набиравшего силу пламени, и передвинул рычаг автоматической
коробки. Все замечательно. Даже на газ давить не нужно. Машина заревела и потихоньку
пошла вперед. Направление было выбрано правильно - через шоссе она перелетела, набирая
скорость, а потом перевалилась в овраг. Внутри бушевало пламя, и Морг знал, что секунды
через три оно доберется до бензобака.
Когда Морг доставал из багажника канистру, он заметил два отверстия - все-таки
попал, мерзавец! Морг понятия не имел, что у того окажется пистолет и что он вообще умеет
стрелять!
Машину уже не было видно, лишь оранжевые, веселые хэллоуинские отсветы плясали
по сугробам, а потом негромко и как-то шуточно рвануло, и пламя выхлестнулось из оврага.
Ну вот. Все в порядке.
Вот сгоревшая машина, вот канистра с какой-то химией, следы на снегу и некто, кто
стал трупом, потому что выжрал за рулем полную бутылку водяры.
Что еще нужно приличному менту для полного счастья, то есть для того, чтобы закрыть
дело?! Да ничего его ему больше не нужно.
В багажнике пулевые отверстия, и менты свяжут стрельбу со сгоревшей машиной -
отлично! Никто и никогда не догадается, что их было двое, значит, и это дело закрыто.
Неудачливый киллер со страху хлопнул водки, укатил в сугроб и там сгорел. Идеально.
Именно идеальные схемы особенно нравились Моргу.
Даже не заглянув в овраг, он пошел по дороге обратно и свернул в первый же
попавшийся переулок, только не в сторону оврага, а в противоположную, лесную.
Идти ему придется довольно долго, до того самого места, где три часа назад они
покуривали с идиотом, только что сгоревшим в машине. Они покуривали и дожидались,
когда объект выйдет чистить снег.
Он каждый вечер выходил чистить снег, словно это было его главным занятием в
жизни и доставляло несказанное удовольствие.
Сегодня он больше не ждет нападения.
И напрасно. Морг атакует его именно сейчас. В конце концов дело должно быть
сделано, даже если поначалу все не заладилось.
- Я пойду, - сказала Лиза и улыбнулась ему светской улыбкой. - Я прошу прощения за
скандал, который устроила, но, правда...
Белоключевский решительно не был готов к тому, что она "пойдет". Как пойдет?! Куда
пойдет?! Одна, без него?!
В эту секунду невозможность ее ухода показалась ему совершенно очевидной, но он не
мог ничего придумать, чтобы как-то довести до ее сведения свою умную мысль - она больше
никогда и никуда без него не пойдет.
Не мог же он, в самом деле, объявить ей, что он ее не пустит!
- Может, останешься? - бухнул Белоключевский, не подумавши. - Я схожу и запру
твою дверь, а ты оставайся здесь.
Они помолчали, разглядывая друг друга.
- У меня очень много комнат, - внезапно добавил он тем же светским тоном, которым
она говорила только что.
Напрасно он это добавил.
Он знал, что ничего не получится, и понимал, что даже пытаться не стоит, и все-таки
попытался ее удержать! Вчера или третьего дня, что ли, он купил ей цветы - он и забыл,
когда в последний раз покупал цветы, наверное, в "прошлой жизни", в которой Лиза никак
не могла его вспомнить.
Кстати, это забавно - она не может его вспомнить! Всего год прошел, и она забыла. Не
только она, все забыли. Он был бы просто счастлив, если бы и сам смог забыть, но не
получалось, и он уверен, что не получится никогда. Целый год он, все про себя зная, твердо
придерживался принятого решения и был убежден, что сможет придерживаться его всю
оставшуюся жизнь, а потом взял да и купил букет. Он всерьез отводил глаза от тетки, у
которой покупал цветы, потому что ему казалось, что она может догадаться о том, что ему
этого никак нельзя, а он все-таки делает то, что нельзя!
