Жанр: Электронное издание
Tureck13
....
- К черту поддержку! Звонок тут же засекут и доложат Симпсону.
Ехать пришлось с полчаса. Турецкий еще пару раз выглядывал в окно,
пытаясь понять, где они находятся, но потом его окончательно скрутило. От
вони и тряски перед глазами поплыли круги, он забился в угол, стараясь
думать не о морской болезни, а о том, как группироваться, чтобы смягчать
удары при толчках.
Когда водитель заглушил двигатель, Турецкий почувствовал, что не в
силах оставаться в кузове больше ни секунды - вывалился на землю, послав
про себя сто раз Реддвея с его конспирацией. Самому Реддвею, похоже, было
не лучше.
- Где мы? - спросил Турецкий у подошедшего подполковника, опираясь на
всякий случай о кузов.
- В Серебряном Бору. Ваш клиент вышел из машины. Стоит курит.
- Где?!
- Там, - подполковник неопределенно махнул рукой, - за углом. Ну все!
Я больше не могу с вами кататься! У меня приказ. Прошу прощения, что не
предупредил: в будке разлили растворитель. - Не дожидаясь благодарности
Турецкого, он залез в кабину и укатил.
Пока они тряслись в фургоне, гроза прекратилась, дождь ослаб, тучи
поредели, из черных стали серыми, ветер полностью стих и сгустился туман.
Видимость метров двести, прикинул Турецкий, скоро солнце зайдет - минут
через пятнадцать - двадцать, потом станет темно, как у негра в заднице.
- Симпсон где? - прохрипел Реддвей.
Он отчаянно попытался прийти в себя: подпрыгнул пару раз, зажав
сложенный зонт между ног и обдав Турецкого грязью, запрокинул голову,
подставив лицо под холодные капли, и сделал руками несколько плавательных
движений.
Турецкий ничего не ответил, повертел головой, надеясь, что это уймет
тошноту и рассеет пелену перед глазами. Не помогло. Зато он разглядел на
ближайшем доме название улицы: "4-я линия Хорошевского Серебряного Бора". И
тут его осенило:
- Я знаю, с кем Симпсон собирается встретиться! - Он схватил Реддвея
за рукав: - С Романовым!
- Романов здесь живет? - Реддвей сразу оживился. - Где его дом? Ты
сориентировался?
- Да вроде сориентировался. До дома Романова около километра через
парк.
- А почему Симпсон не подъехал прямо к дому? - пробурчал Реддвей себе
под нос. - Нас заметил?
Турецкий на нетвердых ногах, держась за ограду, добрался до угла.
"Форд" Симпсона стоял примерно в сотне метров от них, вокруг - никого, ни
машин, ни прохожих, сам Симпсон удалялся прогулочным шагом. Прежде чем
скрыться в тумане, он свернул с шоссе на тропинку.
- Выписывает крюк, - Турецкий обернулся к подтянувшемуся Реддвею, - за
ним должен кто-то наблюдать из романовской охраны: проверить, нет ли
"хвоста". Что будем делать?
- Мы можем подойти к дому Романова вплотную?
- Издеваешься?! Там охрана круче, чем в американском посольстве. А по
случаю визита Симпсона будет еще усилена.
- Мы должны убедиться, что он идет именно к Романову, - заявил Реддвей
после двухсекундного раздумья. - Может, у него здесь встреча с агентом?
Место подходящее - достаточно глухое.
С агентом, как же, подумал Турецкий, с марсианами! В сто раз проще
встретиться в каком-нибудь людном месте, в сортире.
Реддвей нетерпеливо потеребил его за плечо:
- Если он пошел к Романову, мы можем его опередить?
- Пошевелимся - сможем.
Пригнувшись, они пересекли шоссе и рванули, не разбирая дороги, через
заросли акации, затем через сосновую рощу и снова через кусты. Голова у
Турецкого все еще кружилась. Реддвей старался не отставать, трусил сзади,
сопя, как поршневой насос, хотя обычно бегал гораздо лучше, несмотря на
свои габариты.
