Жанр: Электронное издание
Step-t10
...й стал! - Аврора горько усмехнулась, покачала головой. - Я
его помню - так ясно... Говорю, что мы все давно уже проехали, что все закончилось. А в
голову мне отчего-то лезет: "Я вас люблю любовью брата, а может быть, еще нежней". Я
в девятом классе в театральной школьной студии Онегина играла. У нас там одни девки
были, ни одного парня. Максим мне что-то говорит, возражает, просит, и тут вдруг у меня
в сумке звонит телефон. Я слышу голос Гусарова и... и все. Точно дежа-вю какое-то,
словно я снова вернулась в тот ужас, в тот дом в Немчиновке и должна слушать, должна
терпеть, как он издевается надо мной, как втаптывает меня в грязь, оскорбляет... - Аврора
закрыла лицо руками.
Колосов подвинул ей бутылку минеральной воды, подождал немного, потом спросил: -
А вы не помните, что ел Студнев?
- Что? - Аврора отняла руки от лица.
- Ну, что он ел в тот вечер, какие блюда пробовал, не заметили? Он же рядом с вами
сидел.
Она недоуменно пожала плечами:
- Ел как все. Там стол ломился от всего. Повара Потехиной великие кулинары. Очень
вкусно готовят. Я бывала в Марокко, могу сравнить. А Максим... он много пил в тот вечер,
вот это я помню. И мне тоже в бокал все время вина подливал, видно, напоить меня хотел,
мальчик... Не вышло вот.
- А он не жаловался вам, что плохо себя чувствует? - спросил Колосов.
- Нет, - ответила Аврора. Взглянула на него и быстро отвела взгляд. И что-то странное
было в этом взгляде. Точно искорка вдруг вспыхнула и погасла.
- И проводить вас домой он тоже не захотел?
- Это я не захотела. Сказала, что это лишнее, что и так все было хорошо, славно... Мы
уехали с Анфисой Берг, можете спросить у нее, проверить. Вызвали такси по телефону. Я
довезла ее домой в Измайлово - нам надо было еще кое-какие дела обсудить по дороге,
потом поехала домой. Точнее, к маме в Текстильщики.
- А в субботу утром, где-то около двенадцати, вы Студневу на мобильный не звонили?
- Нет, я позвонила ему только в понедельник. А что? Почему вы меня об этом
спрашиваете?
- Да так, - ответил Колосов, — просто интересно. Ну, вот, пожалуй, и все... Что ж,
беседа была и полезной, и приятной. Самый последний вопрос, чуть не забыл... Вы этот
ресторан в ближайшее время намерены посещать?
- Ну, не знаю. Возможно, заеду повидаться с Потехиной.
- Ясно. Все понял. - Колосов смотрел на певицу. - А мужа вашего бывшего я вызову на
допрос. Как вы считаете, это надо сделать?
Аврора молчала. Потом сказала:
- Да. Пожалуйста... И как можно скорее. Пусть хотя бы знает, что...
- Что милиция им уже интересуется? - Никита секунду подумал. - А может, так нам
стоит поступить? Оборудовать ваш домашний телефон, у мамы который в квартире,
прослушкой, записью? Если Гусаров снова вам позвонит, начнет угрожать, мы по крайней
мере будем располагать прямыми уликами - пленкой. Хотите?
- Нет, - Аврора даже отмахнулась. - Нет, что вы, я у матери живу, я не знаю даже, как я
ей все это объясню. И потом, это все равно... это ведь не защитит меня от него; Я Гусарова
знаю. Он всегда говорил: для него преград не существует. И это правда. Он не только так
говорит, он и думает именно так.
- Вот мой телефон на всякий случай и телефон нашей дежурной части, - Колосов подал
Авроре листок, - если что - звоните.
Она молча, без особого энтузиазма спрятала листок в сумку.
Никита проводил ее до машины. Пожилой водитель-"частник" сладко кемарил,
откинувшись на подголовник. Аврора села на заднее сиденье его старенького "Вольво".
Колосова в Столбах ждали дела. Аврору дома ждали дети. Она ехала и думала,
перебирала в памяти вопросы, свои ответы. И вот неожиданно перед ее глазами всплыла
яркая картина - та самая, которую она все последние дни так тщательно гнала от себя.