Если бы не труп в гараже, все обошлось бы, но нет, не обошлось, а теперь и Лиза
подвергается опасности - из-за него!
Просто из-за того, что он делает то, чего не должен делать никогда.
Утром он заставит ее вернуться в город, а сам разберется во всей этой путанице. По
пунктам. По частям. В прошлой жизни он виртуозно решал проблемы, свои и чужие.
Впрочем, впоследствии выяснилось, что свои он решал не слишком хорошо.
- Дим, - произнесла рядом Лиза Арсеньева, и он очнулся. - Спасибо тебе за заботу, но
мне нужно идти и звонить.
- Не нужно никуда звонить, - возразил он. - Милиция тут ни при чем, а родных ты
только перепугаешь. Или ты хочешь сейчас же уехать в Москву?
- Да. - Для верности она еще и кивнула два раза, подтверждая, что сейчас же,
немедленно, сию минуту уедет в Москву.
Шестичасовым дилижансом, вот как.
- Тогда собирайся, - распорядился он. - Я пойду посмотрю ворота.
- А что на них смотреть? - тупо спросила Лиза. Белоключевский пожал плечами:
- Все-таки стреляли. Может, там механизм заело или еще что-нибудь. Надо проверить.
И он встал, на самом деле собираясь отправлять ее в Москву, провожать, смотреть
ворота и проделывать еще какие-то операции по ее спасению.
Вот спасибо вам большое. Только этого нам и не хватало. Вот именно без вашей
трогательной заботы нам не обойтись.
Чтоб ты провалился.
- Давай не так. Давай ты допьешь свой виски с сосульками, а я пойду домой. Ну как?
- Никак, - отрезал Белоключевский. - Ты поедешь в Москву, а я тебя провожу.
- Не надо меня провожать.
- Надо.
- Не надо.
Разговор был глуп. Глупее не придумаешь.
Она не поедет ни в какую Москву. Он сам только что сказал, что сегодня уже никто не
нагрянет и больше никаких катастроф не предвидится. И вообще, откуда она взялась, эта
самая Москва?!
"Он боится, что я стану ему навязываться, - решила Лиза. - Недаром намекнул на
множество комнат. После вчерашнего поцелуя - неужели это было только вчера?! - он
боится, что я потащу его в постель".
Господи, да она мечтала заманить его в постель еще час назад - неужели это было
только час назад?!
Она мечтала о нем, собиралась позвонить Дуньке и поплакаться ей и еще собиралась
обзавестись банкиром, который повез бы ее на Мальдивы и назвал "девочка моя".
Больше всего на свете она боялась, что ее "отвергнут" - так же унизительно, как
отвергла Наташка в десятом классе, и так же бесповоротно, как отвергла "первая любовь" в
институте. Она специально и усердно приучала себя не доверять - никому, никогда! - и ни
на что не надеяться.
Надо отступать. Быстро сделать вид, что ничего не происходит, что все в порядке
вещей - букетик в целлофановой обертке, непривычная мужская забота, которая делала ее
такой уязвимой, торопливый поцелуй за гаражом, картонными настороженными губами,
стрельба, сугроб, круглые дырки в гладких деревянных досках забора.
Он никто. Сосед, чужой человек. Она ему не нужна, а он не нужен ей. Ей вообще никто
не нужен. Она умница, красавица, она сделала карьеру и устроила свою жизнь так, как ей
хотелось, как мечталось, и наплевать ей на то, что какой-то там бомж деликатно
выпроваживает ее из своей жизни - уже в который раз!
Это не наш размерчик, черт побери!
- Так, - сказала Лиза, и Белоключевский взглянул на нее с изумлением. До того
странен был ее тон. - Я ухожу домой и ложусь спать. Спасибо тебе большое.
- Пожалуйста, - пробормотал он, внезапно осознав, что на этом все, приехали.