- Надо выбраться к реке, - выдохнул Турецкий, оборачиваясь на бегу, -
к рыбацким мосткам, там дорога к дому Романова, а если Симпсона ждет
агент - все равно там.
- Это оно? - спросил Реддвей через несколько минут, догнав из
последних сил Турецкого и ткнув пальцем в сторону деревянного помоста,
уходившего в камыши и в туман - над рекой он был такой плотный, что воды не
было видно вовсе, слышался только слабый плеск.
- Вроде бы. - Турецкий огляделся в поисках укрытия. - Видишь забор и
дорогу вдоль него? По идее здесь должен пройти Симпсон. Мы его опередили
минут на пять.
Реддвей тоже осмотрелся, изучая диспозицию.
- Ну и дрянь была в этой машине, до сих пор в себя не приду... Надо
спрятаться за той... как это... халабудой! Иди первый, я на всякий случай
прикрываю. - Он жестом фокусника запустил руку глубоко за пазуху и выудил
оттуда, придерживая двумя пальцами за рукоятку, пистолет. - На рынке
купил, - пояснил он в ответ на немое недоумение Турецкого. - Шутка. Одолжил
в посольстве.
Турецкий присмотрелся: руины, прельстившие Реддвея, были сплошь
окружены кустами шиповника, представлявшими, возможно, серьезную преграду,
к тому же ухудшавшими обзор. Но спрятаться больше действительно было негде,
не нырять же в воду с тростинкой во рту. Турецкий в нерешительности
потоптался на месте, глядя на свои измазанные глиной брюки и порванный
плащ... Какого черта мы этим занимаемся! Какого черта я вообще взял с собой
пистолет?! Он с раздражением сдернул его с предохранителя, ткнул Реддвею
меркуловский зонт, сунул левую руку в карман, а пистолет прикрыл полой
плаща.
Через шиповник пришлось продираться напролом. Турецкий дорвал плащ и
сильно расцарапал правую ладонь. Пистолет сразу стал скользким от крови,
рука задубела от холода и сырости. Он махнул Реддвею. Реддвей, балансируя
зонтом и смешно задирая ноги, стараясь приминать кусты, след в след
преодолел тот же самый маршрут.
- Держи! - протянул он Турецкому переходящий меркуловский зонт.
Но Турецкий не взял его, он услыхал сзади какой-то инородный звук:
слабый с едва различимым металлическим тембром. Это был не треск камыша или
сломанной ветки, а скорее щелчок затвора, приглушенный многими слоями
одежды и шумом дождя. Однако исходил он со стороны противоположной той,
откуда должен был появиться Симпсон.
- Падай! - шепнул Турецкий Реддвею и сам мгновенно распластался в
мокрой траве, затем резко перевернулся на спину, держа пистолет наготове и
пытаясь рассмотреть того, кто издал этот звук.
Из-за тумана и надвигающейся темноты видимость сократилась метров до
семидесяти - восьмидесяти. Турецкий ощущал, что человек ближе - максимум в
двадцати шагах, но лежа он ничего не видел, кроме куста шиповника прямо
перед собой и немного дальше покосившейся бревенчатой стены. Реддвей отполз
в сторону, насколько позволяли заросли: снова продираться сквозь них с
треском значило сразу себя обнаружить.
Минута прошла в абсолютной тишине, и следующая тоже, и еще одна.
Турецкий начал сомневаться: вдруг это была рыба? Если ей взбрело в голову
плескаться в таком тумане, один черт знает, какой получится звук. Может,
как раз металлический! Симпсона должен был встречать кто-то из людей
Романова, но не здесь же, черт его подери, - ближе к дороге! Они что,
расставили дозоры и секреты через каждые сто метров? Бред какой-то. Все,
что говорил Реддвей про встречу с агентом, конечно, полная чушь. Или
невероятное совпадение. А у шпионов совпадений не бывает.