Ослепительно белый кафель, мраморная раковина в туалете ресторана. Она, Аврора,
стоит над этой раковиной, смотрит на воду, льющуюся из крана. Смотрит тупо и
отрешенно, словно не понимает, где находится, не узнает места. А ее телефон валяется
тут же на мраморной столешнице умывальника.
Ах да, она же разговаривала с Гусаровым в туалете. Вышла, выбежала из-за стола, из
зала, ловя на себе их недоуменные, косые, насмешливые взгляды. А потом... А потом она
никак не могла унять дрожь, заставить себя вернуться туда, к ним за стол. Старалась,
собиралась с духом и... Никак не получалось. Страх леденил сердце. А потом... Что же
было потом? Что ей так больно, так щемяще больно и противно вспоминать?
Вот она стоит возле умывальника и смотрит на льющуюся из крана воду. Дверь
открывается, и в туалет сначала заглядывает, а затем и заходит Студнев. Приближается к
ней. Вот его руки уже на ее плечах. Он обнимает ее, она чувствует его дыхание, слышит
его шепот: "Вот ты где прячешься... Какая ты сегодня... Я все смотрел на тебя, весь вечер
только на тебя, не мог наглядеться... Не могу без тебя, не могу жить, Наташенька..."
Его руки сжимают, гладят, ласкают ее тело, расстегивают "молнию" платья на спине,
его губы впиваются в ее обнаженные плечи. Он пытается спустить тоненькие бретельки
ее вечернего платья, обнажить ей грудь. Она чувствует, как он расстегивает "молнию" и
на своих брюках, прижимается к ней, что-то глухо бормоча, приподнимает ее, пытаясь
усадить на холодный мраморный умывальник. Шепчет что-то невнятное, но она слышит
лишь свое полузабытое имя - "Наташка, Наташенька"... Она молча отталкивает от себя его
руки, но он сжимает ее все крепче. Его голос... Она словно слышит его впервые, не узнает,
так же, как и минуту назад голос мужа: "Ну что ты, что? Ну не вырывайся ты, не
отталкивай меня, нам будет хорошо, как всегда было раньше... Да не отталкивай ты меня,
ты, сука!"
Ей не хватает воздуха, рука нашаривает в луже на умывальнике телефон. И она бьет
Студнева им по голове. Не сильно. Не больно. Но он тут же отпускает ее. Он тяжело
дышит. Она видит, она понимает - ему плохо. Недаром сейчас только что на допросе ее
спрашивали об этом - было ли ему плохо? Не жаловался ли он ей? Нет, Студнев ей не
жаловался. Но она видела это своими глазами.
Аврора смотрит в окно машины, отворачивается от шофера, чтобы не показать ему
свои слезы. Вроде бы и причины нет - а они все текут и текут.
Глава 20
И КАЖДЫЙ НА СВОЕМ РАБОЧЕМ МЕСТЕ
После кладбища, как никогда в жизни, Кате хотелось хлеба и зрелищ. Однако ничего не
получилось. С Никитой они расстались у подъезда, и все было как р чеховской пьесе: до
свиданья, до свиданья... Быть может? Ах, нет... Наверное? Нет, лучше не стоит...
Все это даже не заслуживало того, чтобы помнить. Но Катя помнила целых десять
минут. Было чертовски досадно, что слова "я тебе позвоню" пришлось произносить ей
самой. Колосов молчал как рыба. О чем-то думал, весь такой из себя сосредоточенный и
углубленный. В другой раз Катя не обратила бы на это внимания, но в эту субботу было
обидно: как так? Почему?
Когда она в гордом одиночестве ужинала, а телевизор гремел (показывали "Войну и
мир"), нежданно-негаданно позвонила Анфиса Берг.
- Где ты была? - спросила она. - Я тебя весь день сегодня разыскиваю.
- Я была на кладбище, - ответила Катя, следя с замиранием сердца, как раненый князь
Болконский созерцает в туманной дымке Наполеона, объезжающего поле сражения, -
вашу Воробьеву сегодня хоронили.
- А я тоже о ней все время думаю, - призналась Анфиса, - ты повидаться снова со мной
не хочешь?
- Хочу, - сказала Катя.
- Я как раз завтра на натуре работаю. Добрынинскую пощадь знаешь?
- Конечно.