Сейчас она точно уйдет, остановить ее он не сможет и в Москву отправить тоже не
сможет, и вообще больше ничего не сможет.
Это самое "так" было никаким не человеческим словом, а лязгом железной
перекладины, упавшей в пазы крепостных ворот.
Она уйдет за свой забор, и они будут встречаться, как вежливые соседи, у которых
один гараж на двоих.
Доброе утро, сегодня снегу опять навалило.
Здравствуйте, и не говорите!..
Собственно, это, наверное, и есть самое правильное. Не зря он отводил глаза от тетки,
когда покупал букетик. Ему нельзя, и все тут.
Но когда она вчера его поцеловала, и он почти, почти ответил, ему показалось, что
можно. А это как раз неправильно.
Лиза Арсеньева решительно прошла в глубь его дома, он проводил ее глазами и не
двинулся с места. Через секунду она вернулась. В руке у нее были мокрые носки с
кисточками. Она сняла их, перед тем как влезла в ванну, а затем напялила носки
Белоключевского, наивно пристроенные на батарею.
- Спокойной ночи.
Опять лязг железной перекладины и никаких человеческих слов.
Она сунула ноги в унты, натянула куртку, и тут он вдруг решил, что ни за что не хочет
умереть, так и не поцеловав ее.
То есть именно это он и подумал, очень отчетливо.
"Если завтра меня убьют, я никогда не узнаю, как она целуется. Ужасно".
Возможно, если завтра его убьют, он не узнает еще тысячу разных вещей, но именно
то, что она так его и не поцелует, показалось ему самым важным.
И какая разница, правильно это или неправильно?!
Затылку стало холодно, словно к нему лед приложили.
Чувствуя этот лед, он не спеша потушил сигарету - Лиза сосредоточенно застегивала
"молнию" на куртке, - подошел, повернул ее к себе и взял за плечи, очень неловко. Давно он
ничего такого не делал. Плечи ее тоже напоминали железку.
- Дим, спасибо тебе большое, - скороговоркой выпалила Лиза, дергая свою "молнию"
и не глядя на него. - Ты меня спас, наверное. Если бы я была там одна, они бы меня точно
убили, а ты их... прогнал. Все, спокойной ночи.
- Спокойной ночи, - сказал Белоключевский и поцеловал ее.
Наконец-то.
На этот раз все было наоборот - он настаивал, а она не отвечала, он просил, а она
отказывалась.
Потом он перестал настаивать и просить. Силы кончились.
Он вздохнул - как будто глотнул отравы. Кровь свернулась и почернела. Вместо льда в
затылке полыхнул небольшой термоядерный взрыв.
До конца света осталось всего несколько минут.
Вся его мужская агрессивность, и требовательность, и уверенность вернулись в него и
заняли все свободное место, которого было много, очень много.
В сущности, весь он был пустотой, свободным местом, которое теперь стремительно
заполнялось, и ему было больно, горячо, но совсем не страшно.
Лиза вдруг крепко взяла его за свитер.
"Я не Кевин Костнер из фильма "Телохранитель", мать его!.. Она ошиблась, если
решила, что я - это он. Я больше ждать не стану. Я больше терпеть не могу. Я больше не
играю в благородство.
Сколько можно!..
Я получу ее сейчас. Я все узнаю - как она дышит, двигается, молчит, как выглядит на
самом деле! Я получу ее. Потому что это единственное, что имеет значение в эту минуту, в
темном коридоре дедовского дома, где в пыльных стеклах книжных полок извивается и
ползает луна, проникая из окна комнаты, а за стенами таятся опасность и страх, что можно
не дожить до завтра".
- Дима?..
- Я не могу разговаривать.
- Дима, ты... уверен?..
О да. Он уверен. Так, как ни в чем и никогда не был уверен. Почему она спрашивает,
ведь это и так понятно?! Или ей требуются долгие объяснения и обоснования, так сказать,
теоретическая база?!