Турецкий подал знак Реддвею, что будет следить за дорогой: надо не
упустить Симпсона, а Реддвей соответственно пусть прикрывает его тыл. Очень
осторожно он перевернулся на живот, переложил пистолет в левую руку -
правая окончательно онемела, и в этот момент раздались три выстрела. Пули
прошли рядом, одна пробила полу плаща. Стрелявший его не видел, бил наугад,
ориентируясь на шум. Стрельба велась из оружия с глушителем, примерно с
двадцати шагов. С того самого места, где, по предположению Турецкого,
находился источник непонятного звука.
Турецкий откатился, сделал два выстрела в ответ и в несколько прыжков,
тараня кусты и не заботясь о скрытности перемещения, сменил позицию -
укрылся за бревенчатой стеной. Теперь по законам тактики Реддвей должен был
аккуратно, ползком, не высовываясь обойти нападавшего сзади, пока Турецкий
отвлекает его из укрытия. Турецкий свою часть задачи выполнил - трижды с
промежутком в несколько секунд выстрелил в темноту. Попасть он не надеялся:
неприятеля не видно, правая рука совсем не слушалась, поэтому пистолет
приходилось держать в левой, тоже основательно замерзшей, а левой рукой он
и с ложкой управлялся неуверенно. Противник огрызнулся, пуля впилась в
доски в полуметре над головой у Турецкого. Он по-прежнему был совсем рядом.
Дрянь дело, подумал Турецкий, вспомнив про Симпсона и телохранителя
(телохранителей?) Романова. Стрельбу они не могли не услышать, по крайней
мере его выстрелы. Джеффри, тот дал деру - стопроцентно, а романовский
мальчик с наганчиком наверняка вызвал подкрепление. Звонить по мобильному
Грязнову и требовать подмоги - поздно, не успеет уже никакая подмога. Пока
не обложили, нужно давать задний ход, и, возможно, вплавь.
Турецкий еще раз выстрелил, и тут Реддвей сделал невероятное, то, чего
не могли ожидать ни Турецкий, ни их противник, - поднялся в полный рост,
высадил сразу пол-обоймы и метнул в том же направлении зонт как копье.
По-видимому, он стрелял прицельно, но все равно не попал. Как и Турецкий,
Реддвей был явно не в форме, поэтому и решился на столь рискованный ход.
Тем не менее враг запаниковал, сорвался с места и, петляя как заяц,
бросился вдоль берега. Турецкий на мгновение опешил: это был Симпсон!
Он выстрелил, обернувшись на бегу, Реддвей пальнул ему вслед для
острастки, Турецкий поддержал. Невероятно, но по крайней мере один из
выстрелов достиг цели! Или нет? Симпсон был уже на границе видимости, он с
размаху плюхнулся на землю и застыл, неестественно вывернув голову назад,
лишь через несколько секунд после того, как Турецкий и Реддвей стреляли
последний раз.
Турецкий подбежал к нему.
- В яблочко! - констатировал он, бегло осмотрев тело. - Прямо в
сердце, навылет.
Реддвей торопливо обшарил карманы. Кроме паспорта, водительских прав и
мобильного телефона, у Джеффри ничего не было.
Где-то в тумане по направлению к особняку Романова послышался топот и
собачий лай.
- Уходим! - Турецкий шагнул в камыши, ничего не видя под ногами, сразу
увяз по колено в илистом дне и неловко, боком плюхнулся в воду.
Черный. 15 сентября, 18.10
Романов согласился Черного принять, подошел к телефону (кто не
знает, - не удивится, а Черный знал прекрасно: это все равно что в Кремль
позвонить: "Здрасте, я Ляпкин-Тяпкин!" - а из Кремля отвечают: "Секундочку!