- Давай тогда завтра там и встретимся, напротив "Макдоналдса", - в голосе Анфисы
послышался смех. - Помнишь, ты говорила, что хочешь посмотреть, как я снимаю?
— Во сколько встретимся? - бодро спросила Катя, следя за тем, как на экране дуэлянт и
бретер Долохов чувственно и нагло разглядывает дам в ложах театра.
— Ну, я уже насчет машины договорилась, и освещение мне надо нужное поймать.
Встретимся в пять. Утра. Что, слабо?
-Н-нет, отчего же слабо, - Катя, хотя голос ее звучал не совсем уверенно, как раз в этот
самый миг представляла себя тоже кем-то в гусарском ментике, лихо стреляющимся на
дуэли с обидчиком, - ради вас, прелесть моя, все, что угодно.
— Анфиса, что молчишь? Хочешь что-то спросить еще, нет?
- Ты меня все еще подозреваешь в убийстве Студнева?
- Я о тебе часто думаю, Анфиса.
- Ладно, - Берг вздохнула, - тогда до завтра. Смотри не проспи.
И Катя решила больше ни о чем не думать. Пусть все идет как идет. Самое лучшее в
этот летний субботний одинокий вечер смотреть киноклассику до самого конца: кони,
знамена, кивера, эполеты, ядра, пули, лафеты орудий, свечи, карты на зеленом сукне,
собольи шубы, персидский ковер, дуэльный пистолет на мавританском столике на
волчьей шкуре у русской печки...
Звонок будильника. Сон кончился. Это был только сон...
Кате крупно повезло: прямо у дома на сонной набережной в пятом часу утра в
воскресенье ей попалась патрульная милицейская машина. Катя остановила коллег,
показала свое служебное удостоверение, наврала с три короба, и патрульные, поверив,
великодушно подвезли ее. Они как раз объезжали свой участок Садового кольца.
Анфису Катя увидела... Нет, глазам своим даже не поверила сначала - в кабине
грузовой "аварийки": желтого рыдвана с выдвижной корзиной-лестницей и надписью на
борту "Мосгорэнерго".
- И ты с мигалкой, и я с мигалкой, - объяснила Анфиса. - Блеск! Умничка, что не
опоздала. Вон, гляди, уже почти все готово, смотри, какие декорации.
Катя задрала голову: прямо над ними высился серый дом. Такие дома, похожие на
вздыбленные огромные утюги, строились в Москве в начале тридцатых. Глухую стену
дома, обращенную к Добрынинской площади, закрывал гигантский рекламный плакат
мюзикла "42-я улица".
Анфиса схватила Катю за руку и потащила к "аварийке". На груди ее на ремнях
болтались две фотокамеры с длинными объективами, из карманов жилета торчали
зарядные устройства, дополнительные кассеты, лампы, какие-то коробки, провода.
- Сейчас солнце взойдет, - воскликнула Анфиса, - и начнем! Смотри, эти уже начали!
К дому со стороны Полянки подъехала еще одна грузовая машина: бело-желтая и тоже
с выдвижной корзиной-лестницей. Двое рабочих запрыгнули в корзину и точно на лифте
медленно поехали вверх. Где-то на уровне шестого этажа корзина остановилась, и они
неторопливо и осторожно начали разбирать рекламное панно фрагменту фрагментом.
Анфиса жадно следила за ними, одновременно лихорадочно проверяя и настраивая
свою аппаратуру. И вот из-за "42-й улицы" показался кусок бурой облезлой стены, затем
что-то белое - чья-то гигантская рука, буквы.
- Вот уже лучше, - Анфиса нырнула в кабину, что-то с жаром начала объяснять шоферу.
Рыдван-"аварийка" тронулся с места и вырулил на пустое Садовое кольцо, остановился в
самом центре площади.
Катя видела, как Анфиса выскочила из кабины, вскарабкалась при помощи шофера
сначала в кузов, затем перелезла через железный бортик корзины. Несмотря на всю свою
полноту, двигалась она быстро. Что-то заскрипело, засвистело, и вот допотопная корзина
с Анфисой, на борту поплыла вверх, навстречу лучам восходящего воскресными крышами
солнца.
Катя прислонилась к фонарному столбу - у нее не было слов!