Отрава, которой он глотнул, действовала безотказно и быстро. Отрава действовала, а
они все еще стояли в коридоре, и в руке у нее были мокрые носки с кисточками.
Он вытащил у нее носки и швырнул их на пол. Следом стащил куртку и задрал на ней
свитер. Она растерянно пискнула и сделала попытку отстраниться, как будто испугалась, но
он ей не позволил.
Оказывается, он намного сильнее ее. Оказывается, у него грубая кожа на ладонях и он
щурится, не только когда думает или лжет.
Он лихорадочно тискал и прижимал ее, а она все время помнила, что на ней глупый
домашний лифчик - застиранный, зато удобный, - и эпиляцию следовало бы сделать две
недели назад, и на шее давешний синяк от "молнии", и живот хорошо бы подтянуть, но ей
вечно некогда таскаться в тренажерный зал!..
Ничего эротического и возвышенного не было в ее мыслях, и все у нее шло
наперекосяк, и она чувствовала только неловкость, она вся превратилась в эту неловкость, с
ног до головы.
Он не может ее хотеть. Не может, и все тут. Это какая-то ошибка. Он ошибся. Он ее не
хочет. Или немедленно расхочет, как только увидит ее... лифчик. Или подбородок. Или
живот.
Сейчас она все ему объяснит.
Его руки сошлись у нее на спине, погладили ее снизу вверх, и Лиза неожиданно
позабыла про лифчик и про все остальные свои несовершенства.
Он глубоко дышал, и темные ресницы почти совсем сомкнулись, и на лице было
решительное, мрачное выражение.
- Дима, я тебя боюсь.
- Не бойся.
- Я все равно боюсь. Дима, я сто лет ни с кем... Ему было наплевать, сто или двести.
Ну, так получилось.
Он точно знал, что она предназначалась ему, именно ему, и никому другому. Она
родилась для него, только для него. Он понятия не имел, где она болталась так долго, почему
он столько времени потерял без нее, и эта самая отрава, которой он дышал, вдруг оказалась
никакой не отравой, а самым живительным и упоительным воздухом, которым только и
нужно дышать.
Отравой был запах ее японских духов, сигарет, волос, ее дыхание, смущение,
неловкость, которую он чувствовал, как свою собственную, ее нервная улыбка и глупые
хватания за руку - как будто эти хватания могли остановить или охладить его!
Она не знала, что сказать или сделать, чтобы он остановился. И еще она не знала,
нужно ли его останавливать. Разве это не то, чего она хотела, о чем мечтала, когда лезла к
нему с поцелуями, когда бесилась, что он не обращает на нее внимания и ведет себя, как
заботливый старший брат, завязывающий шарфик неразумной сестренке?!
Ну почему, почему сейчас так страшно и неловко и совсем не так легко и красиво, как
представлялось, когда она думала о нем и о том, как все будет?!
Если будет...
Он целовал ее в шею, за ухом и под волосами, а она все думала про синяк, и ничего не
менялось, и забвение не наступало, а ей так хотелось, чтобы наступило!
Тут он вдруг сообразил, что она боится всерьез. Что она не отвечает ему, трясется и,
кажется, вот-вот сделает или скажет что-то невозможное.
И он остановился. Заставил себя остановиться. Отравленное нутро заныло и стало
корчиться, но он пока контролировал его.
- Лиза, я...
Сказать было нечего. В одурманенную голову лезли всякие идиотства, вроде "не
корысти ради", и еще "иже херувимы", и представлялся мерзкий амурчик с луком. Руку он
забыл у нее на груди, и теперь она наливалась все той же отравленной тяжестью, только в
сто, в тысячу раз сильнее, потому что, отстранившись, он вдруг еще острее почувствовал
Лизу рядом с собой - щеки, шею и грудь, на которой лежала ладонь. Он мечтал тискать и
мять ее, но заставил себя отступить. Пальцы дрогнули осторожным, прощальным движением
- и он убрал руку.