Соединяем с президентом"), сразу узнал: "Наш американский литератор!" - и
более того, что уже окончательно сбило Черного с толку, обрадовался прямо
как родному:
- Ох... Приезжайте, Порфирий Рудольфович, сижу, как Тортилла на своем
болоте.
Даже имя-отчество вспомнил. Страшная мысль промелькнула у Черного: и
он тоже в заговоре! Черт, все, все против него в сговоре. На кого ставить?!
А ставить на кого-то надо, иначе скоро прикончат - удивительно, что до сих
пор не чпокнули. Наверное, не могут решить, как с ним сподручней
разделаться...
Вся семья в сговоре против таракана, загнали в угол и обсуждают, что
делать дальше: раздавить тапком, прихлопнуть мухобойкой или пшикнуть
дихлофосом...
Он, отпихнув кое-как сомнения относительно собственной безопасности,
вскочил в джип.
Погода стояла сырая и мерзкая, гроза ходила кругами вокруг города, то
утихая, то снова набираясь сил, а вдоль Москвы-реки и по всему Серебряному
Бору висел отвратительно-серый туман, от чего, по-видимому, проистекала
романовская меланхолия. Сам Романов изволил бриться. Около него суетился
ископаемый реликт - маленький лысенький сгорбленный столетний цирюльник с
опасной бритвой, ножницами, доставшимися ему, наверное, в наследство от
прадеда, нещадно кромсавшего ими боярские бороды по велению Петра I, и
баллончиком суперсовременного геля для бритья. Романов поминутно болезненно
морщился.
Священнодействие, совершавшееся в полном молчании, заняло около
четверти часа, потом старичок почтительно удалился. С его исчезновением
исчезло и страдальческое выражение с лица хозяина, он зарумянился,
заулыбался, как деревенская красавица, спешащая на свидание, и первым завел
беседу.
- Скажите, Порфирий Рудольфович, с чего вы начинаете работу над новой
книгой?
Здравствуйте, дачники! Приехали. Черный заерзал в кресле, заранее
ужаснувшись предстоящему разговору. Значит, Романов задумал нетленное
произведение и, мучимый творческими сомнениями, желает спросить совета у
профессионала. Дело швах, мать его. Вон как щечки раскраснелись.
- Ну... Видите ли, Витольд Осипович... - Черный сделал вид, что
поставлен в тупик масштабностью вопроса, соображая, как бы побыстрее и
повежливей сменить тему. Эврика! Нужно самому взять Романова в соавторы!
Нет, в соавторы он, пожалуй, не пойдет, да и бестактно делать такое
предложение начинающему автору, тогда - в консультанты! Важно, чтобы имя
стояло на титульном листе. А такое имя - это щит, броня, мать его! - Видите
ли, - он с глубокомысленным видом развел руками, - смотря какого рода
книга.
- Книга, Порфирий Рудольфович, она женского рода, - глядя куда-то
поверх Черного и продолжая лучезарно улыбаться, вдохновенно произнес
Романов, - а читатель - мужского, независимо от пола, ибо постигает текст
посредством логического, то есть мужского начала. Процесс чтения же - не
что иное, как соитие, которое ведет либо к взаимному удовлетворению
страсти, либо к взаимному разочарованию, либо к иным известным вам из
жизненного опыта результатам.
Так вот оно что, вот почему Романов столь охотно его принял!
Обыкновенное землетрясение в мозгах, случающееся с русскими регулярно и без
всякого повода, а в данном случае еще и дерьмовая погода поспособствовала.
Пришли в движение глубинные пласты загадочной русской души, на поверхности
образовались трещины, в которые хлынула ее расплавленная сущность: черная
достоевщина (каламбур, надо же!), стремление к самообману и главное
богатство национальных подчерепных недр - неукротимая тяга к словоблудию.
Черный кивнул, делая вид, что воспринимает слова Романова всерьез.