Старый дом-утюг тем временем словно нехотя менялся прямо на глазах: золотисточерные
фрагменты плаката "42-й улицы" спускались рабочими на канатах вниз, в кузов
машины, открывая под собой темно-бордовую, местами сильно облупившуюся краску
девственной стены. Из-под бродвейской рекламы, точно вековая наскальная роспись,
вылезла, проявилась пролетарская агитка: "Мы... строим... коммуни..."
Катя увидела магниевые вспышки: Анфиса со своей верхотуры лихорадочно
фотографировала. Через пустынную площадь (ни одной машины - только зеленые
светофоры) Катя побежала к "аварийке". Анфиса совсем перевесилась через бортик, ловя
нужный ракурс, снимая освещенный пурпурной зарей вновь возникший на старой стене
причудливый плакат: вскинутые в итнернациональном приветствии мускулистые рабочие
длани над взвихренными в бешеном танце стройными ножками бродвейского канкана и
новый, слитный слоган, в котором слова "коммунизм" и "42-я улица" трогательно стояли
рядом.
- Анфиса, осторожнее, не упади, держись за что-нибудь! - смеясь кричала Катя.
- Да я держу-у-усь! - кричала в ответ Анфиса. - Ну что, Катя, круто?
- Огонь-девка, - сказал Кате шофер "аварийки" - пожилой мужик в комбинезоне
"Мосгорэнерго", - я с ней третий раз вот так уж по Москве катаюсь. Ловка... Высоты
совсем не боится, ничего не боится. Моему бы сыну такую бойкую жену! А то нашел себе
- а она только знай аборты, курва, делает. Да по телефону трепется по три часа.
- А сын-то у вас кто? - полюбопытствовала Катя.
- Да военный он у меня. Моряк, - шофер вздохнул. - Ну девка, такая девка... За такой на
край свете можно. И фигура ничего - богатая, литая.
Корзина с Анфисой поехала вниз.
- Ну ты даешь, - сказала Катя, когда приятельница оказалась снова на земле.
- Я давно этот момент стерегла, когда они плакат начнут на доме менять. Забавно
получилось, правда? - Анфиса тяжело дышала. Глаза ее блестели. - Ну, Николай Фомич, -
сказала она шоферу, - спасибо, что и на этот раз не уронили меня.
Шофер улыбнулся и показал ей большой палец.
- Прямо влюбился в тебя дед-то, - шепотом сказала ей Катя, - на край свете, говорит,
пойду. И сына своего чуть ли не сватал. А сын - моряк военный. Может, даже адмирал.
Анфиса мурлыкала что-то себе под нос, собирая, укладывая камеры в чехлы. У нее,
видно, было отличное настроение. "Аварийка" укатила прочь, оставив их на пустой тихой
Добрынинской площади.
- Есть хочу - умираю, - пожаловалась Анфиса, - я сегодня всю ночь не спала, снимки
проявляла. Пошли перекусим, - она кивнула на "Макдоналдс", - он круглосуточный. А что
ты улыбаешься?
- Ничего, так, - Катя мечтательно вздохнула. - Какое утро, а? Молодец, что вытащила
меня. Как тихо. Все спят. Вот дураки! А давай крикнем и всех перебудим, а?
- Я часто по утрам снимаю, особенно летом. В сущности, ведь, Катя, обе мы с тобой
занимаемся не своим, а чисто мужским делом. Я с камерой болтаюсь, ты убийц
разыскиваешь. Не женская это работа, нет, не женская. Тебе муж-то ничего такого не
говорит насчет этого?
- А что?
- Так. Вообще. Тут поесть толком некогда, не то чтобы что-то другое... Ой, как же я
есть хочу! Возьмем кофе, чизбургеры, соус и картошки...
- Я никогда не ем картошку с утра.
- Не будь занудой, - Анфиса обняла Катю за плечи, увлекая в сторону никогда не
спящего "Макдоналдса". - Ну, а что же вчера было на похоронах?
- Да ничего особенного. Грусть, печаль, - ответила Катя, - Мохов твой был, между
прочим,
и повар Сайко тоже. И этот, про которого ты рассказывала - Симонов , Серафим, Такой
странный тип. Вел себя как-то чудно. Слушай, а это действительно правда, что он и
Воробьева... Ну, что он тогда на нее спорил?