Беда. А он мечтал о победе.
Лиза смотрела на него во все глаза.
Прошло? "Расхотелось", как она и предполагала?! И этот тоже отверг ее?!
- Я ничего не понял, - сказал он. - Я думал, что ты... А на самом деле нет?
- Что нет? - спросила она, ужасаясь собственному голосу и лопатками чувствуя
расстегнутый застиранный лифчик. Он все-таки расстегнул его.
Оказывается, проблема гораздо глубже, чем представлялась вначале, подумал он с
мрачным юмором. Проблема не только в том, что ему нельзя. Проблема еще и в том, что ей
что-то мешает. Себя он преодолел, а ее?
Он одернул на ней водолазку - брат завязал сестренке шарфик - и утешающе погладил
по щеке тыльной стороной ладони. Лиза немедленно почувствовала себя последней
идиоткой.
Белоключевский оценил ситуацию.
Сейчас она пойдет домой, а он, пожалуй, пойдет и повесится в гараже. Какая уж теперь
разница - один или два трупа?
- Извини меня, - сказал он легко и улыбнулся. Эти навыки остались из "прошлой
жизни". Он виртуозно мог изобразить все, что угодно, как великий русский актер Качалов
Василий. - Я все неправильно понял.
Поднял с пола ее куртку, встряхнул и протянул Лизе. В конце концов, видимо,
придется умереть, так и не поцеловавшись с ней как следует!..
Сейчас она пойдет домой, а он до конца прочувствует комизм положения и допьет
виски. Сосулек на крыше полно. Интересно, что с ним станет после литра виски?!
- Дима, я не хотела тебя расстраивать.
Ну, это уже перебор. Расстраивать его она не хотела!..
- О чем разговор? Конечно, не хотела.
Он думал только о том, как бы ему выпроводить ее побыстрее, а потом разобраться с
отравой, которая медленно, но деловито подбиралась по венам к самому сердцу. Разобраться
с отравой и быстро и аккуратно надраться.
Он давным-давно не надирался и не вспоминал о том, что у него есть сердце.
Лиза все смотрела на него. В его незнакомое, каменное лицо, ставшее очень усталым.
...или она ошиблась, и он ее не отвергал? Или он тоже не уверен в себе, как и она сама?
Как узнать?! Как вообще понять, что творится у другого в голове?!
Решиться или нет?
Трусость, вспомнилось ей, худший из человеческих пороков.
Трусость, да.
Если она сейчас скажет ему, пути назад не будет, а он этого даже не поймет. Если
после того, что она скажет, он отправит ее домой, рану будет не зализать.
- Дима.
- Носки можешь оставить на батарее, они все равно мокрые.
Он наклонился и поднял носки. Она вырвала их у него. Они были очень холодные, как
дохлая лягушка.
- Дима, ты все правильно понял. - Он прищурился, ресницы сошлись. - Я просто очень
боюсь, я... уже давно не подпускала никого так близко, понимаешь?
- Не понимаю, - сказал он искренне. - А Гога как же?
- Какой Гога?
- Которому ты должна была немедленно звонить. Искала телефон и стукнулась головой
в дверь.
Он не мог этого видеть, он в кухне сидел, но она же на самом деле стукнулась!
"Он все про меня знает. Этот чужой, большой, взрослый мужчина. Мы едва знакомы, а
он знает про меня все. И как теперь жить?.."
- Я не знаю никакого Гогу, - сердясь, заговорила она, и тут ей пришло в голову, что,
должно быть, он имеет в виду Игоря, но ей было наплевать на Игоря. - Я всегда одна, всю
жизнь, а ты... с тех пор, как ты... И ты подходишь все ближе и ближе, и я не знаю, что со
мной будет, если ты меня тоже отвергнешь!
- Что значит - тоже?
- То и значит!