- Нечто похожее утверждает Джонатан Каллер: текст - это девственница,
hymen, а чтение - women, то есть особа во всеоружии сексуальной
виртуозности. Я же полагаю, что не существует текста, в смысле "текста
вообще", равно как и "читателя вообще", тем более не существует "чтения
вообще", и уже полная бессмыслица - искать у этих несуществующих субстанций
половые признаки.
Романов скользнул по нему взглядом, не задержался, снова отвел его
куда-то вверх и погрозил пальцем. Как в зеркало смотрит! Видит только свое
отражение.
- Я чувствую, куда вы клоните. Ох... Скажете, что не существует ни
начала, ни конца, и вообще ничего не существует. А если существует, то где?
Спросите, кресло, на котором вы сидите, где существует? - Он мягко склонил
голову набок. - У вас под задницей, Порфирий Рудольфович! Знаете, за кем
всегда последнее слово в подобных дискуссиях?! За тем, кто может проделать
над оппонентом разнообразные опыты. Например, переместить вас в
несуществующем кресле в несуществующую Москву-реку. Ох... Вот и вся
дискуссия. - Он сделал легкий победный жест рукой. - Так с кем вы согласны,
Порфирий Рудольфович, со мной или с господином Черным?
- Мы еще не выслушали мнение господина Черного.
Осторожней, мать твою, Порфирий! А то и вправду прикажет окунуть, с
него станется.
- Так с кем вы согласны, - повторил Романов, - со мной или с
господином Черным?!
- Но ведь Черный с вами согласен, Витольд Осипович!
Романов перестал улыбаться и уставился прямо в глаза, как будто хотел
загипнотизировать и проглотить. От его взгляда заныло в висках и захотелось
выпить. Потом вспомнился такой же взгляд Симпсона, и выпить захотелось еще
сильнее.
- Хотите саке, Порфирий Рудольфович? - спросил хозяин, скривив губы.
- Но откуда...
- Я все знаю в этой стране!!! - Романов подался вперед, потрясая в
воздухе сжатым до окостенения кулаком. Голос его почти захлебнулся. - Про
всех!!!
Черный почувствовал, что едкий соленый пот затекает под веки, но он не
в силах даже моргнуть, и если Романов через секунду не отведет глаз, а
через две не подадут выпить, то с ним случится припадок.
- Саке Порфирию Рудольфовичу! - торжественно произнес Романов,
прочитав его мысли, и расслабленно отвалился в кресле.
Саке было приготовлено неправильно, но Черный выпил с удовольствием, а
на лице изобразил полнейший восторг. Романов благодушно выслушал его лесть
про "божественный напиток" и про "тонкого ценителя", дал выговориться, не
перебивая, и, только когда он иссяк, скромно спросил:
- Так с чего вы начинаете работу над новой книгой, Порфирий
Рудольфович?
Черный, наступая на горло собственной песне, ответил, аккуратно
подбирая слова:
- Я в этом смысле неоригинален - беседую со знающими людьми, и не
только вначале. А, например, один мой коллега, известный в Москве
клипмейкер, - доверительно улыбнулся, только не переиграть бы, - хотя,
между нами говоря, он изрядно туповат и страдает синдромом чистого листа,
вот он начинает писать так: "Первая строчка уже написана. Вторая строчка
уже написана. Я уже давно пишу..."
Романов поощрительно покачал головой:
- Ох...
- А с точки зрения чисто технической существуют два конструктивных
подхода. Либо вы составляете список, озаглавливаете его "Не забыть!" и по
мере работы вычеркиваете пункты, вошедшие в текст. В таком случае придется
писать последовательно, главу за главой и постоянно работать над сюжетом.
Либо вы составляете поэпизодный план: заранее расписываете все коллизии,
мотивировки поступков персонажей, определяете временные рамки, тогда можно
начинать с какого угодно места.
- А-а, чертеж жизни... для начала эскиз. Ну что же, это верно.