- Ну что я тебе врать, что ли, буду? - Анфиса надула губы. - Я же тебе все рассказала,
как было. Надо же, Симочка... Приехал проститься, видно, совесть все же есть. Она,
Воробьева, ведь ребенка ждала. Наверняка это его ребенок. Точно его.
- Ты думаешь? - спросила Катя. - А я вот слышала, что она и Сайко нравилась.
- Не знаю, никогда не замечала, - хмыкнула Анфиса, - вряд ли... Говоришь, и Петька
Мохов вчера тоже там был?
- Да. А почему это тебя удивляет? Он же знал ее брата, их семью.
- Меня он сам что-то в последнее время сильно удивляет, - сказала Анфиса. - Он очень
изменился. Странный тоже стал какой-то. Вчера вечером, между прочим, звонил мне. На
себя не похож - пьяный. А он редко напивается, здоровье бережет. А тут вдруг. Я ничего и
не поняла из того, что он молол. А это он, оказывается, на похоронах так напился.
— Он что-то хотел от тебя?
- Да нет, ничего не хотел. Просто плакал в жилетку, жаловался: как жестока, подла и
несправедлива жизнь.
- К кому несправедлива? К нему? - спросила Катя.
- Да я не поняла. Вроде ко всем, вообще. Петька всегда в глобальных масштабах
мыслит.
- Удивительно, что он стал кулинарным критиком. У него ведь родители ученые. Отец
профессор.
- Вижу, навели вы уже о Петюнечке справки, - хмыкнула Анфиса.
- Навели, - подтвердила Катя.
- А обо мне?
- Ты сама все о себе говоришь.
- А если я не все говорю? Если вру?
- Ну, это дело твое, - Катя вздохнула, - каждый сам выбирает, Анфиса.
- Мерзко, когда убивают знакомых тебе людей.
- Мерзко, - согласилась Катя.
- А помнишь, я тебя все спрашивала: и как вы там ищете этих убийц? Вот дура-то была,
- Анфиса рассмеялась, - что называется, не буди лихо... - Они с Катей входили в
стеклянные двери "Макдоналдса". - Ну что, возьмешь картошку?
- Не буду занудой, заказывай, - ответила Катя. - А скажи... Мохов бывает у своего отца в
лаборатории, ты не в курсе?
- Бывает, и очень часто. И я была пару раз. Обсерватория помещения сдает. Там как раз
часть офисов редакции "Отдыхай с нами" размешается и других изданий. Потом, еще
фотостудия.
- И что же, там в этой обсерватории все перемещаются свободно, нет никакой охраны,
пропускного режима?
- Пропуска есть. А что? А почему ты спрашиваешь?
- Просто интересно.
Анфиса усмехнулась и повлекла ее к стойке, где сияла всеми цветами радуги реклама
комплексного обеда.
К половине десятого вся дневная смена ресторана "Алъ-Магриб" вышла на работу. Все
были на своих рабочих местах, от судомойки до шеф-повара. Однако двери свои для
посетителей ресторан в это воскресенье так и не открыл. Снаружи по-прежнему висела
аккуратная белая табличка "Простите, у нас закрыто".
На кухне царило торжественное безмолвие. Но оба повара - Иван Григорьевич Поляков
и Лев Сайко - занимались каждый своим делом. Поляков открыл стенной шкаф -гхранилище
пряностей, извлек несколько герметично закупоренных стеклянных емкостей:
шафран, кумин, паприка, молотый имбирь, душистый перец.
На разделочном столе стояла бутылка оливкового масла высшей категории. Поляков
посмотрел масло на свет, понюхал, затем взял в руки нож и начал мелко рубить чеснок.
Налил столовую ложку масла в фаянсовую мисочку, добавил чеснок, затем включил
мощный кухонный комбайн, сложив в емкость для смесей нарезанный и замаринованный
со вчерашнего дня перец.
Сайко в это же самое время, повернувшись к Полякову спиной и насвистывая мелодию
"Битлз", энергично сбивал что-то мешалкой в поставленном на слабый огонь сотейнике.
Шеф-повар Поляков был занят приготовлением ариссы - знаменитой приправы
Востока. Повар Сайко готовил кунжутно-медовый сироп для фирменного блюда
ресторана - блинчиков ргаиф.