Господи, не рассказывать же ему сию минуту про школу, Наташку, первую любовь,
вторую любовь и Игоря, который сказал, что "это ее трудности"! Все на свете трудности
были ее, только ее. И больше ничьи.
И никто на свете никогда не чистил ей дорожек!
- Лиза, ты просто устала, - сказал он любезно. - Устала и все перепутала. Это ты
меня, - он запнулся немного, - отвергла. Только что. Вместе со всем моим... напором.
Прошу прощения, если напугал тебя.
- Я?! - поразилась она. - Я тебя не отвергала. Просто у меня... У меня дурацкая майка,
и мне надо в душ. И лифчик с дыркой!..
Он распахнул черные глаза - наконец-то! - и замер. Еще бы рот открыл, ей-богу!
- Что?! - спросила она злобно. - Что?! Он молчал.
- Ты даже не смотришь в мою сторону! - выпалила она ему в лицо. - Ты руку
вытаскиваешь, когда я тебя за нее беру. Когда я подхожу, ты делаешь шаг назад. Не
замечал?!
Он покрутил головой.
- А я замечала! Ты все время меня избегаешь, ты и валандаешься со мной, как будто я
престарелая бабушка или дитя неразумное, а я не бабушка и не дитя!
- Не дитя и не бабушка, - согласился Белоключевский быстро.
- Ты мне букетик сунул и что сказал? - Что?..
- Ты сказал - не грусти! Я не грущу, черт побери!
- Не грустишь?
- Нет, не грущу! Я точно знаю, что мужчины, которым не наплевать, ведут себя
по-другому!..
- Подожди, - попросил он жалобно. - Какие мужчины? Что значит - не наплевать? Как
они себя ведут?
- Не так, как ты! Ты же совсем мной... не интересуешься!
- Интересуюсь. Ты первый человек за много лет, которым я действительно
интересуюсь.
- Я не человек! - крикнула в отчаянии Лиза Арсеньева. - Я женщина! Я тебе не
товарищ по партии Надежда Константиновна Крупская!
Поверх ее волос он посмотрел на дверь. На ней висел календарь за тысяча девятьсот
семьдесят седьмой год, и изображен на нем был Ярославский обком партии. "Должно быть,
волшебное место, - подумал Белоключевский тоскливо. - Всемилостивые апостолы Петр и
Павел, помогите мне!.. Прямо сейчас".
- Что ты пытаешься мне сказать? - С Ярославского обкома он перевел взгляд на Лизу.
Вид у нее был несчастный. - Я тебя умоляю, скажи словами! Из твоих завываний я ничего не
понял. Какая Крупская? Какие мужчины? При чем тут букетик?!
Лиза перевела дух.
Выхода нет. Придется сказать. И именно так, как он просит, - словами.
- Когда ты чистил дорожки, я стояла у окна и думала, как мне затащить тебя в
постель, - мрачно и твердо заявила она. - Я не умею этого делать. Я не знаю как. Я умру от
стыда, если ты не согласишься. Никогда в жизни я ничего подобного не делала, а в кино
показывают, что все бывает не так. Я даже Дуньке позвонила, а она сказала, что ты мне не
подходишь, и мне надо переключиться на более достойный объект. И еще тогда...
- Я соглашусь.
Лиза на секунду онемела.
- Что?
- Дура, - сказал он с такой нежностью, что она вдруг чуть не заревела. - Второй такой
дуры свет не видел. Ей-богу.
И обнял ее, прижал к себе, и потерся щекой о ее макушку, и вытащил у нее мокрые
носки и опять бросил их на пол.
Тикали часы, и вода из крана размеренно капала в чашку.
Они обнимались посреди тесного коридора.
- Что ты выдумала?..
- Я еще сто лет назад решила, что никому не позволю... Что больше никто и никогда
не посмеет меня отвергнуть.
- Ну да.
- А ты совсем не обращал на меня внимания. То есть обращал, но не в этом смысле.
- Ну да.