- Простите за профессиональное любопытство, Витольд Осипович, -
спросил Черный елейным голосом, несомненно приятным уху Романова, - о чем
будет ваша книга?
Сам себе он был отвратителен до тошноты. Чтобы побороть спазмы, налил
еще саке и проглотил залпом, как микстуру.
- Это пока еще так зыбко... Ох... Романтический период, все кажется
настолько интересным, постоянно тянет забавно писать ни о чем. Но я слишком
ценю свое время. - Романов закатил глаза. - Это будет нечто сродни катренам
Нострадамуса. Не на двести лет вперед, нет! Так далеко я не заглядываю в
будущее. Я хочу записать то, что вижу, сделать научное прорицание. Развитие
событий многовариантно, в духе современной квантовой физики... Многомировая
концепция, слыхали? Результат опыта не определен, каждый из возможных
вариантов реализуется в одном из постоянно расходящихся миров. Вопрос, в
какой из них попадет наблюдатель. Россия сдает экзамен, или ее оставляют на
второй год.
- Витольд Осипович! - Черный решился.
Если упустить момент, на Романова накатит очередная философская волна
и может уже не схлынуть, тогда он слова не позволит вставить.
- Надеюсь, вы не сочтете меня сплетником. Обращаюсь к вам, как
писатель к писателю, меня интересует один деликатный вопрос: истинные
отношения между Митиной и неким Кулиничем. Кроме вас, никто не способен на
него ответить. У меня, понимаете, издательство... сроки поджимают, а я
маюсь с последней главой, ненатурально получается. Сухо и нежизненно,
знаете ли.
- А вы, - Романов игриво погрозил пальцем, - ох... Вы пройдоха,
Порфирий Рудольфович! Митина... Митина - удивительная женщина! Она - черная
вдова, вам стоит остерегаться ее, а не Сережу. Сережа - с головой погряз в
деньгах. Это ее вина. Она заставила его осознать свой талант, из-за нее он
сел, из-за нее он возвысился, из-за нее он и погибнет когда-нибудь. Она
тоже считает себя финансовым гением. Но ее гений в другом, бизнес не
сильнейшая ее сторона. - Романов снова уперся в него взглядом удава, отчего
у Черного на лбу моментально выступил пот. - Если бы вы знали, как она меня
замучила своими ГКО! Играется... Составляет протекции - помогает выбивать
долги из российского правительства. Ей это льстит. А кто в Центробанке и
Минфине станет с ней разговаривать без моей протекции?! Ох... - Романов
сделал долгую паузу и вдруг оживился: неожиданная идея взыграла у него в
голове. - Послушайте, Порфирий Рудольфович! Бросайте вы, к чертовой
бабушке, Чеботарева! Степе нужен имиджмейкер, как коню фрак. Сережа -
совсем другое дело, он человек новой формации, ему необходимо основательно
поправить репутацию. Он вырос из своих воровских штанишек. С его тягой к
общественной деятельности давно пора в политику, а он стесняется, прячется
по темным углам. Масонство это, ох... Совершенно не его стиль! Вы должны им
заняться.
- Но! - Черный попытался возразить и тут же прикусил язык. Надо
подумать, что страшнее: столкнуться с Кулиничем лицом к лицу или
отговориться от сотрудничества, дав тем самым понять, что знаешь про него
нечто такое, чего лучше бы не знать. Ну решайся, мать его!
- Оставьте, Порфирий Рудольфович! - Романов привычно махнул рукой, не
дождавшись членораздельного возражения. - Оставьте! Какие могут быть "но"
при нашей жизни. Вы о душе забеспокоились? Кулинич - бандит? Чушь! Если бы
вас пригласили работать в Белый дом, вы бы отказались? А там сидят куда
большие бандиты. Задумайтесь, президент ваш устроил войну в Югославии, не
говоря уже о прочих шалостях, угробил несколько тысяч человек,
государственные миллиарды пустил на ветер ради каких-то очень
неопределенных, но очень корыстных интересов. Но его вы не считаете
бандитом. Почему? Только потому, что об этом не написано в "Нью-Йорк
таймс", а написано там, что бандит - Сережа? Бросьте, Порфирий Рудольфович!