- Интересно, - Сайко первый прервал тягостное молчание, - и долго все это продлится?
- На той неделе ресторан откроется, - коротко обронил Поляков. Он теперь тоже
энергично и быстро взбивал перечную смесь в миксере, затем добавил еще две столовые
ложки оливкового масла с чесноком и снова включил комбайн.
- Надо будет мастера вызывать, - заметил Сайко, - у вашего агрегата, Иван
Григорьевич, мотор ревет. А у меня с утра голова от шума раскалывается.
- С мотором все в порядке, - бросил Поляков, - на кухонных комбайнах, милейший мой,
шумоизоляторов не ставят. А если у вас так болит голова, Лева, вы могли бы сегодня
просто не приходить.
- Благодарю за заботу о моем здоровье, - откликнулся Сайко.
Обмен фразами был чопорный и вежливый. Но интонация их была просто
непередаваемой. В тихой просторной кухне ресторана, где пахло чесноком, оливковым
маслом и медом, сгущались грозовые тучи.
- Между прочим, откуда такие сведения, что нам разрешат работать? - снова Сайко
первый нарушил паузу. - От Марьи Захаровны?
Поляков молчал. Он аккуратно вылил взбитую смесь в фаянсовую миску, добавил соли,
паприки, кориандра. Затем открыл емкость с тмином. Приправа арисса всегда готовилась
им впрок. Как старое вино, она должна была быть выдержанной и крепкой.
- Так это Марья Захаровна сказала насчет открытия? - повторил Сайко. Он все
колдовал над своим сиропом, упорно не поворачиваясь к шеф-повару лицом. - Что, уже
уладили проблему? Взятку сунула, чтобы отстали?
- Лева, вы хоть изредка думаете, прежде чем говорите? - спросил Поляков.
- А что я такого крамольного сказал? У нас проблемы. А без денег сейчас проблем не
решишь. Отсюда вывод - раз проблема улажена, то, значит... - Сайко элегантным жестом
снял сотейник с огня; - М-да, попали мы в переплет... А, Иван Григорьевич?
- Что? - Поляков осторожно добавлял в свою смесь тмин.
- Попали мы в переплет. Никак я такого не ожидал. Два убийства! - Сайко медленно
повернулся. Голубые глаза его пристально, не мигая, смотрели на Полякова. - Надолго
нам всем запомнится тот пятничный банкет... Ягненок на углях тогда вам особенно
удался, Иван Григорьевич. Да... А этого Студнева, приятеля Авроры... Вы ведь, кажется,
его тоже знали?
- А вас это не касается, Лева. Ни с какой стороны не касается. Вы лучше занимайтесь
своим делом, - сухо откликнулся Поляков.
- Делом? Как раз насчет нашего дела... История одна у меня вышла - просто смех, -
Сайко продолжал пристально смотреть на Полякова, - с девицей я тут познакомился в
клубе. Где конкретно? Да в "Чемпионе". Такая ,красотка. Работает там. Ну, то-се,
потанцевали мы, расплатился я и повез ее в "Бега" - там в гостинице, если на ночь номер
брать - скидки. По пути она меня спрашивает: чем занимаешься, где работаешь, в банке?
А я ей от чистого сердца: повар я, в ресторане блины пеку. Так она... Представляете, Иван
Григорич, она сначала не поверила, а потом разозлилась. Я, говорит, думала - ты крутой.
С тобой перспектива есть, а ты повар. Бабьим Уделом занимаешься, на кухне. А ты
случайно не педик? Так мне и брякнул, представляете? А я вот когда-то одного повара
знал - так от него жена сбежала, - Сайко усмехнулея, смотря прямо в глаза Полякову, - не
вынесла высокой кулинарной атмосферы в доме.
Поляков, низко склонившись к разделочной доске, молча шинковал зелень.
- А этого Студнева я как-то тоже с одной девицей видел, - продолжил Сайко вроде бы
без всякой связи со своей предыдущей историей, - рыженькая такая, как лисичка. Но
красотка! Любые бабки можно отдать, чтобы с такой на выходные куда-нибудь в "Бор"
или в "Гелио-парк" прокатиться... Губа не дура у этого Студнева была. Умел с
девчонками красивыми ладить. Может, за это и поплатился? А, Иван Григорьевич?