- И я даже не знаю, кто ты!.. Конечно, ты очень мне помогаешь, и спасибо тебе за это,
но я давно разучилась доверять людям, особенно мужчинам.
- Ну да.
- И еще у меня шов от аппендицита! - выпалила она в отчаянии. - Очень страшный. Я
только в закрытом купальнике хожу, всегда! Операцию сделали давно и очень неудачно! И в
фитнес-центр я никогда не успеваю, и вообще я никакая не фотомодель, понимаешь?
Он решил, что хватит с него этой галиматьи.
Он взял ее за щеки - она моментально и воровато отвела от него глаза, но он уже все
понял и больше ничего не боялся.
Все правильно. Все так и должно быть. Она родилась только для него, именно для него,
он же сразу это знал! И не ошибся.
Он целовал ее глубоко и долго, так, что уж и дышать было почти нельзя, и нечем, и
незачем. Поначалу ему очень хотелось, чтобы она поняла, как сильно ему нужна, и еще, что
она родилась для него и все такое, а потом он об этом позабыл.
Он обо всем позабыл.
Он тысячу лет не спал ни с кем, кто был бы ему так нужен и важен. Он никогда не спал
ни с кем, кто был бы ему так необходим.
Отрава входила в него с каждым вздохом, заполняла пустоту, смешивалась с кровью.
Безумие пройдет, а кровь останется такой, с измененным составом, и именно с этой кровью
придется жить. Если удастся выжить. Если получится.
Он гладил ее ухо, нежное, загоревшееся от ласки, и ее горло с трогательным синяком, и
спину между лопатками, и щеку, и грудь, которая тыкалась ему в ладонь, и ему было жарко и
страшно, что он не дотянет до конца. Не дотерпит. Сгорит.
Она переступила ногами в мягких белых унтах так, чтобы быть к нему еще ближе, и не
слишком уверенно потянула с него свитер, и ее неуверенность смешила, раздражала и
ужасала его.
Неужели она не видит, что может делать с ним все, что угодно, и даже немного
больше? Она разрушила все, что он с таким смиренным терпением создавал для себя целый
год, и не заметила этого! Она отравила его кровь, она запалила этот пожар и еще смеет
трогать его с такой робкой неуверенностью, что он чувствует себя варваром и совратителем
малолетних!
Он содрал с себя свитер, швырнул его куда-то в сторону, потом содрал водолазку с нее
и тоже бросил. Лиза съежилась и как-то попятилась в тень, но он остановил ее, и снова
прижался к ней, и не отпускал, и целовал, и тискал, и трудно дышал, и дрожал, как в ознобе,
хотя жара была невыносимая.
Потом что-то изменилось. Он моментально понял, как если бы она сказала это вслух.
Она перестала отступать, на миг замерла и бросилась в наступление.
Победа. Беда.
Он затолкал ее в ближайшую комнату, залитую лунным светом, где был только старый
холодный кожаный диван с деревянными перильцами, но им было наплевать на диван.
Лиза стащила его джинсы, потом свои и прижалась, и заскулила, и стала быстро и
жадно целовать его куда придется, и он не сразу понял, что она не открывает глаз.
- Посмотри на меня.
- Нет.
- Посмотри на меня.
- Я не могу.
- Посмотри.
Она распахнула глаза и больше уже не закрывала. Все это было ничуть не похоже на
сцену соблазнения. Господи, это было вообще ни на что не похоже!
Как будто они стремились что-то доказать друг другу. Что-то объяснить. Что-то такое,
что иначе объяснить никак невозможно.
Объяснения не пропали даром. Все оказалось гораздо проще, чем представлялось.
Гораздо важнее. Жарче. Серьезней.
Он не оценивал ее исподтишка, он не заметил ее аппендицитного уродства, он понятия
не имел, какой именно на ней был когда-то лифчик, а ее живот казался ему верхом
совершенства.
Он просто изо всех си
...Закладка в соц.сетях