Вы же человек прожженный, не прикидывайтесь невинным младенцем!
Романов набрал номер на сотовом телефоне, мягко прикасаясь мизинцем к
кнопкам, как будто гладил ручного зверька (Черный сразу вспомнил Билла).
Поздоровался, несколько минут то ли слушал, то ли ждал, понять по лицу было
невозможно, не лицо - маска Чеширского Кота.
- Нужно заботиться об имидже, Сережа, - сказал он назидательно после
пятиминутного молчания. - Черный Порфирий Рудольфович. - И он протянул
Черному телефон.
- Черный, значит... - протянул человек на том конце, голос, по крайней
мере, был самый обыкновенный, заурядный. - Так у вас есть планы на мой
имидж?
Турецкий. 15 сентября, 20.35
Плыть пришлось около десяти минут. Сразу пересечь рукав Москвы-реки
Турецкий не решился, едва ступив в воду, почему-то вспомнил про Чапаева и
поплыл вдоль берега. На берегу суетились люди Романова: над водой их голоса
разносились на несколько сотен метров, было слышно, как они наткнулись на
труп Симпсона и взялись прочесывать окрестности. В итоге не осталось
другого выхода, кроме как развернуться и плыть к противоположному берегу.
Под конец Турецкий даже согрелся, а возможно - окончательно замерз и
утратил чувствительность к холоду.
Вышли в Крылатском. Еще около километра топали до телефона-автомата -
против того, чтобы воспользоваться сотовым, Реддвей возражал категорически.
Ко всему прочему у него начались судороги в коленях, и он плелся в час по
чайной ложке, пыхтя, как хромой на все четыре ноги слон, даже коньяк не
помогал, последние метры Турецкому пришлось буквально тащить его на себе.
- Значит, так, - сказал Реддвей, отбивая зубами чечетку и сам себе
аплодируя, - я все обдумал. Будем настаивать на следующей версии: Джеффри
сообщил мне, что за ним следят и нам втроем необходимо встретиться обсудить
сложившуюся ситуацию в безопасном месте - в Серебряном Бору, напротив
Крылатского, около рыбацких мостков. Я должен был уйти с заседания
аудиторской комиссии за полчаса до конца, проверить, нет ли за мной
"хвоста", встретиться с тобой, тормознуть частника (не такси, таксиста
впоследствии легко разыскать), дождаться, когда выйдет Джеффри, и ехать
следом. Если по дороге мы заметим, что за ним едет кто-то еще, то должны
слезть, не доезжая до Серебряного Бора. Джеффри оставляет машину примерно в
километре от места встречи и ждет нас десять минут, если мы не появляемся,
значит, заметили слежку, в этом случае он к машине не возвращается - уходит
пешком. План нарушился из-за сильного дождя: во-первых, ты опоздал,
во-вторых, мы не смогли поймать частника, поэтому остановили единственную
проезжавшую мимо машину - военную. "Хвоста" мы не заметили, в Серебряном
Бору шли к месту встречи, как и было обусловлено, не следом за Джеффри, а
другой дорогой. Да, в военной машине мы ехали в кузове, нас укачало,
поэтому мы долго приходили в себя, а потом были вынуждены бежать через лес,
чтобы не опоздать. В условленной точке мы нарвались на засаду. Перестрелку
описываем один к одному. А скрылись с места происшествия потому, что
услышали, как приближается группа людей, - возможно, сообщников убийцы
Джеффри. Таким образом, можно объяснить все: и почему мы попросили этого
военного ехать за Джеффри, и характер наших следов.
Турецкий еще
...Закладка в соц.сетях