- Вы меня спрашиваете? За сиропом лучше следите. Загустеет. Сахар пережжете,
кунжут к стенкам прилипнет, - тихо откликнулся Поляков.
- Не прилипнет. Я работу свою знаю. И готовлю не хуже вас. Я вот только одного не
понимаю, - Сайко выпрямился. Голубые глаза его недобро блеснули, - ну ладно, он,
может, и поплатился за то, что в постели с чужими содержанками прыгать любил. Но
Ленку-то за что? Ленку? Она-то кому дорогу перешла? Какой такой суке мстительной?
- .Вы у меня это спрашиваете, Лева?.- Поляков отложил в сторону нож.
— У вас.
- А почему же у меня?
- А вы же весь такой у нас осведомленный.
- Я не знаю, что вам ответить, Лева. - Поляков снова открыл шкаф с пряностями и
достал мавританский перец - кумбу. Он всегда добавлял щепотку кумбы в ариссу. Это был
его кулинарный секрет. Ведь недаром говорят, что у каждого настоящего повара в
Марокко свой фирменный рецепт этой приправы, - но если хотите, я вам тоже расскажу
одну историю. Я тоже знал одного повара, Лева. Он стажировался на Ближнем Востоке у
одного очень известного мастера. А затем работал сезон в отеле на побережье. Так вот, в
ресторане отеля произошел один неприятный инцидент, как я слышал. И повара этого с
большим скандалом уволили оттуда. Он едва не лишился диплома "ориентальной школы
кулинарии" и лицензии на профессиональную деятельность. А все поэму, что после
одного торжественного обеда в том ресторане скоропостижно скончался клиент. И
причиной его смерти стало отравление. У местной полиции имелись подозрения, что тот
повар...
- Вы все лжете! - бешено рявкнул Сайко. - Я знаю, какие сплетни тут обо мне гуляют!
Только все это бред сивой кобылы...
- А однажды я слышал случайно, как вы рассказывали вот здесь, на кухне, Лене
Воробьевой, смерть которой так сильно вроде бы огорчает, историю о двадцати девяти
принцах Мараккеша, отравленных каким-то негодяем. Вы ведь привезли из Марокко
немало историй, Лева, - Поляков усмехнулся, - и рассказчик вы отменный. А тогда у вас
было такое лицо. Такая экспрессия в пазах. Воробьева, девочка, даже смутилась. Или не
по себе стало. Вы рассказывали ей про отравленные миндальные пирожные с таким
вдохновением... А потом заметили невзначай, что лучше всего, безопаснее... Я это слово,
Лева, запомнил... безопаснее добавить яд не в миндальное тесто, а в острый пряный соус.
И тогда уж точно сдохнут не только бедные принцы, но и...
- Да пошел ты! - Сайко с грохотом отшвырнул мешалку и сотейник. И вышел из кухни.
Горячий кунжутно-медовый сироп лужицей растекал по столу. Поляков обмакнул
палец, попробовал. Сироп был хорош. Но все же в нем чего-то не хватало, возможно,
самого главного.
ПРЯНОСТИ
В "Аль-Магриб" Никита Колосов заехал по пути из Столбов в главк.
Фрунзенская набережная была раскалена как печка, та и безлюдна. Двери "АльМагриба"
были закрыты. Колосову долго пришлось стучать и звонить, пока дверь не
открыл старичок-швейцар. Вежливо укоризненно забормотал: извините, мол, мы сегодня
закрыты, санитарный день.
- Я знаю, что вы закрыты. Я из милиции. Мне нужна Марья Захаровна Потехина, -
сказал Никита.
Тут только швейцар узнал его и в явном замешательстве пропустил внутрь.
- Марья Захаровна? Так, пожалуйста... Во дворе она сейчас, там машина пришла с
продуктами... Проходите - через зал, потом по коридору направо и опять направо, там у
нас дверь во двор... Найдете? Или проводить вас?
- Спасибо, найду. - Никита вошел в знакомый зал: лампы все до единой погашены, зато
ставни на окнах открыты. Солнечный свет так и льется, точно поток, будит сонных
голубей в клетке: але, глаза протрите! Никита вздохнул: нет, все же славное местечко. На
улице сорок градусов в тени, а тут прохлада и благодать. Работает мощный кондицион
...Закладка в соц.сетях
